http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Булат великолепный или несколько слов о "совести нации" Печать Email

АЛЕКСАНДР ПРЯЖНИКОВ

Поле чудес.

 

Я не помню, какая погода стояла в последние дни декабря 1974 года. Лежал ли снег, или слякотная оттепель кутала в туман мой родной город. В пять лет радость предчувствия скорого праздника никак не зависит от климатических капризов – и это самая большая ценность детства, которая остается с нами на всю оставшуюся жизнь.

 

Помню нежные, покрытые янтарными капельками веточки сосны, которая постепенно отогревалась в просторной комнате, пока взрослые ставили ее на деревянную крестовину. Помню свои липкие от мандаринового сока пальцы, а еще помню, как пахло орехами, вафлями и шоколадом от больших конфет в красивых синих фантиках.

 

Потом были застолья, возможность не спать до полуночи, торжественный голос Игоря Кириллова и непременный подарок под елкой поутру. А еще был мягкий и яркий свет, который заполнял два равновеликих мира: один из этих миров был вокруг, а другой – внутри меня…Современным детям, привыкшим к нескольким десяткам самых разнообразных телевизионных программ трудно вообразить, с каким счастьем мы путешествовали по эфиру, перемещаясь под громкое клацанье круглого переключателя, с первого на второй канал, и обратно. Несмотря на такой технологический примитивизм, прежнее черно-белое телевидение умудрялось радовать своих зрителей настоящими подарками, о которых по сию пору сохранилась не только память. Надо признать, что громкие телепремьеры семидесятых годов являются главным источником вдохновения для мастеров современного креатива, озабоченных проблемами формата и рейтингов.

Один из таких подарков жители огромной страны, и особенно дети, получили в те праздничные январские дни. Центральное телевидение показало снятую на киностудии «Беларусьфильм» двухсерийную картину «Приключения Буратино» в постановке Леонида Нечаева.

Экранизация известной сказки Алексея Толстого запомнилась настроением яркого, красочного карнавала, которое оставалось после просмотра, блистательной игрой великих актеров и бессмертными песнями Алексея Рыбникова.

От этих песен у меня кружилась голова, хотелось слушать снова и снова «Романс Тортиллы», «Серенаду Пьеро» и, конечно же, «Поле чудес». Через некоторое время мама купила мне грампластинку, на конверте которой красовался главный герой фильма в сопровождении лисы Алисы и кота Базилио. Будучи мальчиком любопытным, а, главное, грамотным, я внимательно прочел текст на обратной стороне. Напротив моего любимого «Поля чудес» значилось: слова Булата Окуджавы. Столь непривычные имя и фамилия врезались в память однажды и навсегда.

Много позже я узнал, что и знаменитое «Здесь птицы не поют», и торжественное «Давайте восклицать», и даже озорные куплеты из милой и незатейливой «Соломенной шляпки» принадлежат перу этого человека.

Лет с тринадцати я начал играть на гитаре и вместе с буйными и хулиганскими балладами Высоцкого, тихие, лирические песни Окуджавы вошли в мой личный репертуар. Петь их было легко, приятно и очень выигрышно, особенно для молодого исполнителя, поскольку созданные человеком, незнакомым с музыкальной грамотой, они не требовали от исполнителя ни вокальных навыков, ни мастерского владения гитарой и производили впечатление на слушателя, главным образом, силою поэтической строки.

Богатое наследие Окуджавы и по сей день со мною на книжных полках, в памяти, в теплой тишине промеж гитарных дек. Но, признаюсь честно, тот восторг, что мне довелось испытать в январские дни 1975 года, уже не повторился.

 

Пленник бездарного времени

 

Я далеко не первый и не последний представитель рода человеческого, кто задается следующим вопросом: почему все самое значительное в нашей культуре было создано до «всеобщей свободы» девяностых? «Золотого века», в скором наступлении которого было даже неприлично сомневаться, не случилось. Вместо этого старушка-история рыгнула нам в лицо кровавым перегаром бандитской неразберихи и гражданских междоусобиц. Однако тоска и уныние, воцарившиеся среди думающих людей, были вызваны не только постоянным страхом перед будущим, нищетой и растерянностью. Все разом поняли: каким мелким, каким бездарным стало время. Поняли и бросились искать точки опоры в прошлом, которое так страстно и так последовательно проклинали. В это же самое время в повседневный обиход вошло достаточно странное словосочетание: «совесть нации».

Это неофициальное звание возносило человека на высшую ступень в иерархической лестнице позднесоветской интеллигенции, превращая его в нечто среднее между всезнающим оракулом, непогрешимым гуру и древним идолом.

«Совестью нации» назначали прижизненно и посмертно то неистового Андрея Сахарова, то аристократичного Дмитрия Лихачева, то еще кого-нибудь, причем, делали это с подлинно языческой страстью, с истинно российской кумироманией.

И совершенно неважно было, какая именно персоналия удостоится этого титула, от номинанта требовалось, чтобы он был популярен, любим и признан не только в нашей стране, но и за рубежом.

В какой-то момент «совестью нации» объявили Булата Окуджаву – и это стало самым мерзким из того, что сделали по отношению к пожилому и, безусловно, заслуженному человеку. К тому же интеллигентское сообщество на сей раз перехитрило само себя: номинант не соответствовал главному условию, а именно, он не был непримиримым и последовательным борцом с советской властью.

Разумеется, Окуджава находился слишком далеко от фанфарного официоза брежневской эпохи, не замарал себя сочинением лакейских панегириков, что по тому времени было не так уж и мало, имел собственные принципы и эстетические предпочтения. Вот только Сахаров за свои принципы поплатился нижегородской ссылкой, а Лихачев – Соловками. Ничего похожего в биографии Окуджавы не было. Его песни звучали отовсюду, его фамилия постоянно мелькала в титрах популярнейших фильмов, а его книги выходили тиражами, о которых сегодня приходится лишь мечтать. Так чем же можно объяснить столь неистребимый интерес либеральной интеллигенции к его личности?

Объяснить это очень просто. Сообществу бездарных людей требуются мощные и яркие фигуры, чей авторитет не вызывает никаких сомнений. За спинами этих людей так легко и приятно скрывать собственное безделье и несостоятельность, невежество и глупость. В наше время это явление чрезвычайно распространено в окололитературной среде. Заметьте, когда графоманы создают коллективный ли сборник, или же альманах, то на первые полосы они помещают произведения какого-либо классика, будь то Чехов или Шолохов, Бродский или Шукшин.

К началу девяностых встретить человека никогда не слыхавшего имени Окуджавы было немыслимо, к тому его вселенская популярность подкреплялась если не любовью, то, как минимум, симпатией всех без исключения социальных групп тогдашнего общества. Среди же тех, кто всерьез увлекался авторской песней, его почитали как Пророка. Именно так, с большой буквы и без всяких кавычек.

Подобные фигуры частенько становятся лакомым куском, как для политических спекулянтов, так и для манипуляторов общественным сознанием, и Окуджавой стали пользоваться и при жизни, и после его кончины в военном госпитале парижского пригорода Кламар. Пользуются им и по сей день, превращая его в безжизненную мумию, а между тем он был живым человеком, который не только изрекал пророчества и занимался морализаторством, но и грешил, ненавидел и совершал ошибки.

 

«Комиссары в пыльных шлемах»

Все, наверное, знают ставший хрестоматийным эпизод из кинофильма «Застава Ильича», когда молодой еще Булат Шалвович поет на знаменитой сцене Политехнического института свой «Сентиментальный марш».

Я все равно паду на той,

На той единственной гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной.

В этот самый момент рабочая молодежь хором начинает ему подпевать.

Красивый эпизод, ничего не скажешь, однако, с песней, в последствии, вышел конфуз. До перестроечного шабаша никому и в голову не приходило искать в яркой и немного наивной песне какой-то эзопов подтекст, поскольку все мы вышли не из шинели Гоголя, а из бурки Чапаева. Однако в конце восьмидесятых начался процесс, который я бы назвал Великим Побелением нашей интеллигенции. Было занятно наблюдать, как потомки крепостных крестьян, дети бесправных колхозников и замученных каторжным трудом работяг вдруг стали с остервенением рисовать генеалогические деревья, пытаясь впихнуть туда каких-нибудь «штабс-капитанов и гардемаринов». Публичное выражение симпатий по отношению к красным влекло за собою бойкот – главное оружие советской интеллигенции, мастерское владение которым было ей привито еще в комсомольских отрядах и пионерских лагерях. Тогда же в обиход вошло старорежимное обращение «Господа», немного неожиданное для неимущей публики.

Война со всеми оттенками красного цвета шла полным ходом, когда вдруг вспомнили об Окуджаве, вернее, о его «Сентиментальном марше». Песню наизусть знали все, но она как-то не вписывалась в новый контекст. Картина героической смерти за народное счастье на глазах у усталых комиссаров в творчестве номинанта на звание «совесть нации»… С этим что-то нужно было делать.

И пошло-поехало. Нашлись даже какие-то, мягко говоря, не совсем адекватные люди, которые всерьез писали: мол, комиссары в песне Окуджавы склонились над поверженным врагом, то есть участником Добровольческой армии. Именно это и имел в виду мастер, вынужденный скрывать свои настоящие предпочтения в «мрачные годы тоталитаризма». Пикантность ситуации состоит в том, что песенка написана в 1957 году, а за два года до этого ее автор вступил в ряды КПСС, так что подозревать его в тайных пристрастиях к контрреволюции не представляется возможным.

Да иначе и быть не могло. Булат Шалвович был не только сыном своего времени, но и сыном своего отца – видного партийного деятеля, одного из организаторов грузинского комсомола – и обвинять его можно в чем угодно, но только не в двоедушии и не в предательстве собственных родителей.

Тем не менее, текст несчастной песенки вертели и этак, и так, будто хотели перетолмачить на какой-то новый, им одним ведомый язык, наверное, не зная, что еще в 1966 году с этим блестяще справился гениальный стилист Набоков. В его романе «Ада» кабацкий исполнитель поет по-английски:

Nadezhda, I shall than be back,
When the true batch outboys the riot.

По-русски это означает примерно следующее: «Надежда, я вернусь тогда, когда реальная бригада перепацанячит беспредел». На мой взгляд, это не только пример великолепного перевода непереводимого, то есть звукописи, но еще и непостижимое предвидение будущего нашей многострадальной Родины.

 

Булат Окуджава, как зеркало советской интеллигенции.

Ни в коем случае не желая поиздеваться ни над Толстым, ни над Лениным, я все-таки остановился на этом подзаголовке. Случаются эпизоды, когда лучше вождя мирового пролетариата не скажешь.

Действительно, в судьбе Булата Шалвовича Окуджавы, в его падениях и взлетах, прозрениях и заблуждениях читается вся история немного странного и ныне вымирающего сообщества, которое принято именовать советской интеллигенцией.

Прежде всего – это полиэтническое происхождение. Мать – армянка, отец – грузин, сам фигурант – теперь уже признанный классик русской литературы второй половины двадцатого века. Хотя, по сути своей, он не был ни армянином, ни грузином, ни русским. В этом нет ни его заслуги, ни его вины. Большинство деятелей отечественной культуры, как умерших, так и ныне живущих, не поддаются национальной идентификации. Попробуйте проделать сию процедуру с Александром Роу или с Муслимом Магомаевым, с Леонидом Енгибаровым или Юлием Кимом, с Андреем Тарковским или Михаилом Шемякиным. Я перечислил фигуры культовые, однако, и в семьях простых советских инженеров, учителей и врачей все было также запутанно и туманно.

Еще со времен Ломоносова в России сложилось, что человек, стремящийся к знаниям, расплачивался за свое стремление отрывом от своих корней, родительским проклятием и забвением традиций собственных предков. Так было во времена пресловутой черты оседлости и процентных квот, так было и при советской власти, которая одной рукой открывала национальные театры и газеты, а другой рукою поощряла самый вульгарный интернационализм.

В 1937 году Шалва Окуджава был расстрелян вместе с прочими неблагонадежными однопартийцами. Его супруга Ашхен Налбандян, как член семьи врага народа отправилась в лагерь. Тринадцатилетний Булат остался без родителей.

Репрессии, война, окончательное разрушение института семьи привели к всеобщей безотцовщине, а то и беспризорщине. Дети и подростки росли без должного надзора, не ведали родительской ласки и любви, что не могло не сказаться отрицательным образом на их психологическом и нравственном здоровье. Надо сказать, что советская интеллигенция в своей основной массе так и не смогла справиться со своими комплексами. Если внимательно послушать выступления ее престарелых представителей, то всегда можно различить отчетливые сиротские нотки. Этим и объясняется чрезмерная ранимость, обидчивость и неадекватность суждений.

В апреле 1942 года Булат Окуджава совершил самый главный поступок в своей жизни. Не дождавшись наступления призывного возраста, он добровольцем пошел на фронт. Это был самый страшный этап войны, когда в предгорьях Кавказа и на берегах Волги решалась судьба не только Советского Союза, но и мировой цивилизации. Какая-то невидимая рука забросила тщедушного паренька на Юг, где шли тяжелейшие бои. Под Моздоком Окуджава был ранен. Через окопный кошмар, через боль и отчаяние фронтовых госпиталей прошли сотни его сверстников, ставших впоследствии знаменитыми, и миллионы безвестных. Как бы то ни было, они выполнили возложенную на них историческую миссию, и их боль, их раны и последующая Великая победа перевешивают все, что они собирались сделать до, и оправдывают все, что они сделали после.

А после была учеба и первые литературные опыты, работа и уже упомянутое вступление в КПСС.

Дорого бы я дал, чтобы посмотреть, как Окуджаву принимали в партию. Какие вопросы ему задавали, какие слова он при этом говорил. Тогда, в середине пятидесятых, эти молодые израненные фронтовики искренне и добровольно пошли за Хрущевым. Их не смущало ни откровенное хамство, ни безусловное невежество, ни плохо скрываемый авантюризм этого противоречивого лидера. Во-первых, Хрущев воздал должное их родителям: восстановил добрые имена убиенных и выпустил из-за колючей проволоки тех, кто мог передвигаться. Во-вторых, они не надолго поверили, что левацкие идеи лидеров Октября все еще жизнеспособны.

Революционный пафос кружил головы советских интеллигентов, и в этом нет ничего удивительного. Они были прямыми наследниками отечественных бунтарей, их душеприказчиками. Когда мы говорим о революции, то мысленно видим не бородатого крестьянина с вилами, а образованного туберкулезника с бородкой и в пенсне. Впалые блестящие глаза, обведенные черными кругами, бледная тонкая кожа, заостренные скулы… Вот он - лик отечественной смуты. Кстати, идолы современного либерализма ведут свои родословные вовсе не от бояр и дворян: достаточно вспомнить недавно почившего Егора Гайдара. Да и дедушка Валерии Новодворской служил не у барона Врангеля, а в Первой конной армии.

В этом кровном родстве скрываются истинные причины всех преимуществ и недостатков советской интеллигенции, ее катастрофические провалы и фатальные ошибки.

 

Errare humanum est

 

В конце восьмидесятых огромную страну тряхнуло и тряхнуло так, что лишь покойники не утратили самообладания. Громоподобные речи, произносимые с высоких трибун, подействовали на советского интеллигента так, как охотничий рог действует на легавую собаку, и он немедленно мобилизовался на борьбу с собственным прошлым.

И тут уважаемые, достойные люди массово принялись совершать поступки, о которых сегодня стыдно вспоминать.

В 1990 году Окуджава выходит из агонизирующей КПСС. Поступок, который в 1975 году был бы героическим, в 1986 – смелым, в девяностом казался нелепым и комическим. Хотя всех на этом поприще переплюнул Марк Захаров: он сжег свой партбилет во время телеэфира после августовских событий 1991 года.

Стало совершенно ясно, что интеллигенция совершенно не готова к той реальности, которую она так старательно приближала. История, конечно же, не повторяется. Но тогдашняя растерянность самых известных людей страны отчетливо перекликается с ужасом и отчаянием интеллектуалов Российской империи, осознавшей в далеком девятьсот пятом году, что собою представляет долгожданная русская революция.

Советский интеллигент испугался и заметался в панике. Это состояние, по всей видимости, довелось пережить и Окуджаве, иначе последующие факты его биографии просто невозможно объяснить.

Если перечитать некоторые газеты и журналы начала девяностых годов, то можно легко идентифицировать основные страхи и тревоги, что обуревали наше разношерстное общество.

Боялись, во-первых, коммунистического реванша, охоты на ведьм, наручников, застенков и сибирских лагерей, в которые при желании можно было отправить любого. Во-вторых, боялись, что униженная, нищая страна повторит сценарий, воплощенный в жизнь немцами в тридцать третьем. Теперь можно долго спорить о реальности этих двух угроз, но в сознании русского интеллигента они сливались в единого метафизического монстра, которым можно было не только пугать непослушных детей, но еще использовать в качестве последнего аргумента. Пока же вовсю шла борьба с фантомами, на свет Божий выползла вполне реальная гадина, облеченная плотью и кровью. Свободолюбивые трибуны, озабоченные наступлением «красно-коричневых выродков», проглядели начало самой настоящей гражданской войны в России.

Между тем это начало – вовсе не абстрактно, а имеет точную дату: 31 октября 1992 года. Именно в этот день произошли события, которые принято именовать осетино-ингушским конфликтом.

Однако это было так далеко от суетной, говорливой Москвы, что не вызвало должного общественного резонанса. К тому же отличительной чертою интеллигентского сообщества является привычка решать надуманные проблемы, старательно игнорируя при этом реальные беды и нужды. Однако чудище гражданской войны не прощает инфантилизма и недальновидности. Спустя год в Москве загрохотала артиллерия. Танки прямой наводкой стреляли по зданию, в котором находился Парламент, объявленный вне закона Ельциным. Страна занесла ногу над пропастью.

На Дону, как и на Кавказе, издревле существовала традиция: в случаях неразрешимых конфликтов спрашивать совета у самых уважаемых, самых мудрых людей. В России такими людьми всегда были поэты и писатели. Российское общество ожидало, когда же они скажут свое веское слово. И слово было сказано. И это слово было страшным.

5 октября, когда еще не все жертвы политического безумия были преданы земле, газета «Известия» опубликовала любопытный документ под заголовком: «Писатели требуют от правительства решительных действий». В этом документе говорилось следующее:

«Нет ни желания, ни необходимости подробно комментировать то, что случилось в Москве 3 октября. Произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, - фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть. Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы "жалостливо" умоляли после августовского путча не "мстить", не "наказывать", не "запрещать", не "закрывать", не "заниматься поисками ведьм". Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми... К кому? К убийцам? Терпимыми... К чему? К фашизму?

И "ведьмы", а вернее - красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грязно оскорбляя народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать... Что тут говорить? Хватит говорить... Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии? Мы не призываем ни к мести, ни к жестокости, хотя скорбь о новых невинных жертвах и гнев к хладнокровных их палачам переполняет наши (как, наверное, и ваши) сердца. Но... хватит! Мы не можем позволить, чтобы судьба народа, судьба демократии и дальше зависела от воли кучки идеологических пройдох и политических авантюристов».

Этот жуткий и по форме, и по содержанию текст подписали сорок два человека. Среди них: Виктор Астафьев, Римма Казакова, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина, Алесь Адамович, Василь Быков, Юрий Нагибин, Юрий Левитанский, Александр Кушнер, Григорий Бакланов, Борис Васильев, Михаил Дудин, Дмитрий Лихачев, Даниил Гранин и Булат Окуджава.

Самое страшное в этом письме – даже не откровенный призыв к средневековым расправам, а его стилистка, выдающая богатую родословную. Так или примерно так выглядит родной дедушка процитированного документа:

«Раскрытые органами НКВД, подлые изменники нашей великой советской родины, гнусные предатели великого советского народа руководствовались планами разработанными иностранными разведками, и прямыми указаниями Иуды-Троцкого. Они тщетно намеревались помешать победоносному строительству социализма в нашей стране, они хотели повернуть нашу страну вспять к капитализму.
Предатели Бухарин, Рыков, Ягода и другие в своей гнусной подрывной работе не брезговали никакими средствами.
Эти предатели не останавливались ни перед какими чудовищными злодеяниями.
Врачи Плетнев, Казаков, Виноградов, Левин в этом мерзком блоке сознательно использовали доверие больных для умерщвления их. Подобных преступлений еще не знала история.
Смерть этим убийцам! Уничтожить с корнем всю банду "право-троцкистского блока"!

Собрание горячо приветствует органы НКВД и его сталинского наркома товарища Н.И.Ежова, расстроивших козни заклятых врагов народа».

Цитата взята из газеты «Правда» за 5 марта 1938 года. Это не выдержка из протокола комсомольского собрания каких-нибудь безымянных рабочих и колхозников, а из резолюции третьего совещания по физиологическим проблемам Академии наук СССР и Всесоюзного института экспериментальной медицины. Среди подписантов академик Орбели, академик Ухтомский, профессор Вишневский, профессор Андреев и многие другие.

Кроме стилистики эти два текста объединяет многократно описанный в классической литературе страх российского интеллигента перед собственной страной, перед собственным народом и перед его лидерами. Это не резолюции и не обращения, это вопль «господина в шляпе», окруженного в подворотне наглой шпаной.

У них не хватило сил промолчать ни в тридцать восьмом, ни в девяносто третьем, Разумеется, в тридцать восьмом молчать было куда опаснее. Тем глупее и непонятнее выглядит теперь истеричная выходка безусловных лидеров советской интеллигенции, вошедшая в историю под названием «Письмо 42-х».

Лично меня более всего удивляет, как могли люди, прошедшие войну, испытавшие на собственной шкуре силу и мощь государственного подавления личности, отстаивавшие систему европейских ценностей, так нелепо, так бездарно оскандалиться.
Видимо, здесь кроется еще одно системное заболевание советской интеллигенции, склонной к повторам и самоповторам. Говоря о своей приверженности идеалам свободы, они признавали только одну свободу – свободу круглосуточно повторять однажды озвученные ими догмы.

И поныне небольшие интеллигентские сообщества, разбросанные по городам и весям нашей страны, живут по законам тоталитарных сект. В каждом таком сообществе есть непременный гуру, желательно с диссидентским прошлым, его неспособные к нормальной дискуссии ученики не желают не только принимать, а даже выслушивать чужое мнение, а любая попытка внутри сообщества думать и говорить иначе влечет за собою уже упомянутый мною бойкот.

Что ж, все эти люди воспитывались в советской системе, которая не давала навыков цивилизованного спора, зато учила доносительству и публичной порке во время бесконечных комсомольских собраний.

Последствия ошибки

 

Сегодня не без основания можно утверждать, что тогда, осенью 1993 года советская интеллигенция упустила свой последний исторический шанс занять в обществе подобающее место.

Чего стоило всем вышеперечисленным аксакалам, собрать вместе представителей власти и общества с диаметрально противоположными взглядами, выслушать их и, используя свой неоспоримый авторитет, заставить прийти к вменяемому решению. Вместо этого они выбрали моральное и духовное самоубийство.

Это самоубийство привело, как минимум к двум последствиям.

Прежде всего, подписанты приведенного мною письма и вместе с ними Булат Окуджава дали власти лицензию на отстрел собственного населения. И благословили политическую элиту России на дальнейшую эскалацию гражданской войны. Надо сказать, что политическая элита только этого и ждала: впереди маячила приватизация со всеми ее злоупотреблениями, от которой жизненно необходимо было отвлечь внимание народа. Даже человеку недалекому предельно ясно: когда самолеты развозят груз-200 и груз-300 по всей стране, жителям этой самой страны становится наплевать на передел общественной собственности. Центральное руководство того времени, обычно демонстрировавшее патологическое незнание собственной истории, вдруг решило полистать школьные учебники и вспомнило, что отстреливать собственное население русским царям было удобнее всего на Кавказе. И от Москвы далеко, и тамошних аборигенов ничуточки не жалко. А, вспомнив это, облеченные властью персоны сделали все, чтобы целый регион собственной страны превратить в кровавую мясорубку. Через год после публикации письма на Юге России густо полилась самая настоящая человеческая кровь, ужасы гражданской войны стали реальностью, но тем, кто подписывал письмо в 1993, не было никакого дела до событий года 1994.

А власть, между тем, это прекрасно чувствовала. Не слыша даже намека на моральное осуждение собственных действий от самых уважаемых представителей советской интеллигенции, она поняла, что теперь можно все. Можно запросто убивать мирных жителей, можно творить внесудебные расправы, можно превращать в неимущих беженцев стариков, женщин и детей, можно разрушить до основания один из красивейших городов Юга России.

В последующие годы богатый и благополучный край станет опасным и нестабильным. Тысячи людей, как во времена мухаджиров, навсегда покинут свою родину, будут гибнуть инфраструктура, промышленность, нищета и безработица превратятся в главные атрибуты молодежи, придут в упадок курорты Нальчика и Кавказских Минеральных вод… Произойдет еще очень много страшного и неправедного, но ни одно из событий не вдохновит ни Булата Шалвовича, ни его товарищей на создание нового гневного письма. Вместо этого они пустят в обиход лживую мантру: «Россия избежала гражданской войны», которую до сих повторяют их верные последователи.

Но, как известно, у палки два конца. Скандальный документ оказался для его творцов роковым. После этого случая у власти не просто пропало желание советоваться с интеллигенцией. Власть перестала воспринимать интеллигенцию всерьез. О ее представителях пока еще помнят. Иногда награждают орденами и медалями, делятся сладкими крошками от царских щедрот, осчастливливают трогательными знаками внимания. Но эта забота с родни той, что оказывают благодарные внуки впавшему в маразм дедушке.

Как мне кажется, по той же самой причине навсегда утратили свое влияние и союзы писателей. Очень мало в стране осталось регионов, где голос профессиональных литераторов регулярно доходит до ушей местной власти.

Нет выше званья, чем поэт

Со дня земной кончины Булата Окуджавы прошло уже более двенадцати лет, и все эти годы он продолжал жить с нами своими песнями, стихами, романами. По частоте цитирования его произведений он давно уже встал в один ряд с русскими классиками. «Какое небо голубое!»; «Давайте говорить друг другу комплименты!»; «Мы за ценой не постоим!»; «Бери шинель, пошли домой!»; «Возьмемся за руки друзья!»; «Не запирайте вашу дверь!»; «Может, и не станешь победителем, но зато умрешь, как человек» - малая часть из того, что пошло в народ. Похвастаться таким количеством крылатых фраз и выражений может далеко не каждый стихотворец, и даже не каждый Поэт. Но именно так: строчкою за строчкой Поэт мостит себе путь к вершинам собственной славы. И нет пути прекраснее, и нет званья выше.

Настоящий Поэт учит и наставляет нас не только стихами, но и судьбой, не только успехами, но также просчетами, провалами и ошибками. Чему научил нас автор гениальной «Молитвы» в последние годы своей жизни.

Он научил нас, что ходульные истины, которые нам вдалбливались от Некрасова до Евтушенко, не стоят ни гроша. «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» и «Поэт в России больше, чем поэт». Все втиснутое между двумя этими фразами, да и сами эти фразы – не более чем красивые словесные конструкции.

Окуджава жизнью своей доказал, что Поэт – это явление в себе, явление низкое и величественное одновременно, как и все, что живет не в мире книжных фантомов, а в мире облеченных плотью людей.

Он научил нас тому, что совесть не может быть коллективной, поскольку совесть – глубоко личная и даже интимная категория, что поисками «совести нации» могут заниматься лишь законченные пошляки.

Он в который раз за многовековую историю человечества проиллюстрировал банальный постулат о том, что не стоит превращать живых людей в идолов и поклоняться этим идолам. Поскольку люди имеют способность говорить глупости и грешить, малодушничать и заблуждаться.

И сегодня из непостижимого ТАМ, которое ожидает всех нас, он говорит с нами, подбадривает, ругает и, конечно же, предостерегает от ошибок, включая его собственные.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.