Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Лула Куни Платоники Печать Email

 

К А Л А М

Когда заповеди Господа нашего предаются забвению заблудшими,

мир погружается в пучину греха: всюду царят насилие и вражда,

звон презренного металла заглушает голос совести,

свой неправедный суд безнаказанно творят сильные мира сего...

и люди слепнут во мраке отчаяния...

Но если каждый – у края зияющей бездны –

заслонит от ветров мира горящую свечу Веры,

души наши будут сохранены для Вечности

и позволено им будет достичь берегов обетованных...

/Книга Забвения. Завет последних времен.../

 

ДОРОГА

Дорога…

Она пролегает кровавым рубцом

через сердце каждого сына рода чеченского.

Вглядитесь в глаза нохчи:

в них пепел скитаний –

от ковчега Нохи

до пыльных военных дорог,

в них молчание фатальной безысходности,

в них истовость истинно верующего

в Высшее предначертание,

в них – Пред-знание…

Что для нас дорога?

Жизнь.

Через Смерть,

через Ад непонимания и неприятия –

к Небу…

Через молчание робких

и ненависть потерявших право

на Эту Дорогу.

Что мы для Дороги?..

Пыль, что помнит босые пятки

отвергнутых миром пророков?

Но пыль развеют ветра.

Камни, о которые сбивались в кровь

нежные пятки младенцев – жертв Ирода?

Но камни стираются в пыль… а пыль развеют ветра.

Мы сами – Дорога,

что бесконечна,

как бесконечно Время

в этом ослепшем от ярости солнца мире.

Мы – Дорога. Дорога – мы.

СЛОВО

Та флейта, что молчала, вновь звучит.

(Р. Тагор. «Дыхание весны»)

Магия Слова…

И рек Он.

И внимали Ему твари земные и твари поднебесные.

И внимал Ему ты, человек.

И вложил Он в уста твои Слово.

И обрек этим душу твою

на вечную муку тщеты равновесия

между Небом Всепроникновения

и Преисподней Непонимания.

Что есть Поэт?

Что есть Он в мире,

пьющем небесную благодать из следа от смрадного копыта Тельца?

Что есть душа Поэта как не птица,

пытающаяся взлететь из колеи в засасывающей грязи?

Колея свежа.

Она – от колеса повозки,

чей деловитый хозяин

знает дорогу, и знает цель, и знает цену себе и дороге.

Но в этот раз птица угодила под бесстрастный обод,

и колесо,

хрустнув прихотливым остовом ее крыла,

покатилось дальше.

Бейся, птица.

Елозь в крови своей крылатой души.

Тебе больно?

И миру больно.

Только не ведает он о своей боли,

как не ведает он о своих потерях

и об истинном мериле бытия.

Мир не понимает непохожести.

Мир не принимает непохожести.

Мир не прощает непохожести.

Мы дети народа,

зажатого в тиски вселенского непонимания и неприятия его непохожести.

Дети народа,

Сумевшего (даже в земном аду)

сохранить гармонию Души,

Слух, восприимчивый к звучанию небесных сфер,

Сердце, бьющееся в ритме Вечности;

народа,

веками несущего крест «без вины виноватого»,

жизнь которого – из века в век –

неслышимая песнь во имя земли,

ставшей некоей астральной terra incognitа

для отстраненного и суетного взгляда занятого собой мира.

История – мертвым скрижалям.

Литература – трепетным душам.

И пусть поет бескрылая птица.

Пусть поет она в бескрайнем поле скорбей человеческих.

Без надежды быть услышанной кем-то.

Но истово веря, что мир будет прощен из-за и ради нее.

Пой, птица.

ГНЕЗДО НА ВЕТРУ

Они стоят в немой тишине скал, продуваемые вселенскими ветрами, глядя ослепшими бойницами в звездное небо.

Последние свидетели величия некогда процветавшей нации.

Последние свидетельства его гения.

Башни… Родовые гнезда крылатых чеченских племен. Каменная песня гор великим мастеровым, несуетно творившим под вечным Небом.

Сегодня они немы и безымянны. Лишь изредка забредут сюда, внося тепло живой плоти и ядреный запах пропахшей солнцем шерсти, овечьи отары – горькая усмешка Судьбы, помнящей тучность отар и тяжесть курдюков овец былых, канувших в вечность, времен.

Ладонью – по шероховатости выщербленных стен – по шероховатой ладони предков.

Память…

Степной ковыль, струящийся серебром по склону горы.

Побелевшие камни белой истории белого народа – высокого рода высоких гор.

НЕКЪ...

И меллаша йог1у ломан новкъахь.

Х1алхе самаяьллачу б1аьстенан ехачу шелонаша басаяьккхина стигал дайчу дохкаца к1айло генахь, тийсало новкъа йистерчу диттийн деллачу дерзинчу генех, йоьлхуш - дог1анца - лийчадо цуьнан бехачу новкъан т1улгаш.

И меллаша йог1у ломан бехачу новкъахь.

Йистйоцу дуьненан баланаша, йистйоцу дуьненан дахаран сихалло дог дакъийна йолу жима эма...

Къанойн текхначу боларца меллаша йог1у иза т1улган новкъахь...

Д1адедда - сихачу, ц1енчу хьажарца б1арзвеш - бералла.

Лунан дайчу боларца чекххьаьдда жималла - даьржинчу дуьненан хазалле сатесна.

Дуткъа беламе аз деша тийначу стиглахь.

Жимчу эмо шен дагчохь яхьа дуьненан г1айг1анаш, азаллехь дуьйна богучу ненан безаман цакхачалун г1айг1анаш.

Охьабиллахь хьайн мохь.

Нислохьа.

Хьажахьа леррина Гене - хьан т1аьххьара дуьненан анайист стигалца вовшахкхеттачу.

Хьан некъ Стигала кхоччехь - я хьан Некъ чекхбаьлла, я Стигал йолаелла - ХЬАН КЕРЛА НЕКЪ болабеш.

Гур дуй-техьа хьуна и доза?

Хаалур дуй-техьа...

Я хьалха санна - хьайна ца хууш - чекхъер хьо цунах, хьайн ц1енчу сатийсамашний, хьо ца кхеттачу дуьненан къизачу декхаршний юккъехула эзарза ма-йийллара?

Хьо меллаша йог1у бехачу дуьненан новкъахь - Хьайн Кхолламан Цхьалхачу Дуьненан Новкъахула, ткъа хьан дог - жимачу эман жима дог - г1ийла - цхьаллехь - деттало кху шийлачу доккхачу дуьненахь. Хьан жима, балех дуьзна долу дог деттало сатуьйсуш хьайн дуьненан х1усаме кхача - хьайн Абаден х1усаман хьалхаче.

*Эма - зуда (Р. Кадиевн нохчийн меттан цхьана диалектехь карийна дош).

ДОРОГА

Она бредет по горной дороге...

Выцветшее от долгих холодов небо ранней весны легким туманом белеет вдали, цепляется за голые мертвые ветви придорожных деревьев, плачуще – дождем - омывает камни ее долгой дороги.

Она бредет по долгой горной дороге...

Маленькая женщина, чье сердце высохло от бесконечных мирских забот, от бесконечной маеты земного бытия.

Бредет шаркающей старческой походкой по каменистой дороге...

Пробежало, сверкнув глазами, – в холоде целомудренного наива чистоты – отрочество.

Легкой ланью промелькнула смешливая юность – в ожидании чудес распахнутого мира.

Высокий смех молодки эхом растворился в замершем небе.

Маленькая женщина несет в своем сердце горести земной юдоли, извечные горести извечной материнской любви.

Опусти свою вечную ношу.

Выпрямись.

Всмотрись вдаль – где небо смыкается с твоим последним земным горизонтом.

Где дорога твоя подходит к самому Небу - то ли Дорога кончается, то ли начинается Небо – и начинается ТВОЯ НОВАЯ ДОРОГА.

Увидишь ли ты эту грань?

Ощутишь ли...

Или так же - незаметно для себя - перейдешь ее, как переходила сотни раз грани между своими наивными мечтаниями и бескомпромиссными требованиями так и не понятого тобой мира?

Ты бредешь по долгой земной дороге – Одинокой Земной Дороге Твоей Судьбы, и сердце твое – маленькое сердце маленькой женщины – одиноко бьется в этом огромном холодном мире. Твое маленькое сердце, переполненное заботами, бьется в ожидании встречи с домом твоим – земным гнездом – предтечей дома твоей Вечности.

Паналлехь...

Шина некъан юккъехь лаьттара и.

Гуттар а.

Хьалха, к1айн марха санна, ешначу хенахь, трамвайш лелаш хиллачу аьчган шина новкъа юккъехь.

Х1ара кхуьнан «блокпост» яра.

Макхбелла, малх бицбина, малхо бицбина нах лоцура кхо.

Оцу сохьтехь кхуьнан хьажар хийцалора.

Ц1оцкъамаш, хих дуьзна ведарш охьата1ийна 1ад-т1емаш санна, сеттара.

Царна к1елхьара схьакъедаш болу б1аьргаш дайначу к1езийн хьажарца дуьхьалкхеттачуьнга хьалахьовсура.

Кхо, ша кхуьнга кхаьчча дуьйна схьа, ц1ано х1ун ю ца хиина йолу фуражкан чуьра хьекхийна кехат схьаоьций, къамел доладора...

- Со... лазийна ву... х1оккхуза... гой хьуна? Исправки т1ехь аьлла ма ду... апраци ян еза боху суна. Ахча... дац-кх...

Дуьхьалкхеттарг къора тентаг елахь, хабар дахлора.

- Зуда 1уьллуш ю сан... К1ант а т1епаза вайна. Со кхузахь, г1алахь, т1еман юккъехь виснера. Контузи хилла суна... Хьайн аьтто белахь...

Аьтто хуьлура. Бацахь - бу моттуьйтура...

Сом-ком ца кхуссуш цхьа а ца 1ара.

Т1амо нехан дегнаш ца хийцинера.

Дегнаш к1еда дара.

Сарахь х1ара шен хьусаме чу кхочура.

Цицигийн а, к1езийн а тоба кхунна дуьхьал схьахьодура.

Бепиган цастаршший, шуьрин т1адамашший д1асадоькъий, х1ара дехьачу волура.

Келенка латийначу корана к1елахь бамбийн тишачу гоьна т1ехь 1уьллуш волчу жимчу стага хоттура:

- Ийцин ахь?

- Ийци, ийци, - олий, кхо, сихха молха шприцан чу дуттий, цунна маха тухура.

Шина когах йисна гуьйрагаш гарранехь эго юлура.

- Д1атийн? - х1ара цуьнан б1аьрхьажар лаца г1уртура.

Хьацар тоьхна, мелла ц1еелла юьхьа т1ехь мокхаза б1аьргаш б1аьрхишца кхуьнга схьахьожура.

-Алхьамдуллиллах1...- кхуо шогачу куьйгаца к1ентан хьаьжа т1ера хьацаран т1адамаш д1ахьокхура.

К1антана наб кхетара.

...Х1ара, йохийна балкон т1е волий, д1адуьжучу дуьнене хьоьжуш 1ара.

Кху дуьненчохь х1арий, дехьачохь вижна к1анттий, сонехь, «ц1ал-ц1ил» бохуш, д1атийна долу кхеран даьхний доцург, кхин цхьа а вацара.

Кху доккхачу дуьненчохь.

Х1арий.

Нехан к1анттий.

Акха евлла садолу х1умнашший.

По ту сторону беды

Последний весенний месяц 95-го.

Небольшое фотоателье на окраине Урус-Мартана.

Люди молча толпятся в очереди.

Всем нужны фотографии на временные паспорта: просроченный – повод военным усомниться в твоей благонадёжности.

Задержат при первом же паспортном контроле.

Уведут.

Или сгинешь без вести, или сгноят в душегубке…

Томимся в духоте.

Не по-весеннему жаркое солнце не торопится к закату.

Не слышно досужих разговоров. В глазах – тоска и уже привычная опустошённость.

Всё, что можно, выплакали. Всё, что могли и смели, высказали...

Ни эмоций, ни мыслей – покорное ожидание необратимости общей судьбы.

Неожиданно – лёгкое оживление в очереди…

Слышится чей-то сдавленный смешок, и тонкий девичий голосок, с грудным придыхом, выводит: «Ма! Подожди… Дай поправлю!»

И снова – бисеринками – смех.

Кому это так весело? Видно, не коснулось людей горе, если могут так заливаться смехом…

Рассчитавшись с фотографом, проталкиваюсь к выходу сквозь кучку зевак.

У самой двери стоит, неуклюже наклонившись, высокая пожилая женщина.

Маленькая девочка… нет, взрослая девушка – невысокая горбунья с удивительно чистым лицом – приглаживает ей волосы.

Старая мать смущённо оправдывается перед глазеющими: «Вот… хочет дочка свою мать на старости лет красавицей сделать…»

Девушка весело прыскает в ладошку…

Поднимает глаза и с нескрываемой любовью смотрит на мать.

Та, стесняясь посторонних, с нежностью наблюдает за суетящейся вокруг неё дочерью, покорно подставляя голову под ее хлопотливые ручки...

Помогая, заскорузлыми ладонями поправляет косынку на плечах...

«Несчастные...» – всхлипывающе, вздох рядом.

«Нет. Счастливые», – обрывает кто-то полушёпотом.

Двое

Что ты знал о Душе Ее?

Что ты успел узнать за тот – подобный краткому порыву горного ветра – срок, что отпущен был вам в земной юдоли?

Ты прожил жизнь в истовом одиночестве, в немом созерцании данных тебе Богом откровений:

ОЗНОБ ПРЕДУТРЕННЕГО ТУМАНА,

РОЖДЕНИЕ МИРА НА ПАХНУЩЕМ РОСОЙ РАССВЕТЕ,

ДРОЖАНИЕ ТРАВ ПОД ДЫХАНИЕМ ПОЛДНЕВНОГО ЗНОЯ,

ХЛЕЩУЩИЕ – С БЕЗДОННОЙ СВИНЦОВОЙ ПУСТОТЫ – СТРУИ ДОЖДЯ,

ЧУТКОЕ МОЛЧАНИЕ НОЧИ…

Ты лишь пустил Ее на Порог Души…

Не более…

Ибо Она – лишь часть внешнего мира, на который ты взираешь, не впуская его в себя.

Она для тебя – лишь необходимая составляющая Земного Бытия, и только.

И только?

ПОСМОТРИ ЖЕ В ЕЕ ДУШУ.

Ощути девственный ХОЛОД РОДНИКОВОЙ ВОДЫ, касаясь Ее Губ.

Услышь ЗАГАДОЧНУЮ ТИШИНУ УСТРЕМЛЕННЫХ В СИЯЮЩУЮ БЕЗДНУ ДЕРЕВ в глубине леса, прислушиваясь к Ее Дыханию в Предрассветном Молчании.

Вдохни ТЕРПКИЙ АРОМАТ ВЕЧНОСТИ, исходящий от Ее Волос.

Вглядись в Ее глаза и упади в ЗВЕЗДНУЮ БЕЗДНУ…

Зеркалом… нет, осколком некогда разбитого и брошенного в высокой траве зеркала предстала перед тобой Ее Душа.

Душа, в которую тебе НЕКОГДА ВГЛЯДЫВАТЬСЯ.

В которую тебя НЕ НАДОУМИЛИ ВГЛЯДЫВАТЬСЯ.

В которую ты ПРЕНЕБРЕГАЕШЬ ВГЛЯДЫВАТЬСЯ.

Проплывает Вечность над этим Осколком, вбирающим ее в себя.

Проходит твоя жизнь, вмещаясь в это маленькое сердце, отданное тебе и забытое тобой в небрежении.

Проходит череда лет. Весны сменяются долгими осенними ненастьями.

Зеркало мутнеет.

Серебристая амальгама души соскабливается холодной неприкаянностью, сменяясь темными наплывами.

И когда плоть твоя – немощная тюрьма – уступит место осиянности Души, устремленной в небесную лазурь, ты захочешь пережить тот – первый – восторг слиянности ваших душ и всмотришься в ее глаза…

Не будет в них звездных россыпей, не будет росных переливов…

В НИХ БУДЕШЬ ТЫ.

Будет лишь ТВОЕ ОТРАЖЕНИЕ. Не более.

Вот тогда ты в полной мере Познаешь Одиночество.

Одиночество, Сотворенное Тобой.

Холод.

Сырость пропасти – зияющей чернотой.

Багровые мазки заката, кроваво высвечивающие зубцы гор на ломаной линии горизонта.

Трубный олений зов – над темной скалистой стеной – в сереющем полумраке.

Зов отчаявшейся Души.

Слышишь?..

НАВАЖДЕНИЕ

Земля - не место для Любви...

Ожидание – в жизнь... Снова – ожидание.

Знаешь ли ты, в какую пустоту отпускаешь – вновь – душу свою?

Помнишь ли ты бесконечность млечных туманов перед Рассветом, безысходность – розовых от закатных лучей – полынных волн над пропахшей горечью зноя землей?

Ты уходишь – с обещанием встречи там – за пределами земной жизни, в благословенных кущах, куда стремятся наши души, уставшие от земной юдоли.

Ты обещаешь встречу и вечное НЕ-Расставание.

Но так ли это, и не лукавишь ли ты? Не перед ним – нет – перед самой собой, отстраняя в неведомое далёко встречу, которая заставит душу твою раскрыть все ее нехитрые ловушки, в которые попадалась ты сама? Встречу, которая заставит тебя обнажить душу твою, не привыкшую к прилюдности признаний?

Ты возводишь Стену между вами. Высокую, глухую стену из плит своей памяти ...

Каждая – прощание. Каждая – заклятием невозвращения...

Чтобы потом – к концу земного пути – пройти мимо нее, проводя ладонью по памяти о нем, по памяти о несбывшемся счастье, и уйти из этого мира с радостью.

Ты остаешься одна.

Как всегда. Как изначально пришла в этот мир. Как, устав пребывать в Одиночестве, уйдешь в Свет.

Душа зависает на острие горизонта перед закатом мира. Наедине с собой.

Ты гордишься собой.

Своей незыблемостью...

Но там – далеко в начале туннеля, по которому ты уйдешь, горделиво неся свое Одиночество, – ты услышишь, как плачет взахлеб хрупкая девчушка, – забытая тобою в небрежении юность твоя.

Плачет о тебе – несчастной и гордящейся своей несчастливостью.

О тебе, не ведающей, как ты жалка.

Плачет девочка.

Ибо знает твою участь в вечной жизни – участь Души, обрекшей себя на Ад Одиночества.

Дитя любви

Она ушла…

Долго не могли поверить, что она могла вот так просто взять и уйти…

Центральный роддом жил обычной жизнью. По коридорам шаркали тапочками отяжелевшие отечные женщины с огромными животами в одинаковых казенных коротких – испещренных черными оттисками штампов (не дай Бог украдут или затеряют!) – рубашках, которые постоянно, даже если тебя водят туда-сюда на осмотр, надо было – на каждом этаже – переодевать…

Все – на одно – без следов косметики (а вдруг это опасно для плода?) лицо и на одну же – без модного перманента, по той же причине, – абы как прическу…

Она выделялась ухоженностью любимой и умеющей быть любимой женщины.

Короткие черные волосы, заправленные за изящные ушки, изогнутые «домиком» длинные бровки. Маленькая статуэтка среди беременных мастодонтов, как подумалось мне при первой встрече.

Девочка-подросток? Оказалось – нет. Двадцать с коротеньким – словно ее вздернутый носик – хвостиком…

– Ты на сохранение?

Она презрительно сморщила носик:

– Телиться…

Потом, удивленно оглядевшись вокруг:

– Блин… Какие вы все здесь безобразные! Как на вас мужья смотрят?!

Соседки стыдливо натянули подолы коротких рубашонок на распухшие бедра.

– А ты местная?

– Мы вернулись… Месяца три назад уезжали с мужем в Челябинск. Но мне там все не по кайфу было. Вот рожу – уедем куда-нибудь…

Наступило оживление.

– А кого вы хотите?

– А какая разница? - погладила себя по аккуратненькому животику.

Опять смущение:

– Конечно, все от Бога…

Слухи ползли сквозняком по насквозь пропахшим больничным духом коридорам.

– Говорят, она выбирает приемных родителей получше…

– А что домашние?.. Ребенок-то от мужа!..

– Ну… нагуляли они ребенка до брака. Потом – поженились, уехали куда-то… А теперь – вот заявились.

- Они же могли родить его там, а потом – хай со всем этим – скостить как-нибудь сроки… Да придумали бы что-нибудь. Кто их там спрашивает… Ребенок ведь!

– Ее что-то там не устроило. Они умнее поступили. Сказали, что у нее выкидыш на четвертом месяце… Вон домашние под окнами ходят – переживают за нее.

– Да чтоб она сдохла!

– Не сдохнет. У них с мужем все «на мази». Она уже три раза покормила ребенка грудью.

– ???

– Ну, вычитала где-то, что на этом ее долг выполнен.

Она ушла на рассвете.

Роддом жил своей обычной жизнью.

Всхлипывали во сне, натужно дыша в горячие подушки, будущие мамаши.

Неуклюжие.

Не очень умные.

С набухшими венами на отечных ногах.

Изредка покрикивали в родзале роженицы.

Тяжело – вперевалочку – утиной походкой – ходили толпой смотреть на родившихся – с красными сморщенными личиками – страшненьких, но до умопомрачения любимых – младенцев.

Девочка была беленькая, аккуратненькая, с розовыми щечками…

Ее целовали, обильно заливая ее тугие щечки слезами и молоком – каждая кормила ее – сиротку – раньше своего – устроенного…

Девчонки-медсестры в кокетливых накрахмаленных шапочках считали своим долгом побаюкать ее разок-другой, сердобольно прижав к груди...

И каждая из этой сотни с лишним женщин прокляла ту – красивую, любимую, дерзкую… Прокляла истово, как может проклясть только мать… Сегодня, завтра, когда-нибудь… но мать.

Почему-то никто даже не вспомнил ее мужа – отца девочки.

Ирахь1ар

Дуьйцура. Дехха. Б1аьргаш чу хьоьжуш. Хьан синан къайлене кхача г1ерташ санна.

Дешнаш х1аваэхь, полларчийн т1емашца, стиглан сийналле д1аоьхура. Дай дешнаш. Деса дешнаш.

Даг т1ехь-м шан г1орзолг 1уьллура – цуьнан хьалхарлера дош. Д1евше. К1оршаме. Хьан сих кхеташ.

Хьо елакъажарца йистхилира:

– Хьо г1елл-м ца велла? Бехха некъ ма бина ахь, кхуза кхача г1ерташ.

Иза, т1улгах тасавелча санна, сецира.

Шийла схьахьаьжира:

– И х1унда боху ахь?

– Хьоьга кхин къа ца хьегийтархьама боху-кх. Беха некъ дехха къамелан бахьан ма ду... Хьайн лулахь лахахь тамехь-безамехь йо1. Некъ боца хир бу хьуна – къамелаш дукха деха а хир дац.

Иза, ша воллучехь, хьевзина – сихонца, хьуна букъ тухуш, оьг1азе – д1авахара...

Д1авахана велар...

Д1авахана велар и оцу дийнахь – кхин д1а а, кхин гена а... кхин вуха ца ван.

Д1авахана велар и.

Хьунда сацийра и ахь?

1ожалла-м ц1ацкъа башха сиха ма ца хуьлий...

1ожалла-м хьан дахаран невкъан барамех яхлой.

Х1унда вухаверзийра ахь иза?

Хьайн докъазалла х1унда кхайкхира ахь цуьнга?

КХАЙКХАР

Х1оранне даг чохь шен к1охцал ду…

«Цигахь», Бакъчу дуьненахь, хьо сайна вовзийта, массо синойн тоба вовшахкхеттча, ас кхойкхуш хоттур ду: «Хlай нах! Сан дог делхийнарг вуй шуна юьккъехь?»

«Нах» тап-аьлла дlатуьйр бу.

Тlаккха шолгlа а хаттар дийр ду ас: «Ва нах! Цу харц дуьненчохь сан дог дилхнарг вуй шуна юьккъехь?»

...Гучувала луур дуй хьуна?

Совг1ат

А над землей качались ветры.

Беро яздинчунна т1ера.

Кхоран дитт буса кхерийра.

Шуьйрачу аренгахь акхачу буьйсанна стиглара седарчий кхуьнан генаш т1е эга дуьйлира.

Дитт стохка-лурчах бен кхиъна дацар...

Синтарийн кхетам-амал яра цуьнан х1инца а.

Дезчу совг1атан богг1у мах хадо хьекъал дацар.

И кхоьрура.

– Кху 1аьржачу буса суна оццул тамашийна совг1ат х1унда делла? – хаьттира цуо «шабар-шубар» дечу махе.

Мох шакарца кхуьнан гаьннаш юккъахула пана махка д1ахьаьдира.

– Ва-нах, х1ара хьун ду? – хьаьжира х1ара лаьтте.

Латта генахь дара - гуттара лахахь.

Кхуьнан генаш т1е ца кхочура цунна.

Кхуо генаш т1амаршца стигале айира.

Стигал генахь яра – гуттар а лакхахь.

Амма седарчий оьгура кхуьнан генаш т1е.

Жимма дагош уьш.

Жимма гилгаш дохуш.

Ч1ог1а х1ара кхерош...

Буьйса ешара 1уьйренан тхичохь.

Седарчий маьлхан з1аьнаршца дешара.

Схьабеанчу махо кхуьнан г1аш хьовзийра – уьш стигала кхаччалц т1ома девлира.

Юха – г1елделла, – олхазаран тоба санна, лаьтта ийгира.

...Юха а буьйса еара.

Юха а седарчий оьгура кхуьнан генаш т1е...

Юха а 1уьйрено седарчий дашадира.

Юха а х1ара кхоьрура.

Амма х1инца совг1атех ца кхоьрура.

И совг1ат ца кхачарна…

1уьйре

Ч1ег1ардиг хьийзара шен бохийна бенна гуонахь.

Жима х1усамнана хьийзара шен дохийна ц1енна гуонахь.

Доьлхура ч1ег1ардиг.

Йоьлхура зуда.

Шийла малх, дагчу буьжу шийла бала санна, меллаша анайисте д1акерчира.

Б1аьрзе Буьйса.

1аьржа Бала.

Б1арзделла Дог.

...Йовха з1аьнар, ненан куьг санна, лаьттах хьакхаелира.

Бохийна бенна уллохь, га т1ехь д1атийна олхазар самаделира.

Сийначу 1уьйрене сийна илли элира цуо.

Дохаза дисначу раг1ун к1елахь д1атоьвжина йолу зуда а самаелира.

Сийна 1уьйре декъалйира цуо ц1енчу до1анца.

Сирла 1уьйре. Сирла Тешам. Делера Ницкъ.

Амальгама

Ты давно смотрелась в зеркала?

Не издалека, наспех, махнув – в раздраженном небрежении – рукой на свое отражение...

Смотрелась ли ты в зеркало – вплотную – глаза в глаза – в самое донышко души своей, в самую – мерцающую в таинственном мраке – глубину?

Встань на Рассвете, когда мир еще не вторгся в твои владения.

Забудь о себе – сегодняшней.

Стань прежней – загадочной птицей, из поднебесных бирюзовых далей впорхнувшей в неведомый мир людских страстей. Вскинь руки-крылья, вслушайся в музыку, звучащую в сердце твоем.

Вновь обрети горделивую стать юности.

Пройдись в танце по кругу. В танце своих праматерей, чьи сердца гулко стучали в унисон дыханию синих гор родины, в унисон хрустальному звону падающих с утренних трав рос.

Пройдись в Танце по Кругу Своего Одиночества.

Вытянись стеблем одинокого эдельвейса, дрожащего в ознобе предутреннего ветра в незыблемости недоступных скал.

Услышь музыку небесных сфер. Вслушайся в еле слышимую забытую песнь пандура, принесенную ветром рассвета в твое убогое земное жилище, – в еле слышимую песнь родника на заветных тропах юности...

Вплети в серую бесконечность грубой пряжи твоего земного блуждания сверкающие солнечные нити твоей изначальности, лунное серебро твоей таинственной сути...

Встань на Рассвете, Сестра, – встань для Себя. Вспомни О СЕБЕ.

ВСПОМНИ... Для Себя...

ВРЕМЯ ЖЕНЩИНЫ

Маленькая девочка бежит по спящей долине.

С разбегу ныряет в цветочное марево. Желтое облачко пыльцы легко поднимается над нею, чтобы в мгновение ока быть унесенным ветром на край земли...

Крохотные ее пятки дынными ломтиками мелькают среди цветочных головок.

Она лежит - косичками вверх - в смятой траве, бездумно болтая ножками и сосредоточенно рассматривая глянцевые лепестки полевой ромашки...

Время Женщины...

Оно только начинает свой разбег.

Тугая пружина бытия еще молчит в ее спящем сердце.

Мир велик, и ей уютно в нем с ее нехитрыми детскими секретами, маленькими радостями и - взахлеб - беспредельными горестями.

Мир велик и не ждет времени пробуждения ее души, ибо секреты ее так и останутся наивными детскими секретами для этого искушенного мира, радости ее будут слишком малы, чтобы разбавить соль нежданных, застящих мир, горестей...

А сердце...

Пусть оно спит, не ведая о бездонности человеческих страстей, ни одна из которых не стоит его пробуждения от целомудренного сна.

Время Женщины...

Полет мотылька у ночной лампады.

Мерцание в эфире пушинки облетевшего на ветру одуванчика.

След птичьего крыла в зыбкой синеве рассветного неба...

Женщина.

Несущая в своем маленьком сердце негасимый огонь Любви ко всему сущему.

Рожденная для Любви - в Любви.

Мать рода человеческого.

Тихая искупительница его грехов.

Хранительница тайны сущего...

До - и после всего - Любовь, имя которой - Одиночество...

...Маленькая девочка бежит по тихой рассветной дороге.

Крохотные пятки ее утопают в толстой дорожной пыли.

Она привычно взмахивает маленькой хворостинкой, подгоняя задумчивую степенную корову, - та изредка замирает, словно прислушиваясь к бьющемуся в своей утробе сгустку жизни.

Тень от редких камней косо ложится на серую поверхность дороги, и девочка, помня о своих недавних ушибах, сторонится их, то и дело смешно подпрыгивая на тоненьких загорелых ножках.

Занимается новый день.

СЛЕД СОЛНЦА

Ты.

Долго всматриваешься в начинающие блекнуть по-старчески − и потому − окатывающие тебя волной жалости и томительной вины − глаза.

Она.

Молчит.

И много в ее молчании: разлуки − встречи; разлуки − воспоминания; снова встречи − реже и реже; оправдания − сбивчивые, многословные,.. опять разлуки…

Она умеет держать паузу.

Умеет ждать.

Прощая.

Прощая.

Прощая.

А тебя засасывает повседневная трясина мелких и неотложных дел, беготня за добыванием куска хлеба насущного: себе − детям, себе − детям…

И только вечерами, когда отходит ко сну птичий базар мелких страстей, ты завороженно смотришь на холодный диск уставшего солнца и молишься.

Молишься Всеблагому, Всевидящему, Всепрощающему.

Судорога кривит твое измятое временем лицо.

Ты плачешь, недвижно глядя на след солнца.

Плачешь, поскуливая забитым щенком, с перекошенным страдальчески-некрасивым лицом, как тогда, в оставшемся у ног твоих, тягостном − все в тех же страхах − детстве...

Страх потери.

Страх пустоты.

Боязнь одиночества под немотой звезд.

Ты молишься.

За нее. За отца.

За нее. За отца…

Пока ночь не лизнет тебя шершавым прохладным языком.

Это называется − твоя жизнь.

Твоя.

Каждое утро солнце рождается в твоем сердце.

Бутоном в холодной крови.

ПЛАТОНИКИ

А ведь я была женщиной… Но этого так никто, думается, и не заметил.

Будущая эпитафия

* * *

Если посмотреть на жизнь отстраненно - с «той» стороны Стены Молчания - понимаешь, что она - некий Исход: ты выходишь из лона матери, лишаясь единственно истинной связи-пуповины с единственно истинной Любовью, означающей сращение, полное проникновение в Истину. Все, что следует за этим - химеры, суррогат.

Это аксиома, забывая которую нарушаешь изначальное Равно-Весие, Гармонию - что уже есть Истина и есть Любовь.

…………………………

Что-то возникло… Неуловимое. Томительное. Ты так заговорил со мной… Еще вчера далекий, отрешенный… Обитавший в кругу известных тебе и им людей…

Но сегодня ты заговорил со мной.

Ты спросил: «Почему ты такая странная?»

Проклюнулось мое обычное ёрничанье: «Смешная? Нелепая?»

А саму тихо стал затягивать привычный и давно забытый водоворот…

Любовь? Предощущение любви? Желание любви?

Ожидание – долгое, безнадежное, превратившееся в долгую игру-самообман.

Душа раскрыла крылья-руки и бросилась навзничь – ликом в небо – в травы на заветных лугах…

Девственная душа, не знавшая тайны познания в этом плотском мире.

Душа, жаждущая самозабвенной любви…

Мы признались друг другу в одиночестве – не более.

Но это было откровеннее и разорительнее для наших душ, нежели самые отчаянные любовные признания.

Я понимала - и знал ты, наш обоюдный интерес – не более чем холодное рассудочное препарирование физиологии наших душ. Мы были конкурентами на арене-пятачке местных интеллектуалов – с претензией на аристократизм духа.

Но… Но мне сегодня захотелось поиграть в игры своей далекой одинокой юности, когда выбираешь объект для своих сердечных притязаний и медленно, со сладострастием мазохиста, обрекаешь на долгие, бесконечно долгие муки неразделенной любви свое наивное в целомудренной неискушенности сердце. Твой невольный мучитель живет в абсолютном неведении твоих мук, да тебе этого и не нужно. Ты выбрала удобный объект, которому никогда и в голову не придет подозревать тебя в подобном, ибо и наедине, и прилюдно ты относишься к нему с абсолютным безразличием, граничащим с неприязнью.

Но наедине с собой ты можешь себе позволить сойти с ума от отчаяния.

И это прекрасно.

Твоя гордость не пострадает.

Твоя репутация привычно безупречна.

А сердце, измученное бесконечными страданиями, тихо угасает – холодеющими угольями в забытом костре.

Но там… Там, где души могут поведать другим о пережитом и прожитом, могут, не таясь, раскрыть створки своих раковин и порадоваться переливам их сокровенных жемчужин… Там я поведаю о долгом – в земную жизнь – одиночестве в своей земной юдоли… О долгой одинокой любви – ради самой любви…

А пока…

Пока я могу себе позволить любить любовь.

Испытывать сердце.

Снова и снова.

В колодце моей души затаилась гулкая тишина…Тишина воды, пугающейся собственной бездонности.

* * *

Ты есть то, что пережил и прожил. И судьба твоя – лишь цепь сотворенных тобой же случайностей. За долгие годы одинокой своей жизни ты понимаешь – слишком явственно и зримо, чтобы считать это заблуждением, – что суждено тебе в этом мире бесстрастие и одиночество, ибо печать неприкаянности лежит на всем, к чему прикипало твое наивное сердце. Мир открещивался от тебя, словно пышущая здоровьем молодка, шарахающаяся от обожженной безлюбьем судьбы ладони старухи, просящей милостыню.

………………………..

Какую, однако, силу имеют над стареющим сердцем глаза ушедших в память любимых.

Мы проживаем десятки лет. Наша суть плавится в горниле мира, переплавляясь в звенящую сталь…

Но мягкий – с укоризной – взгляд того, кому ты некогда – с целомудренной строгостью наивной и жестокой в своей наивности юности – отказалась стать спутницей жизни, ранит и сводит с ума.

Ты приходишь к закату жизни.

…Кажется, нет страхов и страстей, перед коими не устоит твое сердце…

Но встречаешься с тем, кого ты подспудно, долгие и долгие десятилетия, ждала – и желая, и одновременно боясь встретить его на запутанных и крутых дорогах жизни – и ты вновь возвращаешься Туда: в тот же вечер, в тот же закат, в тот же шум весенней листвы… и в ту же неприкаянность души, отказавшейся – то ли из гордости, то ли назло – от единственно верного выбора, прекрасно понимая, что за этим отказом последует Одиночество, которое – кого бы ты ни выбрала в спутники – останется Одиночеством.

И вот - ты возвращаешься в юность.

В тот же таинственный сумрак зеленой сени.

В то же дыхание остывающей земли.

В то же кружение тонкокрылых мотыльков…

Ты возвращаешься – в готовности понять и переиначить ваши судьбы…

Но… та же дверь – так же – заперта.

И не потому, что ты не та и он не тот.

Не потому, что «дважды нельзя ступить…».

…Просто потому, что это – все-таки – не твоя судьба.

И ты это понимаешь в самый последний – спасительный для вашей обоюдной гордости – миг, когда его глаза обретают тот – забытый тобой – свет и ты обретаешь себя – ту, прежнюю – в его глазах…

Ты понимаешь, наконец, что не так уж и наивна была юность, воспротивившаяся этому выбору.

Не потому, что он так плох.

…Он остается лучшим…

Потому что он – не твой.

Ты уходишь, легко унося в своем сердце груз пережитого тобой – без него.

Уходишь одна – в свое Одиночество.

По своей, неведомо куда ведущей дороге.

Уже точно зная, что – без него, и навсегда – без него…

Белые мотыльки опадающим цветом напрасных надежд ложатся на Дорогу – между вами.

Дорогу – в Жизнь.

* * *

Сегодня падали листья с небесного купола. Мир, пронизанный светом, исключил ломаные линии, штрихи, зыбкие очертания. Осталось протканное солнцем небо. И листья - прозрачные, пропитанные запахом утомленного зноем лета, неслышно летящие по воздуху, вбирая в себя прохладу рождающейся осени. Осени. Поры Одиночества Женщины.

…………………………..

Бывает так, что перемену времени года, как и перемену времени жизни, ощущаешь по внутренним часам.

Еще в мире ничего не произошло, еще природа привычно живет настоящим, медленно проходя через его жернова и по минутам фиксируя необходимые изменения, а в душе твоей открылось маленькое слуховое окошко, в которое прорывается рассветное осеннее дыхание мира. И ты наверняка знаешь, что «то», творящееся за окном твоего дома и ежедневно видимое тобой, – лишь игра в реальность, некое театральное действо под старой вывеской “земное бытие”. Истинное же, действительно реальное – твое предрассветное ощущение, когда мир, чутко сторожащий твое сознание, случайно прикорнул, забыв задернуть занавес, и ты увидела КОСМОС.

…Осень еще раздумывает, стоит ли ей идти сюда со всей свитой или можно обойтись двумя-тремя атрибутами-штрихами, чтобы просто отметиться, не входя глубоко в наши ослепшие от желтого марева долгого жаркого лета души.

Но садовые паучки, деловито соскальзывая по бесконечным, тянущимся из их бездонных брюшков, паутинам, зависают на этих серебристых нитях, сверкающих в проблесках застрявшего меж застывшими ветвями солнца. Они завороженно висят, медленно покачиваясь, словно маятники неведомых часов.

И Время Мира отсчитывается сообразно движению забытого этим суетным миром эфира.

Странно знакомые очертания этих маленьких «стражей» привлекают мое внимание, когда я, по давней привычке, сижу на скамейке меж розовых кустов, ожидая, когда капельку ночной росы, упавшей слезой с листа старой айвы мне на руку, слизнет еще по-летнему жаркое солнце.

Воздух прозрачен и по-осеннему отрешен…

Мысли, цепляясь одна за другую, не желая выстраиваться в логическую цепочку, повторяют траекторию падающих с шелестом листьев.

На какое-то мгновение сонную тишину прорывает резкий ветер, и преисполненные важности маленькие кругленькие «хранители Вечности» вдруг начинают смешно топорщить ножки на почти горизонтально поднявшихся серебристых «осях Времени».

Мне становится неожиданно весело. Я, по-глупому, не заботясь о том, что меня «обнаружат» доселе не замечавшие меня, всю ночь самозабвенно изливавшие друг другу душу, запоздавшие соловьи, громко смеюсь.

Паучки, оскорбленно перебирая ножками, прячутся в листве…

Но я-то узнала их! И кое-что поняла в лукавой тайнописи чистого в своих помыслах мира. Это те самые буковки «ж», так умилявшие меня целую вечность назад в наивно-чистых – нараспашку – письмах...

В письмах такого же молодого дуралея, что и я, свято верившего в серьезность многих вещей, к которым надо, оказывается, относиться с веселым пониманием бренности сущего и не подпускать их близко к уставшему от этой самой серьезности сердцу.

Прошла целая жизнь. Мы состарились – кто больше, кто меньше. А душа все ловит и ловит эти тайные нити и скатывает их в заветный клубок, чтобы потом – «там», - если позволено будет Им, обретя жизнь вечную, прочувствовать свою далекую земную жизнь, с пристрастием и медленно – виток за витком – разматывая его и удивляясь вечности и неизменности земных привязанностей.

Так будет… Будет ли? Верить – хочется.

Магия Сказки

Вы верите Сказке?

Печаль, разливающаяся в мире дольнем, делает наши души восприимчивей к тонкому флеру мечты над серой убогостью человеческого бытия.

В пору тонкокрылости душ наших, когда мы пребывали в розовом свете необъятного Детства и взрослые скрывали от нас само существование в этом мире Смерти, любое несоответствие изначальной (придуманной нами? заложенной в нас?) Гармонии глубоко ранило нас…

Нам рассказывали сказки.

Нам читали сказки.

Нас пытались подольше держать в вязком плену сказок…

Может, мы потому так инфантильны (в лучшем смысле этого слова), так открыты и доверчивы, даже пройдя горнило войны, что родители наши уберегли деревца наших детских душ от леденящего дыхания сумеречной реальности, в которой пребывали их души?

Нас – детей – держали в неведении, мы почти ничего не слышали ни о ВЫСЫЛКЕ, ни о ТОЙ БЕСКОНЕЧНОЙ КРОВАВОЙ ЦЕПИ УНИЖЕНИЙ, которой связаны поколения и поколения нохчи.

Возможно, это оградило нас от множества не диагностируемых фобий, усугубляющихся не менее трудно диагностируемыми психическими расстройствами…

Это избавило наши души от цепкой паутины холуйства, пеленающей крылья души в зародышевый кокон социо-гомункюлюса.

В любом случае, инстинктивное оберегание нас под родительским крылом позволило нашим душам окрепнуть.

Что мы, нынешние сорокалетние, смогли дать НАШИМ ДЕТЯМ?

Ничего.

Они рождались в кровавом хаосе войны.

Они чувствовали смрадное дыхание СМЕРТИ.

Они видели СМЕРТЬ.

Они познали СМЕРТЬ.

Они стали жертвами мира, ставшего для них огненным витком стихийного Ада.

Мы не смогли стать для них РОДИТЕЛЯМИ.

Мы не смогли оградить их НИ ОТ ЧЕГО.

Они ВЗРОСЛЕЕ нас.

(Как стали – в самом начале своего земного пути – взрослыми наши родители, так же познавшие ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.)

В своем розовокожем возрасте дети наши тверже нас духом, мудрее нас, духовно выше.

Они познали земную жизнь.

В чем-то – прагматичнее и суше.

В чем-то прозорливее…

И все-таки ДЕТИ.

Потому что не смогут никакие сатанинские уловки убить в их душах ПАМЯТЬ О НЕБЕСНОМ ДОМЕ, ПАМЯТЬ ОБ ИЗНАЧАЛЬНОМ ДОБРЕ.

А потому – читайте своим детям сказки.

Пусть они поверят им.

Освободите их души от коросты взрослой боли.

Пусть крохотные комочки их сердец омоются светлыми слезами… не скорби, сентиментального сострадания. Это воспитывает тонкость восприятия.

Пусть наши дети услышат небесные звуки Эоловой арфы.

Пусть они услышат Поэзию мира.

Как слышали мы в детстве, в укромных уголках своих детских комнат плача взахлеб над печальной участью андерсеновской Русалки или Оловянного Солдатика.

Читайте своим детям сказки.

Ручаюсь – лучшего способа психологической регенерации в нашем родительском арсенале пока нет.

Читайте им сказки.

Забытая Сказка

Она не помнила, когда их стало двое.

Они не помнили, как они стали единым целым.

Маленькая Раковина и Нечто, живущее в ее нежной розовой утробе.

Маленькая Раковина смутно припоминала, что это Нечто было когда-то чем-то маленьким и жестко царапавшим ее нежное нутро: то ли это была песчинка, попавшая между ее зубчатых изящных створок, то ли Пришло Время Появиться Этому Нечто – но она помнила легкое беспокойство и странность ощущения в себе Чего-то.

Море тяжело вздыхало под холодеющим вечерним Небом.

Раскаленное ядро Солнца тонуло в безбрежной водной глади у горизонта.

Мир прощался с самим собой, медленно утопая в объятиях Великой Ночи.

…Но холодную бездну Ночного Безмолвия пронизывал тонкий лучик Света.

Это Маленькая Раковина, покачиваясь у коралловых рифов, пела колыбельную песню своей Жемчужине.

Почему она так назвала свое неведомое Дитя, Раковина и сама не могла понять. Но это имя само пришло к ней, и она приняла его – так же, как приняла свою неведомую драгоценную ношу.

Море дрожало мелкой рябью, вслушиваясь в нехитрую песенку маленького существа.

Мир, ушедший в Свою Тень, чутко замирал, удивленный безрассудностью крохотной раковины, певшей о своей любви в холодной Бездне равнодушной Ночи…

Утро Розовым Парусом Зари проплывало над Маленькой Раковиной.

Она смотрела сквозь поголубевшую толщу вод на просыпающееся Солнце и знала, что ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ ОНИ С ЖЕМЧУЖИНОЙ БУДУТ ВМЕСТЕ.

Это наполняло восторгом все ее маленькое существо, и она с новой силой начинала петь свою заветную песенку:

Радуйся жизни, малыш. В мире так много любви.

Веет ласковый бриз – мы с тобой не одни.

Верь в свое счастье, малыш. Жизнь – голубая волна.

Жду тебя…

Песней начиналось беспечное Утро. С Песней угасал долгий День.

Море привыкло к наивной песенке упорной в своем ожидании Раковины.

Волны набегали – в такт песне – на одинокий берег.

Чайки, жадно хватавшие зазевавшихся рыб из самой сердцевины волн, приноравливались к их ритму, и это им помогало в их ежедневной охоте.

Но как-то – изящно изогнувшись в прыжке – нырнул у коралловых рифов в морскую пучину юный искатель жемчужин.

Раковина, в тихом забытьи, покачиваясь в бирюзовом покое, убаюкивала Жемчужину.

Она не видела тонкой загорелой руки, ловко схватившей ее…

Очнулась она на пустынном песчаном берегу.

Кто-то крепко держал ее.

Тонкое стальное лезвие крошило ее нежные перламутровые зазубрины…

Вдруг резкая боль ослепила ее.

Судорога свела ее крохотное тельце.

Что-то хрустнуло. Ее створки распахнулись, и миру предстало ее Дитя – Огромная Перламутровая Жемчужина.

Кто-то ахнул, с криком восторга побежал по берегу вдаль, в высоко поднятых руках держа удивительную находку.

Медленно Пульсировала Боль в Маленьком Теле Одинокой Раковины.

Жаркие лучи солнца жадно вылизывали ее влажную мякоть.

Но Маленькая Раковина еще не умерла.

Она вбирала в себя пронзительный свет равнодушного мира и думала о своей Жемчужине.

Она чувствовала, как ее Дитя держат чьи-то цепкие сухие пальцы.

Ощущала, как свет переливается на сферической поверхности ее, явленной миру, Заветной Любви.

Она знала – верила, всем своим материнским существом, что Дитя ее – лучшее, что могло родиться в этот мир.

Это наполняло ее горящую от нескончаемой боли плоть прохладой умиротворения.

ОНА ЗНАЛА.

И это знание никто не смог бы у нее отнять.

Она знала, что есть ЛЮБОВЬ.

Знала, что есть БОЛЬ ВО ИМЯ ЛЮБВИ.

И готовилась к СМЕРТИ - РАСПЛАТЕ ЗА ВОСТОРГ ЛЮБВИ.

Но в самой глубине ее существа таилась гордость за то, что ее Дитя будет так же любимо этим миром, как было любимо и ею, взрастившей это чудо.

Она – Мать – подарила Миру самое дорогое – свое Дитя.

И Мир – она знала это – с восторгом и благодарностью примет ее ПОСЛЕДНИЙ ДАР.

И Маленькая Раковина В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЗАПЕЛА СВОЮ ПЕСНЮ.

Пусть ЭТА ПЕСНЯ поможет ее ребенку почувствовать ЕЕ РЯДОМ.

ПУСТЬ ОН ЗНАЕТ, что ОНА ДУМАЕТ О НЕМ ВСЕГДА, что ОНА ЛЮБИТ ЕГО и БЛАГОСЛОВЛЯЕТ ЕГО.

Загорелый мальчишка бежал к рыночной площади по старым кривым улочкам прилепившегося к побережью – словно гнездо ласточки к белым скалам – маленького, забывшего свое начало и имя свое городка.

Его босые пятки едва касались раскаленной земли. Рука все еще высоко держала добычу.

А глаза уже искали старого, как этот город, менялу, вечно дремлющего под выцветшим тентом у входа в свою лавку.

Мальчик знал, ЧТО СЕГОДНЯ ЕГО ДЕНЬ.

Он достал со дна моря то, что позволит его семье какое-то время есть досыта.

ОН СЕГОДНЯ СТАЛ КОРМИЛЬЦЕМ.

И его Мать – он это точно знал – НАЗОВЕТ ЕГО ВЗРОСЛЫМ.

И заплачет от счастья, гладя его по курчавому затылку.

…Он выбежал на рыночную площадь.

Однако навстречу ЕГО РАДОСТИ мчались - в бешенстве от обжигающей боли беспрестанно хлещущего хлыста – кони, везущие повозку местного забияки – сына правителя этого прибрежного городка.

Сегодня был ЕГО ДЕНЬ. Гордячка – дочь разорившегося после прошлогоднего кораблекрушения местного купца – вчера обожгла его сердце долгим взглядом из-под чадры.

Он мчался НАВСТРЕЧУ СВОЕЙ СУДЬБЕ.

Возничий не заметил маленького загорелого мальчугана, выбежавшего из узенькой боковой улочки.

Лошади, всхрапнув, отскочили в сторону.

Маленькое тельце, скорчившись, лежало во вчерашней – еще не успевшей засохнуть – грязи.

Маленький кулачок, сжимавший драгоценную находку, безвольно раскрылся.

Маленькая жемчужина, выскользнув из остывающих детских пальцев, медленно исчезла в чавкающей грязи.

На пустынном, омытом вчерашними слезами неба пляже голодные чайки доклевывали остатки мякоти из створок Мертвой Маленькой Раковины.

Но еще долго, очень долго - над застывшим морем, над остывающим миром – слышался ласковый шепот, медленно растворяясь в ночном Безмолвии…

Радуйся жизни, малыш… В мире так много любви…

Парадоксы двуязычия

Дело происходит лет 40 назад.

Две сестренки.

Старшей – около семи. Она пошла в 1-й класс. Важничает – от сознания собственной значимости и обретаемой школьной премудрости.

Вторая – на 2 с лишним года младше. Все время копается на заднем дворе, сооружая какую-то очередную из своих непонятных конструкций, от которых у ее матери постоянно – предынфарктное состояние, потому как «ребенка куклы не волнуют», а все какие-то железки, минералы, камушки и букашки. Сегодня она построила город, вокруг – какой-то ров, который надо срочно залить водой, но муравьи то и дело попадают в воду, и их приходится все время вызволять из беды.

…Слышен «плюх» брошенного портфеля. Вприпрыжку – в нарядном фартучке и огромных бантах – по двору бежит старшая. Щечки раскраснелись. В зеленых глазах – одновременно – любопытство (что-то сегодня «построено»?) и торжество от еле сдерживаемой в себе «новости».

– Ну? – младшая деловито отчищает скребок. – Что там?

«Там» – это школа, куда ее не пускают. Поэтому она равнодушна и к этой школе, и к нарядности старшей сестренки.

– А нам сегодня в школе сказали…

– ?

– !!!

– ?

Пауза иссякает сама собой.

– Знаешь… НЕ ЛЕЛИН, А ЛЕНИН!

Речь идет о «вожде всех времен и народов», книжку о котором – с яркими картинками – дети нещадно разрисовывали до сих пор, плохо разбираясь в мелком шрифте.

– …

– Нам учительница сказала!

– Х1ан-х1а… Лелин, – хмыкает младшая, не поворачиваясь в сторону «знатока». Медленно идет к крану на заднем дворе, отвинчивает вентиль, деловито моет скребок, счищая с него землю палочками. Пауза затягивается.

– Ленин!

– Тц! Лелин.

– Тхоьга учитало элира.

– Шун учиталан х1уьппалга ца хаьа... Лелин!

Старшая всхлипывает:

– Ленин ву иза! Лелин вац.

В ответ – холодное презрительное молчание. Старшенькая выхватывает скребок, бросает его – в сердцах – на землю. Брызги падают на беленький атласный фартук. Младшая нарочито заботливо начинает растирать пятнышки грязными ручками.

– Мама-а! – старшая с плачем вбегает в дом, хватая в охапку безнадежно заляпанный фартук.

Через несколько минут выходит мама, из-за нее выглядывает старшая с заплаканными глазами.

– Лукаш! Киса-с нийса ма боху. И Ленин ма ву. Аш нийса ца олура. Нийса – «Ленин» ду.

– Ма-а! Аш вуьйцург «Ленин» хир ву. Оха вийцинарг «Лелин» ву! ЛЕЛИН!..

Занавес.

ИСТОКИ

Каждый из нас словно заключен в некую колбу - вакуум безвременья. Мы фиксируем возраст окружающих, письмена мира оставляют свои следы на стенке души. А мы смотрим на мир тем же взглядом, что и в начале пути, пока новый поворот нашей дороги не заставит нас обернуться на самих себя и увидеть себя же глазами этого самого мира. Вот тогда и происходит очередной, уже зримый для нас самих, этап нашего взросления. Тогда мы и замечаем, что письмена судьбы начертаны не только в наших сердцах - наша плоть и наш разум тоже пережили очередную метаморфозу.

Семейный альбом...

Юные - еще не опаленные временем и тяготами - лица тех, кому суждено было в этом мире пестовать нас, суждено было впустить нас в этот мир, опекать и любить...

Матери, бабушки, пра...

Совсем юные лица - на старых, потрепанных фотографиях.

Горделивая стать и очаровательный наив юности...

Кто из нас в отрочестве, перелистывая страницы этих семейных летописей, не вглядывался зачарованно в лица застывших перед объективом неведомого фотографа красавиц, ревниво отыскивая черты сходства со своим отражением в зеркале?

Кто не пыхтел, пытаясь втиснуться в хранящиеся в семейных сундуках старинные платья, искренне недоумевая, как это мамы и бабушки могли носить такие узкие в талии платья, в которые не влезает даже ваша по-отрочески тщедушная фигурка?

...Говорят, Время безжалостно.

Может быть...

Но если вглядеться в лица наших старых женщин, можно увидеть то же сияние Вечной Женственности, припорошенной Печалью дорог, Лик Нахской Матери, творящей Любовь - наперекор всему. Лик Вечно Юной Alma Mater.

И не будем верить тем, кто говорит, что чеченка потеряла секрет своей нежности, способность к жертвенной любви.

Она, словно драгоценную жемчужину, хранит в глубине сердца мечту о Гармонии, в ожидании которой блекнут цветы в Ее Садах, покрываются Пеплом невзгод и страданий заветные тропы к ним, некогда обрамленные травами в искристых капельках утренних рос...

Откроем семейный альбом… Откроем страницы памяти наших матерей.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.