http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Разговор с Матерью Печать Email

 

 

Магомед Мамакаев

 

В наследство от отца

достался мне

Кинжал тяжелый –

знак времен тревожных.

 

Висел он над постелью,

на стене,

И ржавчиною

покрывались ножны.

Точеная из рога

рукоять

И та тускнела.

С любопытством детским

Глядел я на него.

Но мне ль поднять

Такое

непосильное

наследство?

Был я, наверно,

еще очень мал,

Не знал законов тех,

что правят родом.

И после смерти матери

кинжал

был старшему из родственников

отдан.

А я в те дни

голодный,

нищий,

злой,

Ушел

за беспризорными мальцами

Спать под забором,

воровать порой

И умываться

потом и слезами.

Суровые,

лихие времена.

Двадцатый год.

И я один на свете.

И хлеба нет.

Еще идет война.

В лицо бедою

бьет осенний ветер.

Меня когтями

голод истерзал,

И дождь над бедной головою

плакал,

Когда я брел

с вокзала на вокзал,

Опорками

размешивая слякоть.

Мне помнится

колес тяжелый стук,

Котлы асфальтовые

с их угаром,

Когда судьба

меня столкнула вдруг

Лицом к лицу

со страшным «комиссаром».

Я их совсем недавно

услыхал –

Слова такие,

вы меня поймете!

На площади аула

гул стоял:

И это были

«комиссар»

и

«митинг».

Мы звали комиссарами

тогда

Всех,

кто в шинели,

в остроголовом шлеме.

Горит на шлеме

красная звезда,

Встревоженное

освещает время.

И споры разгорались

каждый миг,

И правда

перепутывалась с ложью.

И каждый комиссар

был большевик,

И,

что еще страшнее,

был безбожник.

Вот почему

я бросился бежать:

А вдруг меня

стальной он свяжет цепью?

Но комиссар

уж наложил печать,

Нет,

просто руку,

на мои отрепья.

Присел на корточки

передо мной,

Взял за руку меня,

спросил тихонько:

– А есть ли у тебя

отец родной?

А есть ли мать?

Скажи-ка мне, мальчонка,

Давно ль ты ел? –

Он спрашивал меня,

И я ответил

так же тихо, просто:

– Нет никого.

Не ел четыре дня… –

И слезы в горле

запершили остро.

Он волосы погладил мне

рукой,

И я молчал,

за ласку благодарен.

Сказал смущенно:

– Вишь, большой какой,

Пора бы начинать учиться,

парень! –

Открыл планшетку

с желтеньким окном

И написал,

пристроив на коленце:

«В интернациональный

детский дом

Прошу,

примите

мальчика-чеченца…»

С тех пор прошел я

множество дорог,

Я с Родиною вместе

шел на приступ,

Но позабыть

я никогда б не смог,

Что путь открыт

рукою коммуниста.

Еще был дымом застлан

горизонт,

Еще нам насмерть

приходилось спорить.

Но я хотел быть мудрым,

как и он,

Чтоб ясный взгляд

не застилала горечь.

2.

Что знало

детство нищее мое?

Тот, кто глотал от пищи

только запах,

Когда соседи

жарили ее,

Кто корчился от страха

в муках рабьих.

Лишь тот и знает,

что изведал я,

И только он

меня поймет, наверно!

Пускай не повторится

жизнь моя.

Ни для кого

Не надо этой меры!

Сквозь голод,

холод

жизнь моя текла,

Солома иль кошма –

приют вечерний,

В глазах у встречных

не было тепла,

Морозы настигали

на кочевье.

Лохмотья я

веревками вязал –

Чем тело и душа

лишь были живы, –

Когда из-под вагона

вылезал,

Чтоб хлеба попросить

у пассажиров.

Тревожен

милицейский был свисток,

И я бежал

под ропот укоризны…

Но коммунист

мне в руки дал листок,

И стал листок

мандатом новой жизни!

3.

Мне радость подарили

в доме том,

Ровесники

меня назвали братом.

Меня дарили

дружбой и трудом,

И я впервые в жизни

стал богатым.

Здесь каждый был

как брат родимый мой

И этим званьем

ревностно гордился,

Как будто я и впрямь

пришел домой

И родственным покоем

насладился.

Мы не скрывали

чувства своего,

Содружество

нас сделало роднею,

И я узнал

великое родство

Со всем народом

и со всей страною.

Но воспитательницу,

как шальной,

Я называл порой,

в печали странной,

Не так, как все,

«Наталь Михайловной»,

А самым близким

горским словом: «Нана».

Она учила карандаш

держать,

В руке несвычной

ложку поправляла,

И, накормив,

укладывала спать

И подтыкала под бок

одеяло.

И, не успев

растратить нежность днем,

Мы ждали ночью,

чтобы заглянула,

Измученные вдруг

недетским сном,

Мы к ней, как к матери родимой,

льнули.

Она водила с нами

хоровод

И песни пела русские негромко,

Но даже в песнях

пелось про сирот,

Про нищего

замерзшего

ребенка.

А я все силился

из них понять,

За что судьба

относится к нам грозно,

За что дано нам,

беднякам, блуждать

И замерзать

на улицах морозных...

4.

Скажи, мой друг,

что лучше мы найдем,

Чем матери родной

святое имя?

Недаром Родине

его даем,

Земле,

вскормившей соками своими!

Источник нескончаемый тепла,

Глаза,

в которые не наглядеться,

Она б всю жизнь

по капле отдала

За жизнь и радость

своего младенца.

Кто мать забыл,

пусть будет суждено

Ему и самому

растаять дымом.

Есть сердце неизменное

одно,

И это

сердце

матери родимой.

Пусть женщина

счастливой будет

та,

Что мать заменит сироте

в несчастье,

Когда грозит

ребенку

нищета

И сердце

разрывается на части.

Рубцом на сердце

день тот для меня,

Когда вошел,

увидел,

не замечен,

Лицо, как восковое,

в свете дня,

И ты не улыбнулась

мне навстречу.

Искал я добрые

глаза твои,

А ты на лепет мой

не отвечала,

Ничем не выдала

своей любви

И первый раз

меня не замечала.

Шум доносился

с людного двора,

А ты одна лежала,

неживая…

Пред самым погребением

старик,

Меня жалея,

поднял покрывало.

Лицо твое

увидел я на миг,

И сердце бедное

затрепетало.

И показалось мне –

ты говоришь:

«Тебя мне в стужу

не согреть отныне,

Неведомой судьбе тебя,

малыш,

Я отдаю,

ищи свой путь в пустыне!»

Тебя несли соседи

на покой,

Под пение

молитвы бесконечной,

Я плакал и

бежал вслед за тобой,

Не зная,

что разлука стала вечной.

Я, маленький,

не понимал тогда,

Что быстротечен

век наш человечий,

Что смерть –

непоправимая беда,

Что есть разлуки

без конца,

без встречи.

Река моих годов

к концу течет,

И седина

в висках моих пробилась,

Но боль утраты

все еще живет,

Она доныне

в сердце сохранилась.

Да, смерть – не сон,

не отдых,

не покой.

И ты ко мне

не можешь возвратиться,

Ты похоронена

в земле сырой,

Но разум мой

не может примириться.

Теперь я знаю:

умирая,

ты

Не для себя мгновеньем

дорожила,

Ты за меня

боялась нищеты,

Что я погибну,

сбитый с ног чужими.

Но вот он, Нана,

серенький листок,

Написанный

рукою коммуниста,

Он дал мне первый

жизненный урок

И вывел в жизнь из

осыпей кремнистых.

Как мертвые глаза твои

открыть?

Тебя в наш мир

ничем уж не верну я.

Но он учил меня

твой образ чтить,

Звать матерью

мою страну родную.

Любить страну,

что нянчила меня

И голодая,

и недосыпая,

Во тьме ночей

и в ясном свете дня,

Меня учила жить

не отступая.

Как я смогу об этом

рассказать?

Но знаю я,

ответила б наверно:

«Да,

Родина –

твоя родная мать!

И за нее

иди на подвиг

первым!»

1934 год.

l

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.