http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Расправляю крылья белы... Печать Email

Татьяна Фоминова

 

Член Союза российских писателей. Родилась в Хабаровске, но по-настоящему родными считаю два города – Ростов-на-Дону, в котором живу с раннего детства, и Пятигорск, где прошли мои студенческие годы. Окончила Пятигорский Фармацевтический институт.

Автор нескольких поэтических сборников («На ноте “си”», «В ожидании счастья», «Закон несовпадения»).

Один из авторов поэтического сборника «Ростовское время», вышедшего в 1991 году.

Публикации в журналах «Дон», «Ковчег», «Немига» (Беларусь), «Нана» (Грозный), альманах «Южная звезда» и др. Участник нескольких радиопередач из цикла «Зелёная лампа», «Дон литературный».

Лауреат конкурса «45-й калибр» в 2015 году.

Живу и работаю в Ростове-на-Дону.

 

 

БАЛЛАДА О МАМЕ

 

Растерянно смотрит и чуть виновато,

записочку с адресом вертит в руках –

приехала мама к сыночку-солдату

на утреннем поезде издалека.

Навстречу шагнув и некстати заплакав,

к сыновней груди прислонится щекой

и будет так жадно вдыхать его запах,

такой не привычный,

солдатский, мужской.

На крашеной лавке расстелет газеты.

Не видя людей, проходящих вокруг,

достанет цыпленка, пирог и конфеты

и будет кормить, как ребенка, из рук.

Поправит ремень, осторожно погладит

взъерошенный ежик колючих волос.

– Дай хоть поцелую…

Что значит – не надо?

Ах, мальчик мой маленький,

как ты подрос!

Привыкшая

письма читать между строчек,

взволнованным взглядом

встревоженных глаз:

«Ну, как ты, сыночек?

Ну, как ты, сыночек?!» –

свой главный вопрос

повторила сто раз.

Единственный сын,

материнское счастье…

Вопрос застывает в глазах, как слюда:

«Что слышно, сыночек,

о вашей-то части?

О, только бы вас не послали ТУДА…»

И будет молиться, надеясь на чудо,

ведь страшно подумать –

по сердцу озноб –

в соседнем подъезде

прислали ОТТУДА

его одноклассника цинковый гроб.

В горячий комок перепутались мысли…

Ах, только б о главном

успеть рассказать!

В обратном пути –

ей писать ему письма

всю ночь про себя, не смыкая глаза.

И всех её писем

растрёпанный почерк –

отчаянный крик через страх и войну...

«Ну, как ты, сыночек?

Ну, как ты, сыночек?!» –

сто раз повторит ему фразу одну.

Чужого вокзала сверкающий мрамор

и рельсы, как строки на чистых листах.

Уносит обратно солдатскую маму

вечернего поезда синий сустав…

 

Засеяна щедро кровавая пашня,

безумною птицею кружит война.

О Господи, Господи! Как это страшно!

О Господи, знать бы – за что это нам.

 

 

БАЛЛАДА О СЫНОВЬЯХ

 

(Это стихотворение конца девяностых. Конфликт в Осетии. На телеэкране – огромный список погибших, с указанием года рождения – 1980-й. Затем бравый журналёнок – на фоне вагонов с телами солдат, прибывших на опознание в мой город, Ростов-на-Дону. Бойко, чуть ли не радостно он рассказывает про супер герметичные гробы, где тела могут находиться достаточно долго. Он кладет в такой гроб камеру, и крышка закрывается. Темнота. А у меня сын – 1983-го года рождения…)

В ваших ладонях – чужая земля,

в ваших глазах навсегда – удивленье,

мальчики наши, почти дембеля,

восьмидесятого года рожденья.

В детстве совсем не игравших в войну,

временем мирным воспитанных мудро,

солнечный город Ростов-на-Дону

встретил вас синим

безветренным утром.

Не представляю страшнее судьбы:

здесь, на железнодорожном погосте,

сверхгерметичные супер гробы

будут хранить ваши хрупкие кости.

И в переполненных госпиталях

сколько вас, сколько?

Почти поколенье –

дети афганцев и внуки стиляг,

восьмидесятого года рожденья.

Все из рабоче-крестьянских семей,

хоть бы один ново-русский сыночек.

Щедро разлита по горькой земле

черная боль матерей-одиночек.

Что с этим делать, и кто виноват?

В городе каждом и каждом селенье

сколько нелепо оборванных дат

с восьмидесятого года рожденья...

Солнечный город, в пыли тополя,

счастьем согретые

лица влюбленных…

Мальчики наши, почти дембеля,

сколько вас, сколько?

Вагоны, вагоны…

 

 

В ПЕРЕХОДЕ

 

(это тоже конец девяностых,

молодые инвалиды с протянутой рукой)

 

1.

Город плотно тучами накрыт,

зонтики оскалил, как щиты.

В переходе женщина стоит,

продает красивые цветы.

Яркие – как желтые огни –

невозможно отвести глаза.

Как же называются они?

Разве есть названья чудесам?

Капелька упала на плечо

первая – за ней по лужам дрожь.

Из бутона выполз червячок,

очень на Дюймовочку похож.

Женщина цветы протянет мне

и шепнет беззвучно: «По рублю

это ведь не дорого?»

Куплю,

чтоб она потом купила хлеб…

 

 

2.

Безногий бродяга в сыром переходе,

где холодно даже распаренным днем,

простуженным голосом

песню выводит,

что Родина слышит и знает о нем.

 

От счастья лоснящийся сытый детина,

насмешливый отпрыск

новейших кровей,

брезгливо шепнет:

«Нализался, скотина», –

на ушко надушенной самке своей.

 

Вздохнет: «До чего довели человека», –

усталая женщина в сером пальто…

В последние дни уходящего века,

наверно, мы делаем что-то не то.

 

Стою как пришитая. Давка и спешка.

Смотрю отрешенно, почти не дыша,

как падают деньги.

Орел или решка?

И только орлы на газете лежат.

 

Поет как молитву. Поет, словно плачет,

глотает слезу – и затянет опять,

что Родина слышит… А как же иначе?

Ну, как ей не слышать,

ну, как ей не знать?..

 

ПРОВОДЫ

 

(про Вовку, нашего водителя)

 

Густые слезы на щеках дрожали,

из-под ресниц тяжелых не взглянуть…

Мы в армию Володьку провожали,

а плакали, как будто – на войну.

Внутри вскипает, а реветь неловко,

храбримся мы одна перед одной,

как будто он для нас не просто Вовка,

а будто он для каждой – сын родной.

– Да вы, ей Богу, охренели, что ли?

Вам, бабам, плакать – хлеба не давай,

– сказал угрюмо грузчик дядя Коля, –

Не вешай нос, Володька, наливай.

Нет, мы, ей Богу, жили интересней:

всю ночь гудели проводы, хмельны,

а утром шли к военкомату с песней…

– Так раньше ж, милый, не было войны.

 

Вернулся Вовка, слава Богу, целый…

 

 

ПОЛНОЛУНИЕ

 

Когда в ночи болезненной, как в коме,

на свет летели брошенные сны –

мое окно единственное в доме

светилось вместо лопнувшей луны,

а дождь со снегом,

хлопьями большими

обнявшись, плыли наперегонки,

а по асфальту чиркали машины,

как спички мокрые о коробки,

во глубине запекшегося мрака

дрожащих звуков стыли кружева –

в соседнем доме плакала собака,

так горько, словно чья-нибудь вдова…

 

 

НОЧЬ

 

Немое черно-белое кино,

где белым цветом – только фонари.

– Да не смотри ты в темное окно!

– А почему?

– Не знаю… Не смотри!

Нет логики у сбывшихся примет,

когда случайно что-нибудь сбылось,

и манит, завораживает свет –

холодный, тусклый, ниоткуда, сквозь…

Ослепшее бездонное окно

пустым колодцем тянет посмотреть,

блестящим черным ластиком стереть

настольной лампы блеклое пятно.

И я лечу, как бабочка, на тьму,

слезятся звездной полночи глаза.

Еще не понимаю, почему,

но почему-то знаю, что нельзя…

 

 

* * *

Расправляю крылья белы.

Словно снежный вихрь поднялся,

оттолкнулась, полетела –

догоняй! А ты остался.

Как снежинка, стало тело

легким, точно невесомым.

Ты смотрел, а я летела

по-над речкой, по-над домом.

Ты смотрел, а я летела,

ты кричал мне: не разбейся!

А в ответ тебе звенело:

Ты засмейся! Ты засмейся...

Ветер эхо прочь относит.

Ты кричал, чтоб я вернулась.

Кто-то снизу камень бросил

и попал... И я проснулась...

Наяву под снегом белым,

под ногой, скрипит дорога.

Провожала – вслед смотрела:

Возвращайся, ради Бога!

Пусть усталым, пусть нецелым,

пусть не скоро – не печалься.

Ты летел, а я смотрела.

Не разбейся! Возвращайся!

 

 

* * *

подарок самой себе в день рождения

 

У каждой женщины – своя

судьба, как музыка у песни,

все кружит – на круги своя

замкнет, не вырвешься, хоть тресни.

Мелькают годы, как картинки

в альбоме, юность всем к лицу.

Иголка кружит по пластинке

и приближается к концу.

Она пока на серединке...

Ты помнишь бабушку? C трудом...

Иголка кружит по пластинке,

и мы по музыке идем.

Она размеренно бинтует

тугим бинтом небытия

мне кудри белым и диктует:

«У каждой женщины – своя

судьба, как крест...»

В шампанском льдинка.

Мне двадцать? тридцать?

сорок пять…

Да что мы – словно на поминках!

Пока не кончилась пластинка,

давайте лучше танцевать...

 

 

* * *

Ах ты, девочка,

дурочка, бабочка, моль!..

Почему ты все время летишь на огонь?

Там живых не жалеет

смертельная боль,

там мгновенно сгорит

все, что было тобой.

Лучше слушайся, девочка,

умных сестер,

лучше в щелку забейся и спи до утра.

Ах, какой у хозяйки пушистый ковер!

Ты же толк понимаешь

в пушистых коврах?

Там спокойно дремать

и уютно грешить.

Понимаешь, бессмысленно –

просто сгореть:

нам и так слишком мало

отмерено жить,

чтоб отчаянно рваться

на верную смерть.

Неужели такая наивная ты?

Неужели не видишь коварства огня?

Он заманит тебя из твоей темноты

(он когда-нибудь к смерти

заманит меня).

Обожжет мои крылья...

Но душу не тронь!

Горьким эхом растаешь

в сквозной пустоте...

Почему ты все время летишь на огонь?

Потому что мне страшно

одной в темноте.

 

 

* * *

За неделю до первого снега,

предпоследней листвою шурша,

из уставшего жить человека

улетела наружу душа.

Улетела из теплого тела.

С любопытством смотря на неё –

«Ей, наверное, жить надоело»,

– обсуждало ее вороньё.

И, увидев летящую душу

из открытого ветром окна,

кто-то выкрикнул зло и натужно

вслед душе: «Изыди, сатана!»

Старики машинально крестились,

дети камни швыряли ей вслед,

перелетные птицы косились:

«Что за птица? И крыльев-то нет».

Так никто и не понял. Обидно.

Непутевые. Бог им простит.

Им, наверное, снизу не видно,

кто там сверху над ними летит.

 

 

СНЕГ

 

..он был ребенок-снег.

Был робок и пуглив.

Он неуклюже шел,

особенно вначале.

Желанное дитя,

рожденное в любви,

увидевшее мир

с рассветными лучами.

Он вырос, как растут

мальчишки во дворе –

вчера ещё малыш, а нынче –

парень крепкий.

Он спрятал всё, что смог

в затейливой игре,

напялил на дома

причудливые кепки.

А ты о нём в стихах…

А он тебе – не сметь

без шапки!

И летел

стремительно с карниза.

Боялся не дожить.

Готовился стареть

в сверкании седин

до мартовского криза.

Но ветер был не тот,

и сник его задор –

ты знаешь, у снегов

такое вдруг бывает…

И он теперь – старик,

вцепившийся в забор.

Он больше не летит.

Он падает и тает.

А ты о нём – в стихах!

А он – бездомный пёс,

облезлый и больной

смертельною заразой.

Красавица в мехах

брезгливо морщит нос –

нарядный сапожок

бомжатиной измазан.

Он к вечеру умрёт,

оставит от себя

всё то, что он пока

под талым брюхом прячет:

затоптанное в грязь

наследство голубям –

окурок и пятак

последней из заначек.

 

 

* * *

..всё чаще родню собирают поминки –

столы посытней, разговоры попроще.

Мы все скоро вымрем,

как древние инки,

оставив потомкам

борьбу за жилплощадь…

Замотаны жизнью своей бестолковой.

Чтоб встретиться с другом,

и сватом, и братом,

мы ищем весомый какой-нибудь повод,

глобальный, как тазик

с любимым салатом.

Как в юности, больше

не будет, конечно:

«Привет! Выходи!» –

и портвейн у подъезда.

Подкатит внезапно,

как приступ сердечный,

какой-нибудь повод – какая-то бездна.

Их мало осталось, к кому достучаться

смогу среди ночи

звонком телефонным,

кому – о, далёкое детское счастье! –

кричать «Выхожу!»

мне случалось с балкона…

 

 

* * *

Впервые увидел серьёзный снег,

и радость его сладка –

смуглыми пальцами мальчик-узбек

лепит снеговика.

Горячего солнца любимый сын,

яблочко на снегу.

Напялил раздавленный апельсин

шляпой снеговику

и ветку воткнул ему в кулачок,

и ветку туда, где нос.

Маленький детский снеговичок,

маленький – не дорос.

Не было в городе так давно

детских снеговиков…

Мальчик смеётся – ему смешно,

весело и легко.

Крутит метель-карусель-юла.

Дивное диво – снег!

Пусть сохранит тебя твой Аллах

в снежной моей стране…

 

 

БЕССОННИЦА

 

У бессонницы – тоненький голос сверчка

и горячие потные руки жары.

Снова с ней мне играть

до утра в дурачка,

соблюдая все правила темной игры.

В темноте не игра, а сплошное вранье:

короля от валета нельзя отличить.

Будем ночь коротать,

каждой – дело свое:

ей – меня надувать,

мне – ее сволочить.

А когда этой стерве играть надоест,

мы пойдем с ней на кухню.

Я кофе сварю,

а она в холодильнике что-нибудь съест

воровато, тайком, пока я не смотрю.

И довольная, сытая, выпорхнет в ночь,

помелом зацепив за кусты под окном.

А на смену пришлет

свою младшую дочь,

чтобы я не сбежала

с каким-нибудь Сном.

А у младшенькой – волосы цвета луны

и печальные очи холодных планет,

музыкальные жесты

прозрачно-длинны,

словно дождь,

вытекающий тонко в рассвет.

Будем с ней до утра о тебе говорить...

И я буду молить ее слезно помочь:

О, позвольте

снотворному сон сотворить,

Ваше Преотемнейшество

Вечная Ночь!..

 

 

* * *

Вы помните, как в рамочке окна

был нарисован краской акварельной

дождь?..

Лист кленовый – крест нательный –

в кирпичных складках прятала стена

чужого дома. Таяли сердца

снежинок первых.

Помнится, как снится,

та девушка, похожая на птицу,

с растерянною грацией птенца.

Вы помните?

Дождинки на щеке,

как слезы…

Боже, как она летела!

Неловко, удивленно и несмело.

Осталось только перышко в руке.

Стреляйте же, она еще видна,

сквозь небеса

просвечивает тело.

Сквозь черный бархат светится луна –

стреляйте же, пока не улетела.

Вы помните? О, как она летела!

Вы тяжело дышали на бегу.

Вот эта птица белая – на белом,

забрызганном рубинами, снегу.

 

 

* * *

Мне не судьба стареть,

медленный плач свечи.

Мне умереть – сгореть,

словно звезда в ночи.

Мне не судьба сгнивать

мумией на ковре –

жизнь мою отпевать

ласточкам на заре.

Я не умру – уйду,

словно в песок вода.

В черную пустоту

выльет свой крик звезда.

Звезды по мне звонят,

гибель меня влечет.

Как же ты без меня,

милый мой звездочет?

Как ты там, на Земле?

Свету в твоем окне

долго болеть во мгле

памятью обо мне...

 

 

* * *

моему сыну

 

Я боюсь за тебя,

чтоб земля под твоими ногами

не стонала от взрывов,

чтоб тропы не спутал песок.

Я боюсь за тебя,

чтобы брошенный

кем-нибудь камень

не попал тебе в спину,

чтоб смерть миновала висок.

Я боюсь за тебя,

чтобы взгляд твой, прозрачен и честен,

никогда не туманился

страхом, бедой и тоской,

чтобы сердце твое

не испачкалось лестью и местью,

чтобы ватой его

не окутал ленивый покой.

Я боюсь за тебя,

чтобы женщин проворные пальцы

не вплели в твою душу

безвременных черных седин.

Я боюсь за тебя.

Как же мне за тебя не бояться?!

Ты один у меня.

Словно Бог.

Словно Солнце – один.

 

 

* * *

Эта «скорая помощь»,

которой в пустынной ночи

так пронзительно тесно

в движении прямо и прямо,

как уставший ребенок

в больничной палате кричит:

«Мама! Мама!

Пустите сюда мою маму!»

Прямо, прямо и прямо…

ах, если б один поворот,

лишь один поворот – повернуть,

развернуться, вернуться.

Эта «скорая помощь»

не скорую помощь везет,

а увозит совсем.

И уже невозможно очнуться

от тяжелого сна –

этот город болезненно спит.

Я кричу им: «Проснитесь!»

Кричу ли, шепчу – как умею.

Только некому больше

прощать непрощенных обид,

и уже не пустить к горизонту

летящего змея…

Помощь скорая, стойте!

Постойте, скажите – за что?!

Заунывным молчанием

заспанный город не мерьте!

…из больницы в авоське

ботинки несу и пальто,

и совсем еще теплую

справку о папиной смерти.

 

 

СКУЧАЮ

 

скучаю… как в отрубленной руке –

тупая боль пустой бездонной ночью...

и я плыву, как щепка по реке,

сквозь эту боль пронзительную,

волчью…

скучаю и остывший телефон

пытаюсь греть горячими словами…

и голос твой звучит со всех сторон,

спекаясь ледяными кружевами…

и вроде – срок разлуки небольшой…

и ты вернешься, как всегда, нечаян.

но всей своей отрубленной душой

фантомной болью по тебе скучаю!!!

...Опять протяну к тебе руку,

в прозрачную полночь скользя.

Давай хоть приснимся друг другу,

раз нам по-другому нельзя!

Ты сядешь в моем изголовье,

и я над тобой наклонюсь,

и нашей горячей любовью

растопим полночную грусть.

Во сне мы свободные люди,

всесильно его волшебство.

Шепну я беззвучно: «Ты любишь?..»

Ты просто кивнешь головой.

Есть дружба, и долг, и привычка…

Всё верно! И выбор не прост.

Я слышу, как чиркнула спичка:

ты куришь за тысячи вёрст…

 

 

* * *

И снова поезд. Дальний путь.

Прощанье скомканное, слезы.

– Забудь-забудь, забудь-забудь, –

всю ночь выстукивать колесам.

Не тот-не тот, не тот-не тот –

по нотам, правильно, без фальши.

И время в поезде идёт

в двух измереньях: дольше-дальше.

А мне коснуться бы хоть раз

в последний – время не залечит –

того, кто в тамбуре сейчас

закурит в поезде навстречу.

Но не вернуться, не вернуть,

не вымолить за ради Бога.

– Забудь-забудь, забудь-забудь, –

твердит железная дорога…

 

 

БЕЛАЯ ВОРОНА

 

Ой, говорила мне мама:

вы не пара,

даром

тратишь время

с теми,

кто крылом чорон.

Ворон –

он и есть ворон.

Ой, горе мне! Что я наделала:

он – как ночь – черный,

я – как день – белая.

Звал меня в свою

стаю,

а я

боюсь воронья,

они меня, белую,

заклюют.

А его стая,

его семья,

стоят, черные,

смотрят в сторону,

будто не свадьба, а похороны.

Стоят вороны и вороны,

усмехаются зло,

глядят удивленно:

откуда

взялась такая –

смелая,

белая?

И никак не понять им всем,

что он меня любит,

что я не ворона вовсе,

а лебедушка.

 

 

СКАЗКА ПРО ПРИНЦЕССУ И ТРУБАДУРА

 

грустная сказка с надеждой на счастливый конец

 

Все вокруг потешаются – дура,

разогнала таких мужиков!

Ждёт она своего Трубадура

почитай уже тридцать годков.

В духе сказочных лучших традиций,

как положено – всё без затей,

вышла Золушка замуж за Принца,

и у них уже трое детей.

А Дюймовочка – бабушкой стала,

водит в садик своих мотыльков.

Уж бедняжку судьба помотала,

натерпелась от жаб и жуков.

А Принцессе чего не хватает?!

Вон приданого – целый ларец…

От инфляции денежки тают,

без ремонта дряхлеет дворец –

без хозяина, ясное дело.

А Принцесса – весь день у окна

на дорогу глаза проглядела.

А дорога пуста, холодна…

Постаревшие фрейлины выйдут

лузгать семечки вечером в сад:

– Вышла б замуж хотя бы для вида,

ведь на будущий год – пятьдесят.

Уж давно бы была королева,

заменила б на троне отца.

Не видать тебе, старая дева,

ни короны теперь, ни венца…

Прёт фигура, бледнеет фактура,

мышь в подвале приданое ест.

Говорят, у того Трубадура

в каждом городе – десять невест.

Трубадурам – свои интересы:

как начнёт голосить под окном,

дескать, жить не могу без Принцессы –

в кухне кормят и поят вином.

 

Не понять её черни убогой –

королевскую гордую кровь:

всё глядит и глядит на дорогу

и отчаянно верит в любовь…

 

 

* * *

..всё времени нет –

не прочитана книга.

Закладка торчит,

словно в ране кинжал.

Глухая жестокость тупого ножа

не слышит пронзительность

книжного крика.

Опять не хватает

каких-то полдня,

чтоб выстирать память

и вычистить душу.

А время становится

жёстче и суше,

наверно, ему не хватает меня…

Маршрутка летит

бесконечною трассой.

Потом объясняй

на последнем суде,

что, мол, не хватило

какого-то часа

обнять напоследок

любимых людей…

 

 

* * *

Девять жизней моих кошачьих

накопились за много лет.

Бережливая память прячет

каждой жизни в шкафу скелет.

Взаперти свою вечность тратят,

по ночам поднимают шум –

примеряют пальто и платья,

что давно уже не ношу.

Платья – моды на век моложе.

Ногти сбившая до крови,

я потом их сдирала с кожей –

неудавшийся черновик.

Наряжаются и наружу

норовят изо всех щелей,

расцарапать когтями душу –

так им кажется веселей.

Как же их нестерпимо много!

Я ж платила по всем счетам!

Я же честно просила Бога,

чтобы Он их оставил там!..

Слышишь? Кто-то скребётся в двери.

Там, под полной, как бред, луной

улыбнулся кошачий череп,

притворившийся прежней мной…

 

 

* * *

Стар ли, млад, красавец ли, уродец –

Маминой любви разбору нет…

Что-то есть от ликов Богородиц

В каждой, что ребёнка крестит вслед.

Что им предстоит? Дорога, битва…

В трёх словах, от сердца, без затей,

Главная у матери молитва:

«Господи! Храни моих детей!»

В маминой любви – святая сила.

В мире, где нет места для чудес,

Лишь она всегда меня хранила.

А теперь хранит меня с небес…

Бог един – Иисус, Аллах и Будда.

Все, судьбой отмеренные дни,

Об одном Его молить я буду:

«Господи! Детей моих храни!..»

 

 

ВЕЧЕР

 

Этот вечер бесконечен,

как душистая сигара.

Этот вечер безграничен,

как упорство дурака.

Этот вечер покалечен,

как разбитая гитара.

Этот вечер изувечен,

словно рваная строка.

Этот вечер так отглажен,

словно свадебное платье.

Этот вечер так наивен,

словно первая любовь.

Этот вечер так отважен,

словно сказочный солдатик.

Этот вечер так радушен,

словно бывшая свекровь.

Этот вечер разговорчив,

как подвыпивший прохожий.

Этот вечер неразборчив,

как кобель соседский Нунций.

Этот вечер перекошен,

словно зеркало в прихожей.

Этот вечер хрупок очень,

как фарфоровое блюдце.

Этот вечер так реален,

словно роспись на подносе.

Этот вечер театрален,

как цветок бумажный в вазе.

Этот вечер мелодичен,

словно стон Каварадосси.

Этот вечер прозаичен,

как гаишники на трассе.

Этот вечер так безветрен,

так беззвезден и безлунен

словно опера «Аида»

в доме отдыха на танцах.

Этот вечер тих, как ужас.

Этот вечер глух, как бубен,

экзотичен, словно Пушкин

в переводе на китайский.

Он добротно-безупречен,

словно китель довоенный,

Этот вечер быстротечен,

словно летний отпуск в Гаграх.

Этот вечер так безгрешен,

как невинно убиенный.

Этот вечер так не нужен...

Ты устал. Ты хочешь спать.

 

 

* * *

Она стояла на пороге,

смотрела вдаль из-под руки.

Там уходящие шаги

дымились пылью по дороге.

Там были все ее мужчины:

отец, и брат, и муж, и сын.

Степная пыль стирала спины

ее единственных мужчин.

Спокойным жестом гордых женщин

со лба откинув прядь волос,

она смотрела вслед ушедшим

без пресловутых бабьих слез.

Как будто кто-то изнутри,

а может даже кто-то свыше

приговорил ее: Смотри!

Смотри, пока жива и дышишь.

И вот они уже ушли,

но взгляд все так же сух и светел.

Они растаяли в пыли.

Там только пыль и только ветер.

Но нету силы отвернуться.

Уже предчувствуя беду,

конечно, знала: не вернутся,

и свято верила: дойдут.

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.