http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Айда, в Храм! Печать Email

Александр Пряжников

 

АЙДА, В ХРАМ!

 

Отец  Исидор разгладил свою густую волнистую бороду. Он с удовольствием посмотрелся в зеркало и любовно произнес:

- Перец - соль, перец – соль, ты слуга, а я – король.

Это была детская считалочка, которую он разучил в незапамятные времена, когда вместе с другими чистенькими и аккуратными мальчиками ходил в первый класс.

- Перец – соль, перец – соль, меня – оставь, его – уволь.

Чудесная считалочка! Как было ее не вспомнить, разглядывая свою бороду. А борода отца Исидора, и вправду, была необыкновенная. Не то, что у других священников! Длинная, окладистая, в которой черный волосок непременно соседствовал с белым.

Резкий, назойливый треск телефона заставил батюшку отойти от  зеркала.

«Вот уж, бесовское творение», - подумал он, прикладывая к заросшему черными и белыми волосками уху холодную пластмассу.

 

Звонили из Храма святой Великомученицы Варвары. Тяжело заболел настоятель Владимир, и тамошний староста просто умолял отца Исидора приехать и отслужить воскресную литургию.

Отказывать было нельзя. Маленький храм на городской окраине по воскресеньям собирал столько прихожан, что порою они стояли вплотную друг к другу.

- Я рад… Я рад буду помочь, но прежде должен поговорить с настоятелем Собора. – Попытался было возразить отец Исидор.

- Настоятель не возражает. – Скороговоркой ответил староста. – Скажу больше, именно он посоветовал обратиться к вам, зная о вашей доброте и отзывчивости.

- Полноте. Мы все – слуги божьи, и помогать друг другу – наш долг.

Хорошее настроение мигом улетучилось. Священник представил, как будет стоять в алтаре этой маленькой, душной церкви, и его передернуло.

«И почему только там всегда полно народу? До чего же глупая паства у этого гордеца и выскочки».  - Подумал отец Исидор. Он терпеть не мог  настоятеля Храма Великомученицы Варвары и не скрывал этого. Отец Владимир жил в удручающей бедности. Матушка по нескольку лет не меняла нарядов, старшие дети передавали младшим ставшие для них тесными и короткими вещи. Сам батюшка часто болел, но строго держал все посты, не давая себе никаких поблажек. А еще он ходил на службу пешком, раскланиваясь по дороге с каждым встречным прихожанином, будто просил прощения.

В таком вызывающем поведении многие представители городского клира склонны были усматривать проявление гордыни. Об этом не единожды докладывали митрополиту, но тот оставался безучастным. Видимо Владыку занимали куда более неотложные дела.

Но, несмотря на недуги и нужду отец Владимир был счастлив. Матушка души в нем не чаяла, помогая и поддерживая во всех начинаниях. Она даже не пыталась перечить, когда ее супруг на последние деньги покупал редкие книги и по-детски радовался, что богатая библиотека пополнилась новым томиком.

Дети, а их у протоиерея Владимира было пятеро, росли послушными и бережливыми. Отец Исидор вспомнил, как однажды на Страстной Неделе он увидел из окна автомобиля настоятеля Храма святой Великомученицы Варвары. Тот шел, не касаясь тротуара подошвами своих стареньких, истертых туфель. От строгого поста и полночных молений он казался невесомым и улыбался широко-широко, словно на дворе стоял один из дней сплошной седмицы, которые так  любил отец Исидор. Когда его роскошный белый «форд» поравнялся со счастливым постником, он нажал на тормоз и великодушно распахнул дверцу, предлагая отцу Владимиру сесть, но тот наотрез отказался, горячо поблагодарив «своего любимого брата во Христе» за предложенную помощь.

- Любимый брат. – Повторил вслух отец Исидор, снова подходя к зеркалу.  – Во Христе? Что он хотел этим сказать? Наверняка в его мыслях было нечто совсем недоброе.

Однако поразмышлять на эту тему ему не удалось. Стрелки массивных часов сошлись вместе, давая понять, что времени совсем не осталось.

***

Как назло этим воскресным утром в Храме Святой Великомученицы Варвары народу собралось больше обычного. На поставцах горели восковые свечи, выхватывая из полумрака радостные лица прихожан.

Отец Исидор не мог этого видеть. Надевая в алтаре подризник и епитрахиль, он чувствовал как огромная возбужденная толпа пульсирует в маленьком храме.

«И как только гнилые доски до сих пор не проломились под всем этим сбродом!» - Злобно подумал иерей, и чтобы успокоиться погладил свою удивительную бороду. Сколько раз и он, и другие священники, говорили отцу Владимиру, что старой церквушке нужен ремонт. Но тот в ответ лишь улыбался, и качал головой. Подрядчики, дескать, требовали неподъемную сумму. Но куда же девались щедрые подношения прихожан? Поначалу настоятеля храма святой Великомученицы Варвары подозревали в банальном лихоимстве, но потом выяснилось, что отец Владимир щедро помогает двум детским домам, да еще содержит несколько одиноких стариков, которые без его помощи наверняка умерли бы с голоду.

«А не проще ли снести всю эту рухлядь?» - Подумал отец Исидор, поправляя наперсный крест. – «Снести, и на этом месте построить новую просторную церковь с хорошим освещением, вентиляцией и ровным мраморным полом. Перец – соль, перец – соль, я – единица, ты – ноль». – Посчитал он про себя, чтобы успокоиться.

Молодой дьякон вопросительно посмотрел на него. Настало время совершать проскомидию.

Отец Исидор взял в руки агничную просфору, и гладкий комок белого хлеба показался ему живым и теплым.

- В воспоминание Господа и Бога, и Спаса нашего Иисуса Христа. – Громко произнес он и коснулся копьем нежного тела просфоры.

Пронзительный детский крик острой бритвой полоснул по напряженным нервам отца Исидора. Он испуганно посмотрел на дьякона, но тот старательно молился и наверняка ничего не услышал. Взяв себя в руки, священник снова коснулся просфоры  копьем и вычертил две пересекающиеся линии. Белоснежная булочка в его руках превратилась в младенческое личико, искаженное болью и ужасом. Промеж наполненных слезами глаз багровел кровавый крест, и красные капли стекали на пухлые щеки. Не владея собой отец Исидор наотмашь ударил копьем эту вопящую от боли живую плоть потом еще и еще, пока длинная струя густой крови не окатила его с ног до головы. Придя в себя, он оглядел заляпанную бесформенными пятнами фелонь, и с ужасом подумал, как же теперь выйдет в таком виде к прихожанам. Он снова поднял глаза на дьяка. Безусый, румяный юноша, совсем недавно принявший сан, смотрел на умудренного жизнью иерея чисто и беззлобно, словно ничего не случилось. Отец Исидор взял вторую просфору, и снова увидел в своей руке румяное детское лицо, на сей раз искаженное страхом и предчувствием нестерпимой пытки. Стиснув зубы священник принялся за работу, словно на нем были надеты не подризник и фелонь, а кожаный фартук мастера заплечных дел. Крик стоял такой, что казалось, вот-вот  со стен начнут осыпаться фрески, Но руки послушно выполняли волю холодного разума, и трепещущие частицы детской плоти в безупречном порядке ложились на окровавленный дискос.

- Благослови, владыко! – Громко произнес, вышедший на амвон молодой дьякон, и отец Исидор понял, что жуткое наваждение окончилось.

- Благословенно  царство Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и вовеки веков. – Протянул нараспев отец Исидор с некоторым изумлением слушая со стороны свой собственный голос.

- Почему в нашем соборе со мною никогда не случалось ничего подобного? – Еле слышно прошептал он, и певчие ответили ему:

-Аминь!

Отец Исидор служил умело и неторопливо, стараясь не сталкиваться взглядом с прихожанами. Прямо смотреть в глаза он не любил с раннего детства, чем частенько вызывал нарекания, и даже гнев своих наставников. Им все казалось, что тем самым не по годам умный и развитый мальчик выказывает старшим свой дерзкий и строптивый нрав. За эту же самую привычку он бывал бит, бит жестоко и не раз одноклассниками, которых ненавидел лютой ненавистью.

Поначалу все шло хорошо. Послушные прихожане храма Святой Великомученицы Варвары крестились и кланялись синхронно, словно по команде. Вдруг у отца Исидора запершило в горле, и он с трудом подавил приступ кашля. Спустя несколько минут горло перехватило так, словно на шею священника кто-то набросил сзади скользкую крепкую удавку. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, он скосил глаза и увидел, как легкий, ароматный фимиам, поднимаясь вверх из кадила густеет, мутнеет и превращается в проворные и хищные щупальца.

«Почему они не помогают мне?! Почему так безучастны?!» - Промелькнуло в голове отца Исидора. Он хотел закричать, но не смог, а между тем прихожане продолжали креститься и кланяться, словно не замечали, или не хотели замечать, что батюшка балансирует на краю гибели.

На лбу несчастного священника выступили крупные тяжелые капли, ноги сделались ватными, но в тот самый момент, когда ему показалось что он летит куда-то вниз сизые щупальца, глухо хохотнув, ослабили хватку.

Отец Исидор огляделся по сторонам. Восковые свечи горели, распространяя странный монотонный  гул. От бородатых мужчин, от женщин в платочках и от вертлявых детей исходил какой-то особый дух уверенности и спокойствия. Все они были румяны и по-особому веселы.  Но священнику снова стало дурно.

«И как только они умудряются не падать в обморок в такой тесноте и в такой духоте!» - Подумал он. Глоток свежего воздуха вдруг показался недостижимым благом. Ему мучительно захотелось отшвырнуть прочь кадило, сбросить с себя фелонь и выбежать вон из этого мрачного, жуткого храма. Но такой поступок вряд ли  остался бы незамеченным. Кто-нибудь из братьев доложил бы митрополиту, и тогда …

«Перец-соль, перец-соль! Роптать не смей, терпеть изволь!» - Попытался подбодрить себя отец Исидор, и, о, чудо! Детская считалочка возымела действие. Приступ удушья отступил, гадкие щупальца спрятались и замерли под крышкой кадила, и цвета вокруг приобрели свою естественную яркость и полноту. Иерей коснулся свободной рукою своей замечательной бороды и уже хотел почувствовать себя победителем, но тут прихожане хором запели «Верую!»

Отец Исидор почувствовал себя так, словно его голым сунули в бочку с крутым кипятком. Он оглядел себя и увидел, что стоит посреди храма без одежды, однако, стыдно ему не было. Дикая запредельная боль выгнала вон не только стыд, но и все прочие чувства.

«Нас ради человек, и нашего ради спасения сшедшаго с небес!» - Пели прихожане, и это пение от слова к слову наполнялось радостью, как наполняется силою прохладная, своенравная волна, завидев вдали долгожданный берег.

Отец Исидор хотел сделать шаг назад, но не смог. Подошвы его ног прикипели к деревянному полу словно к раскаленной печи и начали медленно плавиться и растекаться в стороны.

«И в Духа Святатаго, Господа Животворящаго!» - Пели мужчины, женщины и дети, широко открывая рты. Так поют только в храме. Они старались для Него, и не было в этот момент между ними ни сословных, ни возрастных различий.

«Замолчите! Немедленно замолчите!» - Хотел крикнуть священник, наблюдая с ужасом, как его кожа лопается, отделяется отела, и, собираясь в плотные комья, скатывается на пол.

«Интересно, что будет дальше?» - Отрешенно подумал отец Исидор, уже не чувствуя боли. – «Если с меня сойдет вся плоть, и останутся одни кости, как же я буду причащать это стадо глупцов?»

Он представил себе скелет, сжимающий костяшками своих пальцев Святую чашу и лжицу, и ему стало смешно. Так смешно, что он задрал голову вверх и расхохотался, потрясая своею замечательной бородой.

«Исповедую единое крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века! Аминь!» Прогремело под сводами храма Святой Великомученицы Варвары, и от этой могучей коды старые доски, на которых стоял отец Исидор разошлись в стороны, и он рухнул куда-то в черноту.

Сознание вернулось к нему неожиданно. Испуганный и ошарашенный, он понял, что стоит на амвоне, и прихожане Храма Святой Великомученицы Варвары подходят к нему по очереди, послушно скрестив руки на груди.

«Ноги моей больше не будет в этом сарае» - Беззвучно проговорил священник. – «Наверняка этот мерзавец, Владимир, подсыпал в кадило какую-то дрянь, чтобы лишить меня рассудка, но я-то оказался крепче, чем мог себе вообразить этот умник. Перец-соль, перец-соль, твои меха побила моль!»

В этот момент на амвон поднялась женщина в темных очках. Совсем недавно она похоронила близкого человека, и теперь стеснялась показывать на людях свои глаза красные и припухшие от постоянных слез. Эти очки и эта женщина привели отца Исидора в бешенство.

- Ты куда пришла?! – Заорал он во все горло. – На танцульки?!

Женщина побледнела, и, продолжая держать руки на груди скрещенными, попятилась назад, едва не упав с амвона.

- Ступай! – Не унимался отец Исидор. – Ступай вон отсюда, шлюха!

Он так  затрясся от гнева, что едва не расплескал кровь Христову из Святой чаши.

Наверное, никогда прежде в Храме святой Великомученицы Варвары не наступало такой тяжелой, такой оглушительной тишины. Ошеломленные прихожане как по команде вскинули головы, и разом застыли, разглядывая разгорячившегося батюшку с простодушным любопытством людей, впервые в жизни увидавших заморскую диковинку.

Эта тишина продолжалась бы очень, долго, но ее нарушил громкий голос пятилетнего мальчика.

- Мама, мама, а почему батюшка такой некрасивый?..

 

***

«Некрасивый! Ишь, ты, бесенок!» - С досадою думал отец Исидор, сидя за рулём своего холеного автомобиля, и пытаясь разглядеть собственное лицо в зеркале заднего вида. – «И чем этот заморыш Владимир краше? Не понимаю».

По непонятной причине, наивные слова маленького ребенка заставили иерея забыть все те ужасы и муки, которые ему довелось вытерпеть в старенькой церкви.

«Надо было припугнуть старосту и выпытать, что за родители произвели на свет это исчадие. Такие дети просто так не рождаются. Наверняка его зачали в страстную пятницу. Небось, все тело шестерками так и пестрит, так и пестрит!»

Нажав на газ со всей силы, отец Исидор помчался по широкой магистрали. Скорость помогала ему быстро забыться и успокоиться. В запасе оставалось еще часа полтора, а потом его ждал настоящий праздник – выступление по местному телевидению. Эти записи священнику были милее сытных и веселых пирушек пасхальной недели. Их он с нетерпением ждал, к ним тщательно готовился. И как только воронка видеокамеры вперяла в него свой стеклянный зрачок, священник забывал обо всем. Он забывал о сдержанности, присущей всякому добропорядочному клирику, о том, что отцы Церкви считали многословие тяжким грехом, забывал об усталости, и не обращал никакого внимания на струйки теплого пота, что от яркого освещения стекали на лоб из-под камилавки.

И надо сказать, что опытные акулы телеэфира понимали и ценили ту ревность и то рвение, с каким отец Исидор работал в студии. Однажды смекнув, что присутствие священника в полном облачении способно поднять до небес рейтинг любой программы, руководители местного канала долго искали подходящую кандидатуру среди городского клира. Поначалу они записали несколько бесед с отцом Владимиром, но настоятель Храма Святой Великомученицы Варвары проповедями которого заслушивались прихожане, в телевизионной студии смущался, робел и напрочь терял свой удивительный дар красноречия. Отчаявшийся редактор уже хотел было поставить крест на этой затее, но тут свои услуги предложил отец Исидор. Он оказался потрясающим оратором, и мог часами говорить на любую тему. Просмотрев первую запись, редактор понял, что словоохотливый батюшка – настоящий дар, ниспосланный с небес. Теперь горожане не могли отойти от своих телевизоров, едва лишь отец Исидор появлялся на экране, рейтинги программ выросли, рекламодатели оживились, а руководители канала наперегонки бросились строить себе новые особняки.

В просторной телестудии его с нетерпением ожидали. Молодая стройная женищина, передвигаясь на высоких каблуках так резко и стремительно, словно  в них были вмонтированы невидимые пружинки, подала едва уловимый знак своей ассистентке – такой же длинноногой и уверенной в себе. Та куда-то исчезла, чтобы ровно через минуту вернуться в студию с мельхиоровым подносом в руках. Ловкими, профессиональными движениями, в которых легко угадывалось ее прежнее место работы, девушка поставила на низкий столик объемистую чашку с блюдцем, пока отец Исидор усаживался в мягкое, удобное кресло. Вдохнув ароматный пар, поднимавшийся над чашкой, священник проглотил слюну: это был любимый сорт чая, который работники телестудии специально заваривали к его приходу.

Отец Исидор с наслаждением отхлебнул самый первый, самый вкусный глоток древнего напитка, приятно обжигающего рот и зажмурился. Когда он открыл глаза, перед ним стоял навытяжку заведующий отделом информационных программ.

- И о чем мы будем с вами сегодня говорить? – Великодушно спросил священник.

- Видите ли… - Немного запинаясь начал заведующий. – В Старозаводском районе нашего города произошла жуткая история. – Он вытер платочком пот и поправил очки. – Даже не знаю, как вам об этом сказать.

- Изрекай, не смущайся. – Равнодушно ответствовал батюшка, вновь прикладываясь к чашке.

- Какой-то маньяк, какой-то садист убил двух шестиклассниц, а потом…

- И что потом? – Отец Исидор громко причмокнул.

- Потом он надругался над ними.

- Да, сын мой. Люди нынче стали жестоки. Слишком жестоки. А почему? Потому что не признают ни человеческих, ни божьих законов. Если мы обратимся к Римскому праву…

- Простите, отец Исидор, простите, что перебиваю вас, но мне, как  и всем сотрудникам нашей компании, как и всем нашим зрителям, наконец, хотелось, чтобы вы все это произнесли в эфире.

- Ну что же, я это сделаю, как всегда с большой охотой.

- Ну вот, и слава Богу. – Вздохнул с облегчением заведующий.

- Не стоит поминать Создателя по такому ничтожному поводу.

- Да, но…

- Вы сомневались, что я сегодня приду? – Спросил отец Исидор, разгадав направление мысли своего собеседника.

- Нет, что вы.

- Значит, вы сомневались, что я смогу обстоятельно осветить эту тему. – Пробормотал священник, и посмотрел на заведующего с непритворной строгостью.

- Нет, что вы!  - Взвизгнул тот, краснея и потея.- Просто я полагал, что вы не захотите говорить на эту тему.

- Отчего же?

- Нынче пост. А тут такое… Убийство, знаете ли…

- Ну, убийство, так убийство. – Отец Исидор равнодушно допил остывающий чай. – Тема вечная.

- Прекрасно. – Заведующий отделом поправил очки. - Оператор будет готов через пять минут, а вы пока что соберитесь с мыслями. – Он резко развернулся и пошел раздавать указания.

- Собираться надо с друзьями! – Усмехнулся священник ему вдогонку. – За большим, хорошо сервированным столом. А мысли нужно отпускать на волю по мере их появления.

Свет выставили умело и грамотно, молодая журналистка Наталья подготовилась безукоризненно, батюшке принесли вторую чашку чая и, наверное, поэтому беседа как-то сразу задалась.

- Отец Исидор! – Картинно заламывая руки, восклицала Наташа. – Мы все потрясены! Такая страшная трагедия! Как такое возможно в наше время?!

- А я вас спрошу: чем наше время лучше любого другого? И отвечу вам – ничем. Скажу больше. Оно много, много хуже. А все почему? Потому что люди заняты собой.

- Конечно, вы правы. Но сейчас людей, живущих в нашем городе, занимает один вопрос: как уберечь своих детей.

- В этом-то и беда. Им бы стоило в первую очередь позаботиться о собственных душах, а

их души безнадежно пусты. Они увлечены ложными идеями. Они позабыли об обязанностях истинных христиан.

Наташа оторвалась от маленькой шпаргалки, на которой был записан четкий, многократно выверенный и утвержденный начальством план беседы, и неожиданно для себя, и для всех, кто находился в студии, произнесла:

- Но у меня есть знакомые, которые придерживаются иных взглядов.

- Что? – Стиснув зубы, бросил отец Исидор, и его замечательная борода заходила ходуном.

- Я хотела сказать. – Отрешенно заявила Наташа, словно не замечая, как в ее собеседнике зловонным нарывом зреет неудержимый гнев. – Я хотела сказать об одном моем знакомом. Он преподает физику в нашем университете. Он – убежденный атеист, но это не мешает ему быть добрым и порядочным человеком.

Словосочетание «убежденный атеист» возымело на отца Исидора странное действие.

Он побагровел, а затем громко завизжал:

- Твой знакомый - враг! Враг нашего общества! Враг нашей власти!

Густая пена, вылетавшая изо рта разгневанного иерея, белесыми клочьями застывала на замечательной бороде. Священник кричал и сыпал оскорблениями, совершенно не подозревая, что человек, которого он обвинял в предательстве своей страны и которому грозил вечными муками, всю свою жизнь честно и добросовестно трудился на оборонную промышленность.

Поймав своею гибкой спиною начальственный взгляд,  Наташа повернула голову, и увидела заведующего отделом информационных программ, который в этот момент выразительно крутил у виска потным пальцем. Положение спас пожилой оператор. Мигом сообразив, что все летит в тартарары, он выскочил из-за камеры и замахал в воздухе руками, словно отгонял рой невидимых пчел.

- Что случилось? – Недовольно спросил отец Исидор, вынужденный прервать свою яростную тираду.

- Технические неполадки. Ничего не поделаешь. Машина – тоже человек. – Посыпал плоскими шуточками оператор, выписывая ногами какие-то замысловатые па. – Перерыв, пять минут.

- Хорошо. Давайте прервемся.  – Выпалила Наташа, и, резко подскочив, бросилась к заведующему.

- Ты что с ума сошла?! – Зашипел на нее тот, брызгая потом и тягучей, липкой слюной.

- Что, что я сделала? – Пискнула ничего не соображающая Наташа.

- Кто тебе позволил так глупо, так бездарно импровизировать?

- Но я…

- Заткнись. Слава Богу, что у нас не прямой эфир. – Заведующий вздохнул. – Как он?

- По-моему, он в бешенстве. – Ответила Наташа, бросив взгляд на отца Исидора, который нервно теребил свою замечательную бороду. – Что же мне теперь делать?

- Сходи в туалет, поправь прическу и успокойся. А потом возвращайся к нему и импровизируй.

- А что, можно?

- Ничего другого тебе, увы, не остается. Задай несколько вопросов. Последний сформулируй так, чтобы он говорил как можно дольше. Когда он выговорится, то подобреет. Должно сработать.

- А если не сработает?

- Я сказал, заткнись! Теперь все зависит только от тебя. Делай что хочешь, но чтобы он ушел отсюда довольным и радостным. Хоть голой перед ним танцуй!

- А что, можно?

- Этого я не знаю, зато наверняка знаю другое: если его настроение не улучшится, завтра меня здесь не будет, а уж тебя – и подавно.

Наташа глубоко вздохнула и поплелась в дамскую комнату.

Тем временем отец Исидор равнодушно смотрел сквозь оператора, который старательно делал вид, что чинит видеокамеру. С его гневом произошло то же самое, что происходит с содержимым вагонов пассажирского поезда, когда на полном ходу какой-нибудь придурок дергает ручку стоп-крана. Он перевел взгляд на девушку, принесшую ему третью по счету чашку чая.

«Какой странный сегодня день». – Подумал священник. – «Знать бы, чем он кончится. Перец-соль, перец-соль, назовите свой пароль».

Наташа вернулась и села напротив, испаряя дорогую парфюмерию, и восторг предстоящего реванша. Она вальяжно положила ногу на ногу и слегка открыла колени, как бы давая самой себе установку, что теперь она не остановится ни перед чем.

- Отец Исидор! – Произнесла она громко и четко, безуспешно пытаясь взглянуть в глаза батюшке.  – Пока мы с вами беседуем, в нашу студию звонят, и задают один и тот же вопрос.

Молодая, напористая девушка, столь явно работавшая на зрительскую аудиторию, вызвала у священника чувство ненависти. Теперь ему хотелось только одного: выплеснуть свежий горячий чай в это гладкое красивое лицо.

«Интересно она ослепнет или нет». – Подумал он, оценивая температуру напитка по густоте поднимавшегося над чашкою пара. – «И какие шрамы останутся у нее на лице после этого… Перец-соль, перец-соль…»

- Какой вопрос? – Спросил он, наконец, взяв себя в руки.

- Как следует наказывать убийц и насильников?

- Наказание должно быть неотвратимым. – Уклончиво ответил отец Исидор.

- Видите ли. Многие считают, что подобных извергов следует приговаривать к смертной казни.

- По-своему, эти «многие» совершенно правы. – Священник несколько оживился. Заметив это оживление, Наташа плотоядно облизнула губы, и, почувствовав близкую удачу, бросилась вперед.

- А вы, что лично вы думаете о смертной казни?

Ноздри отца Исидора немного раздулись. Он набрал полную грудь воздуха и заговорил. Его образной, ритмически организованной речи мог бы позавидовать любой профессор-филолог, всю свою жизнь простоявший за кафедрой. Каждой клеточкой своего тела ощущая, что неприятный день начинает меняться к лучшему, он поймал то, что актеры называют куражом, писатели вдохновением, а карточные мошенники – фартом.

Нечеловеческая эрудиция поперла из него наружу, словно перегревшееся дрожжевое тесто из кастрюли. Для начала он вспомнил, за что и каким способом наказывали преступников  шумеры. Совершив длительное путешествие по древнему востоку, он углубился в античную историю периода эллинизма, вытащив из невероятных глубин своей памяти такие жуткие подробности, что даже у оператора выступила испарина на лбу.

Примерно через четверть часа он подобрался к эпохе средневековья. Празднуя окончательную и безоговорочную победу, Наташа бросила взгляд через плечо, и краем глаза увидела заведующего отделом информационных программ, который тряс кулачком, оттопырив вверх большой палец. Тем временем, отец Исидор с наслаждением выговорил свое любимое слово: инквизиция, и каждый из девяти звуков, поднял его внутреннюю температуру на несколько десятых градуса. В животе разом сделалось хорошо и комфортно, будто в недрах кишечника заработал портативный калорифер.

- А теперь я расскажу вам о знаменитых судах над ведьмами. – Проговорил протоиерей, добавив к фразе какое-то чувственное причмокивание.

Собираясь с мыслями, он остановил свой взгляд на красивых коленях Натальи, но, вовремя сообразив, что это не вполне соответствует статусу добропорядочного клирика, перевел его на видеокамеру, за которой прятался пожилой оператор. Но, к его недоумению и ужасу видеокамера исчезла, и на ее месте оказалась молодая девушка, как две капли воды похожая на Наталью. Сходство подчеркивал абсолютно одинаковый наряд, и даже колготки на них были одного оттенка.

Продолжая говорить без остановки, отец Исидор до боли напрягал глазные мышцы, чтобы соединить девушек в одно целое, как это обычно делают люди, у которых двоится в глазах. Наконец это ему удалось. Наташа вновь обрела утраченное на время единственное число, и продолжала молча стоять на месте видеокамеры, а священник вещал о том, какие манипуляции проделывали средневековые инквизиторы с молодыми ведьмами на допросах. Он не занимался бесполезным морализаторством, не делал обобщений и выводов, даруя слушателям свободную возможность определить, чего было в этих допросах больше: фанатичного служения Богу, или банальной похоти, наскоро прикрытой ветхими лохмотьями церковного лицемерия.

Отец Исидор снова взглянул в сторону Наташи, и его сердце на мгновение провалилось в пустоту. Молодая девушка, медленно и неторопливо, словно опытная проститутка принялась снимать с себя одежду.

Когда на ней не осталось ничего, кроме золотой цепочки, блестевшей на талии чуть пониже пупка, она подошла вплотную к священнику и уселась к нему на колени.

«На нас же смотрят!» - Хотел закричать отец Исидор, но Наташа наглухо запечатала ему рот страстным и продолжительным поцелуем, и в ту же секунду звериный рев вырвавшейся на свободу собственной плоти наполнил уши иерея громким непрерывным звоном. Последний раз подобный звон он слышал много лет назад, когда прыщавым семинаристом бегал тайком по ночам к моложавой базарной торговке, которая за три целковых давала ему самое простое и самое необходимое для всякого мужчины образование.

Отец Исидор очнулся и придирчиво оглядел себя: никаких следов только что совершившегося здесь беззакония не было. Испуганно и виновато он поднял глаза на Наташу. Девушка спокойно сидела в кресле, все так же кокетливо заложив ногу за ногу.

«Опять наваждение», - подумал про себя ошарашенный протоиерей. - «Надо немедленно пойти к доктору. Нет, сегодня не получится. Воскресенье, да к тому же нет времени, а завтра, завтра – обязательно».

- И все-таки, каково же ваше личное мнение? – Лукаво прищурившись, спросила Наташа.

- О чем? – Буркнул отец Исидор, беспомощно моргая.

- О необходимости сохранения института смертной казни в нашем обществе?

- Мое мнение. – Повторил священник, повышая голос. – Нет, это – не мнение. Это – глубокая вера. Смертная казнь нужна, и я буду денно и нощно молиться, чтобы такая простая и внятная мысль дошла до каждого, повторяю, до каждого человека!

- Но ведь Спаситель призывал нас к милосердию? – Обронила невпопад растерянная Наташа.

- А это здесь-то при чем? – Совершенно искренне недоумевая, спросил ее отец Исидор.

Он даже не успел разозлиться, потому что в тот же миг со всех сторон телестудии понеслись аплодисменты и громкие крики «Браво!»

Заведующий отделом информационных программ подбежал к священнику первым, и, не переставая колотить в ладоши, закричал:

- Гениально! Бесподобно! Клянусь вам, это была лучшая запись, которую мне только доводилось видеть!

- Вы так думаете? – Самодовольно проворковал отец Исидор.

- О, да! А вы? Вы довольны нашим сегодняшним сотрудничеством?

- Вы же знаете. Чувство самоудовлетворения губительно для настоящего пастыря. – С высокомерной напыщенностью ответствовал иерей, произнося слова будто бы по заученному тексту.

- И все-таки? – Не унимался управляющий, разглядев за лицемерной личиной клирика скрытый восторг здорового и крепкого мужчины, и желая, чтобы отец Исидор сам сказал об этом вслух.

Опытный журналист был так профессионально настойчив, что священник не выдержал.

- Да,  - сказал он, глубоко вздохнув. – Я желаю, чтобы каждый добропорядочный христианин получал от своего труда такое наслаждение, какое сегодня довелось испытать мне. – С этими словами отец Исидор мельком взглянул на Наташу и успел заметить, как густо и как ярко она покраснела. До самого выхода батюшку провожали все, кто в этот  воскресный день оказался в телестудии.

Едва лишь стеклянная автоматическая дверь бесшумно затворилась, управляющий отделом информационных программ шепнул на ухо Наташе.

- У тебя такой вид, словно тебя только что поимели.

- Именно так оно и было на самом деле.

- Брось нести чепуху, он тебя даже не коснулся.

- Как оказалось, ему это и не требуется.

- Что ты имеешь в виду?

-Отец Исидор – гений. – Вздохнула Наташа, и сладострастно добавила. – Как жаль, что он священник.

 

***

 

После такого приятного времяпрепровождения священник снова захотел ощутить высокую скорость, но на сей раз не для успокоения (и плоть и душа его были безмятежны), а просто так. Однако стоило ему лишь выехать за город, как объемистая утроба напомнила о себе громким урчанием.

- Перец-соль, перец-соль буду я терпеть доколь? – весело пропел отец Исидор, делая «полицейский» разворот на глазах у офицера патрульно-постовой службы. Тот хотел было возмутиться и засвистеть, но, узнав батюшку, с притворной строгостью погрозил толстым пальцем. Месяц назад великодушный иерей обвенчал его сына за полцены, к тому же и без очереди.

Легко обгоняя жестяные коробочки «Жигулей», отец Исидор вспомнил, что сегодня вечером открывается новый ресторан, названный владельцами «Великолепной семеркой», и направил своего белоснежного красавца именно туда.

Священник успел как раз вовремя. Его встретили с редким радушием, и усадили на почетное место. До официального начала мероприятия оставалось несколько минут, и отец Исидор, зорко поглядывая сквозь плотные шеренги разноцветных бутылок, внимательно изучал гостей.

Здесь были все без исключения городские знаменитости: директора предприятий, руководители ведомственных управлений, владельцы магазинов, гостиниц и газет.  Неподалеку напротив он заприметил известного своим громовым басом отца Василия, отчаянно спорившего с каким-то лысым невзрачным человечком.

- Вы не правы! – Гудел отец Василий, смешно ерзая на мягком стуле. По всему было видно, что цивильный костюм ему тесен и неудобен.

- Но, мне кажется, название могло бы быть и другим! – Защищался человечек громко и пронзительно.

- А я говорю, вы не правы! Лучше и придумать нельзя. Семь – число счастливое. Оно напоминает мне о светлой седмице.

- Это верно, а другой человек усмотрит в таком названии намек на семь смертных грехов, а это опасно. – Пискнул человечек, поправляя очки. – Да, опасно.

- И откуда только берутся такие умники! – Тяжело вздохнул отец Василий, и залпом осушил бокал ледяного нарзана, будто хотел потушить немилосердный внутренний жар.

Громко крякнув и утерев жиденькую бороденку, он поводил пустыми глазами туда-сюда до тех пор, пока взгляд его не уткнулся в камилавку.

- Добрый день, отче! – Воскликнул он, разглядев под камилавкой знакомое лицо. - Я так увлекся спором, что не заметил тебя, прости.

- Не стоит, не стоит. – Понеслось в ответ великодушное словоизвержение отца Исидора - Ваш спор куда важнее внимания к моей скромной персоне.

- Так ты все слышал?! – Прогремел отец Василий, наполняя нарзаном бокал.

- Тебя не услышать невозможно. Создатель одарил тебя таким роскошным гласом

- И какого же ты мнения об этом?

- Я полагаю. – Начал отец Исидор, ехидно улыбаясь. – Я полагаю, дело вовсе не в названии. Дело в том, каков человек. Если он – истинный сын нашей церкви, если уважает своего духовного отца, если регулярно ходит в храм и приносит щедрые воздаяния. –Иерей сделал многозначительную паузу, чтобы последние слова прозвучали яснее и отчетливее. – Такой человек узреет в названии то, что ближе его чистой душе, то есть сплошную седмицу. А вот человек лукавый и порочный узреет в названии намек на семь смертных грехов. – Священник размашисто и плавно осенил себя крестным знамением и так пронзительно и зло посмотрел на собеседника отца Василия, что тот съежился зажмурился, и, пискнув невразумительное «Прошу прощения…» вскочил из-за стола и исчез.

Отец Василий оглядел пустое место и захохотал так, что разноцветные бутылки, стоявшие перед ним вздрогнули, и стукнулись друг о друга с нежным звоном. Громкое шиканье  понеслось со всех сторон в ответ на этот смех, став своеобразной увертюрой, предваряющей официальное открытие торжества.

- Друзья мои! – Хорошо поставленным голосом начал высокий человек с дряблой шеей и испитым лицом. – Я намеренно постараюсь избегать надоевшего всем обращения «господа», поскольку в этом зале нет сегодня рабов, и нет господ, нет начальников, и нет подчиненных. Здесь собрались настоящие товарищи, испытанные соратники и верные единомышленники. – Оратор взял многозначительную паузу, во время которой черная бабочка так вцепилась ему в горло, словно она была вовсе и не праздничным аксессуаром, а рукою невидимого душителя, затянутой в перчатку.

«Перец-соль, перец-соль, скушай прелую фасоль…» - Пробубнил себе под нос отец Исидор, брезгливо поморщившись от громыхнувших словно по команде оваций, и чтобы как-то отвлечься от фальшивого и слащавого выступления, принялся внимательно всматриваться в лицо говорившего. После некоторых усилий священник наконец-то опознал хозяина испитого лица и зловещей бабочки. В роли кабацкого краснобая на сей раз выступал известный артист, бессменный герой-любовник, беззастенчиво владевший сердцами и телами, по крайней мере, двух поколений горожанок.

Сценический божок по поводу и без повода украшал свою речь трафаретными заготовками, щеголял эрудицией, в пределах двух десятков старательно зазубренных цитат и фонтанировал шутками, почерпнутыми из журналов и газет двадцатилетней давности.

Спустя пять минут утомленные гости стали переглядываться и тихо роптать. И только отец Исидор и отец Василий понимающе покачали головами. Им было ясно: актер тянет время, старательно подготавливая общество к тому, что вот-вот должно свершиться.

Почтенная публика с превеликим трудом вытерпела еще один скверный анекдот, и то, что должно, наконец-то свершилось.

- А теперь па-апрошу па-априветствовать нашего уважаемого мэра нашего замечательного города! – Во все горло крикнул актер, растягивая гласные, словно на репетиции.

Несколько сотен глоток разом распахнулись, давая волю восторгу и излишкам нарзановой углекислоты. В сопровождении рослых телохранителей в зале ресторана «Великолепная семерка» появился невзрачный узкоплечий человек, на ходу поправлявший спутанные пряди на влажном лбу.

- Он сегодня выглядит просто великолепно! – Шепотом пробасил отец Василий, не переставая хлопать в ладоши.

- У всех налито? – Игриво спросил постаревший герой-любовник, и с облегчением передал свой микрофон мэру города.

Смешно дергая носом, городской голова терпеливо подождал, пока прекратятся звон, шуршание, скрип передвигаемых стульев и все замрут, стоя с наполненными бокалами.

Деловито и по-военному он поприветствовал гостей и подал кому-то выразительный знак. В ту же секунду молодой официант выкатил в середину зала маленький столик, на котором обычно к вящей радости юбиляра подается утыканный свечками праздничный торт. Однако на этот раз на столике вместо торта стоял прямоугольный предмет, покрытый серой драпировкой. Неуклюжим жестом мэр сорвал драпировку, и под нею оказалась огромная икона, заблестевшая свежей масляной краской на ярком свету. С иконы на ошеломленную публику из-под золотистого нимба смотрел суровый немолодой мужчина в военной форме старинного покроя.

- Наше время так богато на события.  - Произнес мэр, стараясь выразительной интонацией украсить банальную фразу. – Сегодня гостеприимно открыл свои двери ресторан «Великолепная семерка», будем говорить, лучший ресторан в нашем городе. – Мэр сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – Но это событие – не единственное! На днях наши мастера завершили работу над вот этой, вот, иконой, которая со временем, будем говорить, станет настоящей достопримечательностью нашего Кафедрального Собора. Мы долго думали: как быть? И, наконец, осознав, что не в силах обойти вниманием ни открытие ресторана, ни, будем говорить, презентацию иконы, решили совместить эти два замечательных события в один большой и настоящий праздник. За праздник! – Воскликнул мэр, которому герой-любовник услужливо протянул узкий бокал с шампанским.

- За праздник! – Понеслось со всех сторон, заглушая приличествующий моменту нежный звон. И праздник начался.

Словоохотливый владелец черной бабочки поднимал из-за стола то одного, то другого почетного гостя, давая возможность высказаться и покрасоваться, и каждый, вытирая салфеткой жирные губы и старясь не поперхнуться, выдавливал из себя нечто, на его взгляд, оригинальное и остроумное, припасенное специально для такого случая.

Минуты таяли в распахнутой глотке вечности, как сверкающие пузырьки в бокале, гости вставали друг за другом, актер напрягал связки, и коварная бабочка впивалась в его шею.

Все это время проголодавшийся отец Исидор ел с жадностью. Он густо намазывал на хлеб икру горбуши, уплетал жирные ломти осетрины, приятно хрустел маринованными огурчиками. Оно и понятно: никакой праздник не мог отменить тягот Филиппова поста, а потому на столе не было ничего скоромного. Он отвлекался лишь за тем, чтобы чокнуться с отцом Василием, который заливал стаканами ледяную водку в свое могучее брюхо. В тот самый момент, когда публика утомилась есть и пить, где-то в углу призывно завыл саксофон, барабанные палочки сухо ударились друг о друга, и развязная, непринужденная мелодия наполнила банкетный зал. Самые прыткие и беззастенчивые мужчины быстро вскочили с мест, выхватывая захмелевших партнерш друг у друга. Разгоряченные пары собрались на широком подиуме, чувственно пульсируя в медленном  танце.

Отец Исидор с тревогой озирался  вокруг: но никакие видения не тревожили его рассудка. Он был среди своих.

- А теперь, - подал голос городской глава, когда музыка стихла. – А теперь пускай уважаемый отец Василий споет для нас что-нибудь.

- Ну, мне право неловко. – Пьяным басом отозвался священник, нависая над столом своею огромной массой. – Пост все-таки.

- А что по этому поводу думает отец Исидор? – Бросился на помощь мэру стареющий жрец Мельпомены.

- Полагаю – скрывать свой талант – есть грех куда больший. – Не долго думая, ответил иерей и поправил камилавку.

«Как это верно, как это здорово сказано!» - Зашумели вокруг, пока отец Василий, покачиваясь, шел к музыкантам.

Взяв микрофон, отец Василий погладил бороду и в его глазах заиграл шаловливый огонек: до своего рукоположения он зарабатывал тем, что пел на свадьбах и юбилеях, причем его репертуару мог бы позавидовать любой эстрадный певец. Он что-то шепнул музыкантам, те понимающе закивали головами, взяв первые аккорды вступления.

- Не пишите мне писем, дорогая графиня… - Запел отец Василий глубоким, хорошо поставленным басом, и пары снова потянулись на подиум. Закончив эту песню он спел еще и еще под одобрительный гул насытившейся и захмелевшей публики. Завершив свой импровизированный концерт через три четверти часа, он вернулся на свое место и тяжело плюхнулся на стул.

В банкетном зале повисла недолгая пауза, во время который каждый думал, чем же еще себя порадовать.

- Мы от души благодарим отца Василия! - Рявкнул в микрофон герой-любовник, покрываясь трупными пятнами зависти. – Но мы, также должны поблагодарить отца Исидора, благословившего своего брата на подвиг во имя ближнего.

- Да, да, да! Браво, отец Исидор! – Заголосили гости.

- А не хотите ли прочесть нам одну из своих проповедей! – Громко предложил кто-то заплетающимся языком.

- А что, и верно! – Поддержал его женский голосок из другого конца зала. Глупейшая, на первый взгляд идея оказалась донельзя кстати. Через полминуты отца Исидора просили прочесть проповедь все, включая отца Василия.

- Спасибо вам… - Пролепетал ошарашенный отец Исидор, вставая и застенчиво кланяясь. – Но я привык это делать в храме.

- А что, можно и в храме! До храма рукой подать! Еще не поздно, его для нас откроют! – Заголосили все наперебой.

В наступившем смятении должен был найтись кто-то, способный сказать последнее, решающее слово. И вот, этот кто-то нашелся. Городской глава, резким жестом отодвинув стул, вышел на середину банкетного зала.

- Айда в храм! – Крикнул он, взмахнув рукою так, как он это делал в далеком детстве, призывая ватагу мальчишек погонять голубей.

Спустя четверть часа длинная вереница машин потянулась по городским улицам к главному храму города.

Побросав свои авто как попало, импозантные мужчины и дамы в дорогих туалетах медленно поднимались на паперть, старательно крестясь то правой, то левой рукой.

Под холодными сводами было пусто и просторно. Испуганные старушки принялись зажигать свечи. Отец Исидор искоса посмотрел на притихшую публику и пошел к Царским Вратам, громко цокая копытами по мраморным плитам Кафедрального Собора.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.