http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Дождливым вечером. В родном краю Печать Email

Антон Лукин



Антон Лукин. 30 лет. Живет в селе Дивеево Нижегородской области. Автор 9 книг прозы. Член Союза Писателей России.

Печатался в периодических изданиях: «Наш современник», «Молодая гвардия», «Север», «Дальний восток», «Южная звезда», «Огни Кузбасса», «Огни над Бией», «Литературная учеба», «Алтай», «Литературная газета», «День литературы», «Московский литератор» и др. В 2012 году стал лауреатом премии им. Андрея Платонова «Умное сердце» (рассказ «Жених из райцентра»).

В 2012 году стал дипломантом Всероссийской премии «Золотой Дельвиг» (книга «Самый сильный в школе»). Гран-призер литературного конкурса «Хрустальный родник» 2014г. (г. Орёл). Лонг-листер премии «Ясная поляна» 2014г. Финалист Южно-уральской литературной премии 2015 г. (Челябинск).


ДОЖДЛИВЫМ ВЕЧЕРОМ

 

Панкратий Егорович лежал на печи и тихонько постанывал. Иногда завывал в голос, когда на него подолгу не обращали внимания. Маленький, щупленький, в свои семьдесят лет выглядел хило, неважно – но силы в нем были.

Со старухой еще держали скотину. Корову, правда, уже лет десять, как продали – тяжело было справляться. Но коза имелась.

Еще Панкратий Егорович держал кур и очень любил своего разноцветного красавца-петуха. Стоило тому только расправить крылья, выпятить грудь и важно поквокать, как куры-дурехи тут же бежали к нему. Панкратий Егорович поправлял кепку и, прищурив глаз, улыбался:

– Заставишь мою старуху так же драпать. Щас!

По вечерам у Панкратия Егоровича прихватывало ногу. Еще в юности настудил.

Теперь, лежа на печи, укрывшись полушубком, пытался отогреть. Да разве теперь отогреешь? К постоянным легким болям старик уже привык и по вечерам, взобравшись на печь, тихонько начинал постанывать. Но случалось, хотя и не часто, что ногу ломило невыносимо, тогда тот бранил ее, окаянную.

Старуха натирала самогоном и медом ногу, обматывала полотенцем, плескала немного в кружку и давала старику. Тот выпивал, быстро хмелел и засыпал.

Сегодня, как обычно, Панкратий Егорович лежал на печи, укутав ноги полушубком, и поглядывал в окно.

Шел дождь, на улице было хмуро и сыро – и на душе как-то тоже становилось тоскливо.

Старуха его, Августина Серафимовна, сидела на кровати и, склонившись, ловко работая спицами, что-то вязала.

Внук Степка сидел рядом за столом и читал книгу. Страсть как любил читать. Приехал погостить к деду с бабкой на лето и прихватил с собою целый ворох книг. Мальчишка в двенадцать лет был не по годам умен, и Панкратию Егоровичу иной раз нравилось того слушать.

Старик снова закряхтел, застонал в голос. Хотел, чтобы на него обратили внимание. На него обратили.

– Сильно болит? – спросил Степка.

– Ишо как, – старик был рад, что его заметили.

– Давно бы в район съездил с кем-нибудь, в больницу, глядишь, и вылечили бы ногу-то, – посоветовал внук.

– Как же, вылечат там. Дождесся.

– Отчего же не вылечат? Поди, не глупые люди работают. Может, на процедуры какие прогревательные направили бы или мазь какую-нибудь выписали.

– Мазь… Что мне их мазь. Мне вон старуха самогоночкой натрет ногу-то, вот те и лекарство. Лучше всех ваших мазей, – старик посмотрел на супругу. – А ежели немного и внутрь плеснуть, то вообще никакая зараза не пристанет.

Августина Серафимовна пропустила мимо ушей реплику больного.

Панкратий Егорович понял, что самогона ему сегодня не нальют.

Не сказать, чтобы он частенько выпивал, но в такую вот дрянную погоду, когда на душе тоскливо и одиноко, перед сном грядущим кружечку бы пригубил.

– Папка мой вон тоже всю зиму с зубом мучился. И домучился. Весной пошел в больницу – вырвали. А гляди, сразу обратился бы – поставили бы пломбу и зубик цел.

– Зюбик, – протянул старик. – Зубов – их вон скока. Один вырвешь и не заметишь. А у меня ног всего одна пара. Оттяпают по колено ишо.

– Ну тебя, – Степка махнул рукой и взялся снова за книгу. – Глупость какую-то молотишь.

Панкратию Егоровичу стало даже обидно, что от него отмахнулись, как от непутевого. И чтобы сгладить вину, он решил сменить тему. Разговаривать ему хотелось. За беседой было не так тоскливо.

– Чаво это ты там все читаешь? – обратился он к внуку.

– Роман.

– Про любовь, что ли?

– Ну, можно и так сказать.

– Мал ишо про любовь-то читать...

– Ты чаво это языком-то завертел, как собака хвостом, – оборвала его старуха. – Не слушай его, Степочка, дурака старого. Не слушай.

Панкратий Егорович заулыбался, засиял весь. Лег на спину, широкой ладонью потер губы, не переставая улыбаться. Степан, догадавшись, что дед собирался смолоть очередную глупость, отвернулся к окну.

Старику надоело лежать на спине – стало тошно, и он снова повернулся на левый бок.

– Ты вот книг стока набрал с собой, неужто все прочтешь? – Панкратий Егорович глянул на внука, тот и ухом не повел. – Чаво молчишь?

– Не мешай.

– Было бы чаму мешать, – старик покашлял в ладонь. – Это, конечно, не картошку окучить, да травы накосить.

Степан посмотрел на деда. Работать Степка и впрямь не любил. Не за этим приехал в деревню. И постоянно увиливал от работы. То с ребятишками на реку убежит, то на сушилах с книгой затаится.

– Что же, по-твоему, и читать вовсе не нужно?

– А чаво их читать-то?

– Чтобы дремучим не быть.

– Батюшки, – захорохорился дед. – Я вот до своих годков дожил не читамши и ничаво – как видишь, живой.

– А Шекспира знаешь?

– Чаво?

– А Чехова, Пушкина?

– Это который с кудрями был? – старик призадумался. – Знаю, конечно. Что я, по-твоему, совсем, что ли, неуч. Он еще сам себе памятник смастерил.

– Да не смастерил, а воздвиг. И не из бронзы, а нерукотворный.

– Эт как?

– Читать для этого нужно, чтобы знать. Вот как!

Августина Серафимовна улыбнулась. Ее радовало, что внук у ней – смышленый малый, идет в ногу со временем. В отличие от деда, она никогда не препятствовала, чтобы тот читал. Грядки она и сама польет, чего мальчонку зря тревожить.

Панкратий Егорович призадумался, почесал лысину, снова перевернулся на спину, тяжело вздохнул.

– Завтра забором будем заниматься.

– С кем? – Степка оторвался от книги.

– Ясно дело с кем. Будем старую рухлядь разбирать да за баней складывать.

– Не такая уж это и рухлядь.

– Тебе бы только от работы увильнуть, – старик покосился на внука. Паренек тоже недовольно посмотрел на деда. – Чаво на рыбалку-то не ходишь?.. Хоть бы окуней наловил, мы бы с бабкой зажарили.

– Комаров кормить.

– Посмотрите, какие мы! Уж не съедят.

Степан на это ничего не ответил.

Старик, посмотрев на светлый затылок внука, что-то непонятное пробубнил и перевел взгляд в дальний угол, где стояли его большие сапоги.

Вспомнился младший сын Филипп, Степкин отец.

Вообще у них со старухой большая семья: шестеро детей. Один утонул. Двух недель не дожил до восемнадцатилетия.

После выпускного с ребятами пошел встречать рассвет на реку. Вся компания была изрядно навеселе.

Кому-то взбрело в голову окунуться. Полезли все. А кровь-то молодая, горячая. Давай соревноваться, кто реку переплывет. А она в тех местах широка. Трезвый с трудом осилишь расстояние, не то что хмельной.

...Вылавливали потом троих. Среди ребят был и сын Панкратия Егоровича, Димка.

Вот оказывается, как беда внезапно подкрадывается, а затем со всего размаху бьет наотмашь. Так намного больней. Когда готовишься, когда ее ждешь, еще есть силы ей противостоять, а тут… праздник, радость… да ведь молодые какие – еще жить и жить.

У Августины ноги тогда отказали от горя, все лето пролежала не вставая, да и у Панкратия в сорок лет виски посеребрились. Что ни говори, а все же материнское сердце за дите свое переживает куда больнее.

Панкратий Егорович снова повернулся на бок, посмотрел на старуху.

– Дождь идет ишо? Не слышу.

Августина Серафимовна посмотрела в окно.

– Приутих, но еще моросит.

– Грибы нынче пойдут, – старик громко кашлянул в ладонь. – Плесни полкружки. Не усну, видно.

– Опять разболелась? – старуха сквозь очки посмотрела на супруга.

Чего-чего, а обманывать тот не умел. Смолоду никому не врал.

– Да так. Терпимо.

– Вот и терпи. Нечего.

– Пить вредно, – вставил свое слово Степан.

– Понимал бы чаво, – старику стало обидно.

– А чего тут понимать. Тут и так все ясно. Алкоголь разрушает клетки мозга, печени и приводит к раковым заболеваниям...

– Пошел ты.

– А ты не огрызайся, – вступилась Августина Серафимовна за внука. – Умные вещи толкуют, а ты ишо бранишься.

– Умные вещи-и! Чаво бы понимал. От горшка два вершка! – Панкратию Егоровичу и впрямь до боли в животе стало обидно и горько, что за какую-то паршивую кружку о нем говорят как о заядлом алкоголике.

– Многие бытовые ссоры, в том числе и с летальным исходом, как раз и происходят по вине алкоголизма. Кто-то выпил, показалось мало, ему бы еще, да не дают, он в драку, а рука тяжелая… Отсюда выводы.

– Я шо, по-твоему, драться с кем собрался? Удумал!

– Драться не драться, а к инсульту рано или поздно приведет. Тем более – в твоем возрасте.

– Это у вас там в городе мрут, как мухи. Потому как дрянь всяку хлыщут. Бодягу. А самогон, если по-домашнему и для себя, полезней родниковой воды будет. Неужто моя бы его гнала, чтобы я ноги скорее протянул?

– Все же…

– Вот те и «все же»! Ясно дело, у вас там пьют ведрами да с пеленок, потом валяются в подворотнях. А ежели мужик всю жизнь в поле на комбайне да на тракторах отработал, неужто ему под старость лет и выпить нельзя? Кружка в день ему положена.

– Прям уж и положена? Откуда такие выводы?

– А у тебя?

– В журнале «Здоровье» вычитал, да кое-что по биологии проходили, – ответил Степка.

– Я твои книги сожгу завтра все, чтобы голову чепухой не забивал.

– Ну, чаво ты ерепенишься, как воробей старый? – вмешалась Августина Серафимовна.

Иногда, когда было что-то не по-стариковски, тот вел себя, как большой ребенок. Бранился и обижался. Старуха это знала и потому особо не сердилась. С пожилыми людьми такое часто бывает, когда их не понимают или не пытаются понять.

– Ну вас, – буркнул Панкратий Егорович и, матюгнувшись себе под нос, перевернулся на другой бок, к стенке.

В избе стало тихо. Старик уткнулся носом в подушку. Вспомнился снова Филипп, младшенький.

Панкратий любил о нем вспоминать. Вот уж кто действительно его понимал, так это Филипп. Вообще тот с самого детства рос парнишкой добрым и заботливым, последнюю рубаху готов был отдать.

Как-то раз принес с улицы котенка подбитого, одноглазого. Ну, куда его? У самих кошка пятерых принесла. И все же нет, не выкинули, уговорил. И ведь какой котяра вымахал. И не подумаешь, что когда-то был озябшим комочком шерсти. Пусть и одноглазый, кот был справный. Оказался крысоловом. Всех крыс в избе извел.

Долго он прожил у них, как к родному, привыкли. Но как-то раз захворал он сильно и пропал. Не редкость, когда кошки перед смертью издыхать уходят в чужие места. Гордые животные.

Припомнилось старику и то, как однажды отправились они с Филиппом в лес по грибы. Полные корзинки набрали.

И только собрались обратно чалить, как вдруг из-за диких кустов малинника медведь показался. Посмотрел на двух перепуганных грибников, повел носом, вынюхивая вокруг себя воздух, и пошагал дальше.

Вот уж страху-то натерпелись. Поди, был бы косолапый с малышами, все – крышка.

А рыбалку-то как Филипп любил! Уж никогда не откажется с отцом поутру на реку пойти. А бывает и сам, хоть и на ночь приедет погостить, а возьмет лопату с вечера, червей приготовит и к отцу, так, мол, и так, не уважите ли – компанию составить. Сроду ни с какими книгами не сидел.

«Книголюбы, шоб их. Все они лоботрясы. Взяли моду с книгой валяться сутки напролет. С каких это пор видано, чтобы летом, в ясну погоду, с книгой лежать, словно других дел не найдется. Лодыри – это их замашки... Я, мол, не отдыхаю, я с книгой, и отстаньте от меня. Чехова мы не знаем. Он что мне, ваш Чехов, картошку вскопает или травы накосит, чтобы я его знать должен был?!» – старик про себя ругнулся.

Августина Серафимовна перестала вязать. Встала с кровати, обула галоши, покинула избу.

Старик перевернулся на спину. Посмотрел в окно.

Дождь прошел. Видно, в хлев направилась.

Внук по-прежнему, подперев голову одной рукой, сидел за столом с книгой.

– Поди знаешь, где бутылку прячет? – Степан оторвался от книги. – Сходи, кружку набери. Что-то на душе тоскливо.

– Сейчас на душе тоскливо, а завтра голова бобо, – ответил внук.

– Значит, придется забор до лучших времен отложить, – схитрил Панкратий Егорович.

Услыхав такую новость, Степка быстро вышел в сени. «Лентяй».

Паренек протянул старику кружку и подал малосольный огурец.

– Может, сала отрезать?

– Не надо.

Панкратий Егорович в несколько глотков опустошил кружку, занюхал локтем, затем надкусил огурец.

– Хороша-а, – изрек. – Бабке только ничего не говори.

– Ясное дело, мне же и попадет.

Старик улыбнулся.

Степан, убрав кружку, опять уселся за стол, и взялся за книгу.

Панкратий Егорович немного покряхтев, отвернулся к стене.

А забор все же разобрать нужно. Завтра с утра пораньше работенка для него имеется.

Внука тревожить не станет. Пусть читает, может, и правда каким ученым станет.

 

 

В РОДНОМ КРАЮ

 

Филипп Маркунин приехал погостить денечка на три-четыре к матери. Не был дома четыре года. Все как-то не получалось навестить родных. Не сказать, чтобы он совсем не вспоминал о доме, о матери, о сестре… Все-таки, как-никак, а в родительской избе детство мимолетно пролетело. Да и как не вспомнить о матушке, о родной кровинушке, о человеке, который тебя вырастил любовью и лаской?

Отними, пожалуй, у человека воспоминания, любовь, жалость – и он потеряет в себе человечность, которая только и отделяет нас от каменной бездушной стены. Случается, заноет сердечко, вспомнишь о матери, и так тревожно на душе становится, что сил нет. Как-никак, а годы немолодые. Отца уже давно схоронили.

После похорон Филипп так и не был в родительском доме. Часто бывает, что затоскует сердечко, запорхает крылышками, словно пташка в клетке, запросится в родные края, да работа не отпускает. Только и успокаиваешь себя, что будет отпуск – и обязательно навестишь мать.

Но вот приближается тот самый долгожданный отпуск, и все думы о поездке на родину куда-то исчезают.

Так, к сожалению, бывает. Думаешь-думаешь весь год о родных, а приходит этот самый «отпуск», жена с детьми запросятся на море, и все твои планы теперь – только о солнечном курорте.

В этот раз было иначе. Перед самым отпуском Филиппу приснился странный сон. Будто сестра его Анжела сидит на крыльце в одной ночнушке, оголив колени, и поглаживает покойного пса Валдая. Окна в избе заколочены. Помнится Филиппу, что ни матери, ни племянника Ванюши нигде не было видно. Только сестра с распущенной косою грустно обнимала пса и напевала ему колыбельную. Отчего-то ноги у нее были изрезаны, и Валдай старался слизать с неглубоких ран языком кровь.

Маркунин проснулся в холодном поту и до утра не сомкнул глаз. Неужто с матерью что стряслось? Нехороший сон. Хотя сны всякие бывают. Иной раз такая белиберда приснится, всю голову сломаешь и не поймешь, к чему.

Весь день Филипп ходил сам не свой, а под вечер позвонил сестре – узнать, как у них дела. Оказалось, что все хорошо, только вот соскучились по нему и деткам ужасно.

И решил Маркунин через пару недель, как освободится на законных правах от работы, навестить мать.

Жена от такой идеи в восторг не пришла.

– Никуда ваш юг не убежит, и море ваше за четыре дня не украдут, – сказал тогда Филипп. – Навещу своих. После поедем отдыхать.

Спорить с ним никто не стал, но и составить компанию тоже никто не блеснул желанием. Оно, может, даже и к лучшему. Иногда человеку нужно побыть одному, отдохнуть от всех.

В родимом доме Филиппа встретили с распростертыми объятиями, поцелуями, со слезами.

Матушка с годами превратилась в плакунью. Она и в молодые-то годы не стыдилась слез. Бывало, всплакнет на радостях или с горя. А теперь и вовсе: случись что – и тут же слезы. И не поймешь иной раз, то ли радуется, то ли огорчилась. Но сейчас были добрые слезы, слезы радости. Как-никак сын мать навестил, в избу солнышко заглянуло, их Филипп привез с собою в эти серые бревенчатые стены пусть и короткий, но праздник.

Пока Филипп распаковывал подарки, беседовал с матерью и слушал забавного Ваньку, сестра его, Анжела, тем временем затопила баню. Баба она была крупная, румянистая, всю работу по хозяйству тащила на себе: и мужскую, и женскую. Молодая, красивая, работящая... да на такой женись, она тебе и женою, и матерью станет. Сытый, глаженый, ухоженный будешь, лишь бы сам дурака не валял и от работы не увиливал.

Как ни крути, а с такой женой не забалуешь. Потому, наверное, до сих пор и одна. В город ей, конечно, уехать нужно, чем в этом захолустье последние остатки молодости губить.

Сколько раз ее Филипп звал – не едет. Мать не хочет оставлять одну, да и город ее пугает. Это уж если сразу в юные годы не подашься туда, не уедешь из деревни, потом сложнее поменять что-то в жизни. И страшно, и издумаешься весь: «А стоит ли?»

После бани, распаренный и разрумяненный, как молодой поросенок, Филипп с семьей пил чай и беседовал о жизни. Анжела жаловалась, что школу их, девятилетку, собираются закрывать, и если это случится, то Ваньке, как и другим детям, придется ездить гранит науки грызть в Черемушки. А это за двенадцать километров. Кто возить станет? Мало того, что школа в зиму почти не отапливалась, дети в куртках и пальтишках учились, то теперь и вовсе закрыть собираются. Филипп понимающе кивал головой и посматривал на белобрысого Ваньку, который весело надкусывал торт и совсем не переживал, что школу собираются закрывать.

Мать, Августина Васильевна, коротко рассказывала о сельской жизни, которая в принципе ничем не изменилась за последние годы. Разве что у Лупатовых сын погиб.

– Марьи Лупатовой Кольку-то помнишь? – спросила Августина Васильевна сына. Филипп кивнул. – Прошлым летом на тракторе перевернулся в овраг пьяный.

– Убился?

– Знамо дело, – ответила та. – Все кости, как через мясорубку, прошли. Куда там...

– Да и не сказать, чтоб уж шибко и пил, – вздохнула Анжела. – Выпивал, конечно, ну, а кто тут не пьет? Но так ведь и работал. И голова, и руки при себе. И не буянил сроду. Чего вот, скажи на милость, понесся сломя голову вдоль оврага?

– Марью жалко, – Августина Васильевна тихонько вздохнула и отвела взгляд в сторону, в угол, где висели иконы. – Единственный ребенок в семье. Внуков – и тех не оставил. Были бы внуки, все, глядишь, с бедой легче управиться было бы. А тут… Она теперь места себе не находит. Каждый день с утра до вечера на кладбище проводит. Не приведи, Господи, родителям детей своих пережить. Не приведи, Господи.

Филипп посмотрел на мать. Сердце сжалось от жалости. Вспомнил, как два года назад дочурка упала с дерева и сломала руку. Полезла снимать котенка и сорвалась. Филипп тогда места себе не находил в больнице, пока дочери накладывали гипс. Сотню таких же болей перенес бы сам, лишь бы его дитя не страдало, не плакало. Чего уж говорить про материнское сердце, которое всю жизнь переживает за своих детей...

Тем временем из комнаты показался Ванька, который пришел за очередным куском торта. Не став слушать взрослую беседу, он вот как уже с полчаса ушел к себе в комнату смотреть телевизор.

– Ничего не слипнется? – в шутку спросила Анжела. – Вот только попробуй у меня не поужинать.

– Не слипнется, – важно сказал паренек и, положив на блюдце кусок торта, поспешил обратно к себе.

Все улыбнулись. Анжела принялась убирать со стола, Филипп отправился на крыльцо покурить. Село, как и десять лет назад, жило все такой же тихой, спокойной жизнью. По улице носилась чья-то рыжая дворняга, вывалив набок язык, гоготали где-то гуси и кудахтали куры, кучерявый мальчишка лет пятнадцати гнал со стороны оврага стадо. Вот она где жизнь. Живи, никуда не торопясь, да радуйся… красота кругом какая… и спешить никуда не надо, сломя голову несясь на утренний трамвай. Куда спешим, зачем? У каждого человека финиш жизни один. Дальше могильных холмиков все равно не убежишь.

Потушив каблуком ботинка окурок, Филипп решил пройтись по селу. Выйдя за калитку, он не спеша побрел по улице, на которой прошли его детство и юность. Ах, память-память… может же встряхнуть душонку так, что и не заметишь, как, сквозь улыбку, на щеке блеснет слеза.

Все сейчас Филиппу помнилось, словно только вчера покинул эту улицу. Как босоногим мальчуганом играл с ребятишками в лапту и чехарду, как носился на стареньком «школьнике», пугая соседских уток и гусей, как вон за тем оврагом на лугу помогал пастуху Емельяну пасти стадо, и всегда рядом был верный друг Валдай. Даже припомнилось, как у сердитого, хромого на одну ногу старика Василия Степановича рвали ночами сливу и яблоки. Много чего было. Кажется, что и не уезжал никуда, что и не было никакого города, а только все тридцать с небольшим и была эта улица, пруд за околицей, сады, полные сирени и вишни.

Филипп остановился возле старенькой покосившейся избенки, в которой уже несколько лет никто не проживал. Раньше там с родителями жила Першина Елена или просто Аленка, как Филипп любил ее называть. Красивая, веселая, забавная девчушка с двумя родинками на левой щеке. Когда-то в этой девочке он не чаял души, ночами не спал, верил и знал, что обязательно они поженятся. Возле вон того тополя стояли до рассвета, целовались. Как быстро пролетело время, каких-то двадцать лет, а помнится все, словно и не было никакой взрослой семейной жизни, а только и была эта весенняя зеленая юность. Теперь Аленка сама городской житель. Как поступила учиться в Казань, так и осталась там. Слышал Филипп от сестры, что она каждое лето навещала мать, а потом забрала и ее к себе. Больше их здесь не видели. Избу продавать не стали. Так и стоит она, покосившаяся, среди других бревенчатых изб, напоминая, что когда-то и в ней проживали хорошие добрые люди.

Филипп, сам того не ожидая, прошел село и вышел к кладбищу. Навестить отца собирались с матерью завтра. Но теперь-то что уж возвращаться назад. Филипп зашел на погост. Вот оно где последнее пристанище людей. И тихо здесь, и спокойно, и в то же время грустно. Проходя мимо надгробных плит, понимаешь, что не вечен человек. Жизнь легко оборвать и в молодые годы. Вон их сколько – юных и красивых лиц. Жить да жить, а они с неведомой тайной смотрят на нас с могильных крестов – будоражат жалость. Молодых всегда жалко.

Могила отца была ухожена. Видимо, Анжела частенько навещает ее. Она вообще с ранних лет была привязана к отцу. Папина дочка. Сильно переживала, когда его не стало. Вся в мать – такой же доброй души человек. Добрая и работящая. С возрастом, наверное, тоже плакуньей станет. Добрые люди всегда всех жалеют, переживают обо всем – оттого и слезы.

Филипп присел у могилы, посмотрел на крест, с фотографии которого пожилой мужчина мирно смотрел вдаль кладбища. Вспомнилось, как ходили с ним на сенокос заготавливать сено. Скотины держали много. Это сейчас только у матери козы да куры остались, а раньше и корова была, и поросята имелись, да и кроликов одно время разводили. Хозяйство было.

Переведя медленно взгляд на могилу, Маркунин подумал о том, что вот прожил человек жизнь, честно прожил, всю душу вкладывал в детей и работу. И за все эти четыре года у сына его не нашлось времени навестить могилку. Если бы не дочь, то поросла бы, скорее всего, бурьяном, как многие могилы. Тоже, поди, разъехались детишки по городам, заманил их этот стальной зверь в свои объятия, что и про родителей не вспомнят. Не найдут времени навестить могилочку, убраться на ней, отдать дань благодарности и почтить память. От этой мысли у Филиппа больно сжалось сердце. Стало стыдно и горько на душе.

Уже возвращаясь обратно, почти у самых ворот, Маркунин заприметил низенькую сгорбленную старушку в черном платке. Та неподвижно стояла у могилы. Только подойдя ближе, Филипп узнал ее. Это была Марья. Та, что в прошлом году схоронила единственного сына. Стоит она у его могилки и ничего не замечает вокруг. Весь мир сейчас замер, потому как она мысленно ведет беседу с сыном.

Филипп решил подойти. Пройти мимо, даже если тебя и не заметили, было как-то неправильно. С Николаем все-таки росли на одной улице, в одну школу бегали, даже в армию – и то уходили в один день. Только когда Филипп подошел почти вплотную, Марья заприметила его и обернулась. Маркунин, не проронив ни слова, посмотрел на нее. Как же она постарела... Прядь седых волос виднелась из-под черного платка, глубокие морщины гуляли по всему лицу, пустые одинокие глаза… Даже худое тело ее было сейчас каким-то скукоженым, сутулистым. Перед Филиппом стояла старушка, хотя эта самая «старушка» была моложе его матери. Вот что горе с человеком делает.

Некоторое время стояли молча. Тишину развеяла Марья. Убрав седину под платок, она тихонько, еле слышно, вздохнула:

– Маму решил навестить?

– Решил, – тоже вполголоса ответил Филипп.

– Все-таки нашел время, – какая-то капелька упрека прозвучала сейчас в словах, Маркунину стало даже как-то не по себе. – И я вот к Коленьке пришла. Поговорим с ним немного, и все легче обоим. И мне, и ему. Одному лежать одиноко здесь. Вот я и хожу, чтобы Коленька мой не скучал.

– Вам бы, Марья Сергеевна, у могилки скамью поставить, чтобы присесть можно было, – посоветовал Филипп.

Женщина, давно убитая горем, мимо ушей пропустила его слова. Ей хотелось говорить о своем, о том, что ее беспокоит и тревожит. И она говорила.

– А бывает, ноги не слушаются. Весь день в постели пролежишь, а под вечер придешь сюда, а он мне и говорит: куда, мол, мамочка, подевалась? Не забывай меня. Навещай почаще. А я ему: да как же я тебя, родненький, оставлю, да что ты такое, сыночек, говоришь? – Женщина тяжело вздохнула и ладонью смахнула слезу. – И ноги не слушаются, и сердце на куски разрывается, – и, переведя усталые влажные глаза на Филиппа, спросила: – К отцу ходил?

– Ходил, – не сразу ответил тот.

– Это правильно. Нам теперь только и остается, что навещать их. Не забывать. Они ведь ждут. Каждую минуту, каждую секунду ждут нас, когда мы придем и поговорим с ними. А мы не ходим, забываем. Закопали – и поминай, как звали. И зарастают могилочки, и не видно становится их, будто и нет. Все мы под одним крылом у смерти ходим. Никто не вечен. Не сегодня-завтра нас примет земля. И будем мы лежать, ждать, что кто-нибудь придет из родных, навестит, поговорит с нами. Да только никому до нас дела не будет. Спрашивается тогда, для чего живем, для кого, зачем?

Женщина снова посмотрела на Филиппа. Тот промолчал. Да, конечно, навещать родных и близких надо, но губить и свою жизнь, убиваться горем и не видеть больше никакого смысла существования – разве это правильно? Вряд ли ушедшие от нас дорогие сердцу люди хотят этого.

– Я Коленьке зефир в шоколаде да ириски приношу. Он маленький уж очень любил их. Ох, и сластена был, – Марья за все это время впервые улыбнулась.

Она опять замолчала, уставившись на крест. Снова непонятные думы навестили ее, и ей уже не было дела ни до кого. Казалось, она и вправду ведет беседу с умершим сыном. Филипп постоял еще немного и, чтобы не мешать, оставил Марью одну. Уже у выхода Маркунин обернулся и еще раз посмотрел на нее. Женщина по-прежнему стояла неподвижно и смотрела на могилку. Вот оно какое бывает горе, возьмет человека в объятия – и не вырваться из них. Так и умом тронуться недолго, позабыв о нормальной жизни. Покинув кладбище, Филипп вновь оказался в мире живых – в мире проблем, суеты и боли. Маркунин не спеша пошагал обратно в село.

Наступал вечер. Где-то еле слышно играл радиоприемник, доносились звонкие детские голоса. Улица вновь нахлынула теплыми приятными воспоминаниями.

Жизнь вовсю била ключом. И даже не верилось, что совсем неподалеку находится Марья, справлявшаяся одна со своим горем.

Филипп держал путь в родительский дом. Он шел к матери и сестре и, поглядывая на зеленые сады, вспоминал отца.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.