http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Свеча Любви Печать Email

Марина Ламар


Марина Ламар. Живет в Тбилиси.

Пишет прозу, поэзию, занимается литературными переводами.

Автор двух сборников: “Я слышу мысль”, “Грани”.

Публикуется в журнале “Подруга”,  в тбилисских литературных альманахах.

Лауреат конкурса фонда Б. Ельцина “За лучший перевод с национального языка на русский в номинации “Молодое перо”(2008г.).

Участник IX форума молодых писателей России и стран СНГ.

*   *   *

Ни тебе, ни себе, ни другим

Не смогу ничего доказать.

Окоренные гневом – враги,

Покоренные лестью – друзья.

Никогда не скажу «никогда»

Ни тебе, ни себе, ни другим:

Все, что сказано в прошлом – вода,

Что ни скажется завтра – все дым.

2002.

*   *   *

Живу сюжетом, выдуманным мной,

Моя судьба наполнена словами.

Ты близко, но как будто за стеной…

И только вечность где-то между нами.

Живу мечтами детской глубины,

Моя душа наполнена слезами.

Возможно, в этом нет ничьей вины,

Но вечность остается между нами.

Живу надеждой, вышитой во сне,

Мои стихи наполнены тонами.

Я верю, что любовь придет ко мне,

Когда исчезнет вечность между нами.

Вернуть тебя

Вернуть тебя сумел бы только Бог.

Никто другой. Моя любовь не вправе

Рассыпать самолюбие у ног

Твоих, моих, не важно. То заставит

Перевернуть с ног на голову жизнь,

Опустошить наполненные соты,

Посеять бесполезную полынь

И приписать к чужой сонате ноты.

Твои, мои, не важно. Не узнать,

Зачем, сведя, нас чувства разбудили,

Вручили радость, дали помечтать

И так необъяснимо разлучили.

Вернуть тебя не могут даже сны.

Понять судьбу мешает вера в чудо.

По чьим-то правилам мы счастья лишены,

Но плакать и просить в мольбах не буду.

Возможно, по законам высших сил,

Мы разные, хоть так и не казалось.

Свечу любви рассудок погасил,

Не веря до сих пор, что мы расстались.

Сейчас, как никогда

Я б солгала, сказав, что не желаю

Ту осень повторить, ту боль разлук,

Ту нежность, то тепло – оно, как в мае,

Ласкало сердце… но исчезло вдруг.

И эта ломка так невыносима,

Что слезы проливаются во сне.

Сейчас, как никогда, я так ранима,

Сейчас, как никогда, ты нужен мне.

Я б солгала, сказав, что позабыта

Моя мечта о чувствах неземных.

Стенает в глубине души обида

На то, что мы судьбой разведены.

Ущербно покоряясь ожиданью,

Я прячусь в смех и плачу в тишине.

Сейчас, как никогда, я так страдаю,

Сейчас, как никогда, ты нужен мне.

Я б солгала, сказав, что не надеюсь

Увидеться когда-нибудь потом.

Я ни о чем, поверь мне, не жалею

И не стремлюсь залить печаль вином.

Призывно упираясь взглядом в тучи,

Не думай о чьей-то там вине.

Сейчас, как никогда, мне стало лучше,

Сейчас, как никогда, спокойно мне.

ПЕРЕВОДЫ МАРИНЫ ЛАМАР

ЛЕЛА САМНИАШВИЛИ

*  *  *

Кто-то думает, я способна

изобразить гололед

одним только взмахом руки

и при этом

легкой походкой нестись по жаре

в босоножках..

Кто-то думает, я в гордыне,

а кому-то кажусь в отключке.

Лето во мне иссякает

холодные пряча стихотворенья

в серые шали теней.

Для кого-то я ветрена слишком,

Мол, меня невозможно терпеть

больше, чем пять минут.

Что же, если и так.

Пусть растают стихи.

Я же вплету свою правду и пальцы

в старинную арфу и стану

свободным от сплетен и пут

путником в никуда.

Век ведь всего лишь время

И ничего больше,

потому посылаю смело

дальше века улыбку свою.

РУСУДАН КАИШАУРИ

АЛЬТЕРНАТИВА

Стою я с веником и думаю,

что лучше –

мести так дальше

или книгу взять,

в покое пребывать или искать

чего-то нового без масок и без фальши.

Я, как русалка с веником-хвостом

и с грудью женщины и черепо-костями

под грубой кожей.

Я же выметаю,

ломаю, выбиваю и дроблю.

Я это делать вовсе не люблю.

Еду готовлю и детей рожаю –

моих карателей,

верчусь, кручусь, плачу

мечтой, душой, желаньями и кровью,

чтоб веник превратить в букет цветов.

Асфальт невольно злю и обижаю.

Он вечно мокрый.

Я ж опять стираю

и веником  опять мету

и что-то выбиваю на лету

Вокруг так много  поводов для стресса,

Но даже с веником в руке –

я поэтесса!

ИЗ МОЕГО ДНЕВНИКА

Ребенка пятого печаль вполне понятна.

Его ранимость матери привычна

До безучастия. Она все время гонит

Его к взрослению.

И в этом скором детстве

Не дотянуться было до скакалки,

До куклы, ходунков,

до книги сказок;

как будто не было ни плача, ни капризов,

ни мокрых и «пахучих» ползунков.

Со временем компьютер приютил.

В нем детская душа, как поплавок,

с утра до вечера. И только

в час ночной

Его, как из аквариума рыбку

без спроса вынимают и кладут

поближе к матери,

чтоб ей бока согреть.

А у него за ушком розовая жвачка,

как первый опыт маленького «я».

ВРЕМЯ СТИХОТВОРЕНИЯ

Когда пишу стихотворенье,

все тело, как в молитве,

в звуках транса.

Ищу слова

и, находя их, чувствую невольно

себя преступницей,

презревшей мир вещей.

Я в недрах мыслей

нахожу месторожденье

и все полезное

внедряю в строй стиха,

объединяю пальцы, как потомство,

и слышу наступление момента,

когда пора в открывшееся сердце

вонзить перо-лопату,

и – вперед!

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Я стих потеряла

белый.

Алыми строчками в нем

проступали черные мысли

в сахаре и хлебе замешанные,

выпеченные из печали

и заботы о мягкой родине.

Я стих потеряла,

покупая лук,

бранясь с очерствевшей судьбой

за крупицу земли,

чтоб могла я пастись

под любимым солнцем.

Я потеряла стих.

Я потеряла родину,

нашедший пусть отзовется

и покажет мне их.

ЖЕНЩИНА-СТОЛ

Однажды,

давно, а может, недавно

жила-была женщина –

письменный стол.

Ножами вертела возле печи

и ветры ловила сетями

из бельевых веревок

И словно белье

она выжимала мечты

о счастливой и крепкой семье..

А в ящичках выдвижных

дети имели место,

И дверца к ранимому сердцу

порой открывалась ключом.

А по ночам, в глубине тишины

отбеливались стихи,

утоляя ненужную гордость.

Согнувшись, единожды,

так и стоит она,

не познав взмаха крыльев.

Стоит бестолково,

взирая на стульев разброд

и вопрошает безвольно,

женщина я или стол?...

МАЙЯ МИКАБЕРИДЗЕ

ОЖИДАНИЕ

Придешь,

когда туманов молоко

впитают травы,

когда сиреневый рассвет переродится,

когда окно прильнет

к порыву ветра,

когда дома все двери распахнут,

сердцам подобно.

Ты тогда придешь,

когда мечта лучом вонзится

в землю,

когда стакан возжаждет

быть испитым

и возжелает лес

дождя с небес,

когда сиянье страстное листвы

прогреет солнце,

пыль приворожив.

Придешь, как сон, как путник,

как росинка,

как слово оброненное, как тень,

придешь, когда

все семь цветов подковы

забудут небо.

Поздно ты придешь.

*  *  *

Дайте мне ручку,

дайте бумагу

белую,

чтобы сумела я

изобразить цветы

и их на ветру колебание,

Чтоб взгляд описать немой,

проникнутый тихой болью,

и ощутить ласку неба

в момент обрывания стебля.

ГРЕХ

Грех подступил –

я вспомнила о смерти.

Как избежать? Что делать?

Страх гнетущий

таится в гуще трепетной листвы

и в лепестках цветов.

Весна, я умоляю,

не дай боязни взять над жизнью верх.

Лелею слово,

зреющее в горле,

и пропасти отталкиваю зев.

Небесный купол,

Взгляд прими мой грешный.

А ты, весна,

спаси меня от страха,

не дай боязни взять над жизнью верх.

УТЕШЕНИЕ

Покинула иней снеж-нежного цвета,

со страхом войдя в твое царство.

Хотела ворваться на крыльях рассвета,

Но влился ты – горьким лекарством.

Есть место во мне.

Только где это место?

с тобой или там, где ждала я?

Любви безграничность усохла, как тесто,

волну поглотила другая.

Зайдешь? Я смогу?

Что-то скажешь по делу.

Тропинки сольются, став долгой стезей.

И что бы там ни было – стану на землю.

И что бы там ни было – стану землей.

РЕЗО ГЕТИАШВИЛИ

*  *  *

Что свело тебя с грустью моей?

Или ты задолжала мне что-то?

Ты, как ветер в ночной тишине,

Не зовешь меня в небо полетом.

Где мне мудрости отблеск найти,

Меж каких недопонятых строчек?

На каком пропадаешь пути,

Обрученная с бархатом ночи?

День как день. Что за ним? –

знать бы мне,

Как уйти от свалившейся муки,

Я бы небо разбавил в вине,

Да и шесть остальных дал бы внукам.

Вновь пытаюсь сказать. Что сказать?

От конца до начала все ясно,

Если ты идеалу под стать,

Почему же я болен пристрастно?

Эту боль я потом проглочу,

Заживет раздвоенное сердце,

Покупаю – так значит – плачу,

И от прошлого некуда деться.

И претензий к тебе больше нет.

Ты простым мотыльком промелькнула,

Но, увы, я не твой яркий свет,

Что-то в мыслях меня обмануло.

Даже если покончить со мной,

Непременно отыщешь замену.

А вот я не сказал бы другой,

Что люблю. Не сказал бы, наверно.

Столько громких

я слов намолчал,

Что понять их мой разум

не хочет.

Поутру ты уйдешь, как печаль,

Обрученная с бархатом ночи.

ЗАЗА ТВАРАДЗЕ

ЭПИТАФИЯ

Ночь подобна морю. День подобен пене.

Человек приходит, принося с собой

Собственную надпись о своем забвенье,

Начертанную роком, а, может быть, судьбой.

А если же иначе, он – чистая доска,

Душа его незрима, туманна и беспечна.

И то, что он находит, теряет. В мире млечном

Причал всегда находит всеядная тоска.

И нет родного сердца,

одна лишь есть влюбленность,

Которая в нас верит и дарит тихий свет.

В нем Божий свет и Божия надежность.

Что, если здесь надежде места нет?

Морская пена плещется в волнах,

Валы ползут, стремясь к небесным далям,

Туда, где холод вечности и страх,

Туда, где мы Творца и не искали.

Туда нам просто так уйти нельзя.

Холодный ветер сам придет за нами.

Посмотрим, брат, друг другу мы в глаза.

Возможно, наши встречи станут снами.

ЖЕСТЯНЫЕ   ПАЯЦЫ

Всю ночь сидел. Паясничал словами,

А ветер зимний гулко завывал,

Наполнив эхом мой подъезд озябший,

Давно набитый холодом подвал.

У стен скулила чахлая собака.

Моя судьба, мечты развеяв прах,

На мой подъезд похожей оказалась –

Больной подъезд. Везде на этажах

Лишь чуждый мир клубящейся пустыни;

На крыше – сплошь антенны, неба жесть,

На проводах пестрят, снуют паяцы,

Глотая засыпающую лесть.

Там где-то просыпается ребенок,

Там где-то шепчет мать: усни, родной.

А жестяные, страшные паяцы

Сидят на подоконнике со мной.

ГЕОРГИЙ БУНДОВАНИ

ГИМН   СУЩЕСТВОВАНИЯ

Буханка на раме. Как сердце упавшего мира.

Надежд исцарапанных бархат гнетуще сухой.

Хлеб на асфальте. Бумажная серость квартиры.

Снежинки годов уж готовят меня на покой.

Повсюду под небом повисли дрожащие слезы,

Сбиваясь в глоток утешенья пред гневом слепым.

В дыхании влага, как воздух, а кровь под наркозом

Прессуется в венах, стираясь в холодную пыль.

Зажженное молнией пламя в руках.

Взгляд зовущий

Тепло источает, сокрытое в плоти земной.

Там пламя в воде,

там услышал мольбу Всемогущий,

Там поиск любви, человечной и непоказной.

НИКА  АРЕВАДЗЕ

МЕТАМОРФОЗА

Ночь переполнила собой стакан окна.

В нем лед луны небрежно преломлялся.

Листок испил чернильный пунш до дна,

А после выпивки просвет образовался.

Блеф тени света выложил портрет

На полотне молчащего пространства.

Смотреть на волны сил у взгляда нет,

Но есть возможность дать за дрожь полцарства.

Узнал лица знакомого черты,

И мысль ушла к реальности жестокой.

Рисунок губ. Забытый зов мечты.

Не целовал их…

Посвящал им строки.

РАТИ АМАГЛОБЕЛИ

КРУГ

Приди и загляни в озера глаз,

Заливы предзакатного покоя.

Вдали моря сливаются с рекою,

Луну целует лодка в сотый раз.

Чудовища рубахой необъятной

Моря сверкают в лунном серебре,

Колеблются в желанье ароматном

Спокойных снов, что сгинут на заре,

Вернувшись бумерангом в ночь обратно.

В мои глаза, как в окна, загляни –

Увидишь звезд предсумеречный полог.

Ты испугаешься – как миг бывает долог

Паденья в пропасть с крепостной стены.

Леса здесь отражаются в озерах,

Пейзаж обласкан взмахом птичьих крыл,

Из тьмы лесной ползут тропинки в горы.

Я этот лес одной тебе открыл

Единым взглядом, чувственным и строгим,

Посмотрим на прибрежные холмы

И к храму вдоль ограды выйдем мы

Помочь слепому в поиске дороги.

Он Господа напомнит невзначай,

Но нет в моих глазах ни капли Бога,

Его могила в них и тьмы печаль.

Возьми фонарь и посвети немного.

На куполе увидишь голубей.

Тебя увидят служащие в храме

И сразу скажут – ты живешь грехами,

Спугнут тебя, чтоб ты ушла скорей.

Шагнешь на паперть – смрад убогий встретит,

Но ладан с миррой тоже будут там –

Так пахнут книги сказок, спящий ветер,

И свет такой, как в снах. Войди же в храм!

Неясный гул? Безмолвье? Пустота?

Не слышно слов, а только эхо звуков.

В полночный час мелькают в храме руки

Христовых братьев и убийц Христа.

У Царских врат касаются святынь

Простые плотники, дельцы и землекопы,

И шарят по стенам, как в гардеробе,

Плебеи, проститутки и скоты.

Они застенчиво бормочут. Присмотрись,

Молитвенники их почти закрыты.

Я был одним из  этой серой свиты,

Твое здесь появление – сюрприз.

Вон тот, что у колонны, сын при нем,

Все смотрит в твою сторону, как сыщик,

Но промолчит. Здесь все духовно нищи.

Здесь каждый мыслит только о своем.

А перед тем, как скопом сесть за стол,

Читают благодарственную Богу,

В конце «Аминь». И снова по берлогам,

Где зуб за зуб, разброд и шутовство…

Стоит мой дом у моря на скале

И зря чего-то ждет в тени акаций.

Войдем в него, негоже нам скитаться,

Не заходил в него я сотни лет.

Скорей всего, никто меня не ждет.

Дом будет пуст, как храм, забытый светом.

Найду ли я его? Найду ль ответы?

Иду к нему. Иду который год.

И вот мы  здесь. Какой заросший сад,

Покрыл все стены плющ. Нет винограда.

Созрели слезы. Я иду из сада.

В него, как в детство, нет пути назад.

Коснется удивленье губ твоих.

Они чуть дрогнут – тень в саду проснется,

Тропинка, дом, вдали квадрат колодца.

Ты хочешь пить? Испей за нас двоих.

Поет лоза! Колодец на пути.

Моим он детством полон до предела.

Пугливо птичка поздняя взлетела.

Я рад, что ты смогла со мной придти.

Отец мой пожилой, застыв в дверях,

Меня узнает сразу, по походке.

Я – блудный сын из притчи. Есть пороки.

Но это ль главное?! Здесь был счастливым я.

А вот и брат. Идет он за отцом.

Столетья разделяют нас упорно.

Бунтарил я когда-то непокорно,

Теперь стою к лицу судьбы лицом.

Жена отца и мать двоих сынов

Ушла из жизни юной и красивой.

Я, как она, живу в тени наива.

Спасти меня лишь маме суждено.

Своею бородой отец прильнет

И вымолвит: «Вернулся, слава Богу!»,

Предложит нам войти. Посмотрит строго

И, пожелав нам крепких снов, уйдет.

Войди и посмотри. Вот угол мой.

Его глаза чужие не видали.

Здесь где-то Лик, который не писали

Чужие кисти. Он объят душой.

Отец соскучившийся стол накроет нам.

Благословит. Ты тихо  рассмеёшься.

Хлебнет за сыновей – любовь и ношу.

А ты вздремнешь, не пробуя вина.

И я в твоем волшебно-теплом сне

свою любовь открою, сердце выну…

Когда же ночь покажет небу спину,

Петух три раза крикнет на заре,

в твоих глазах, как в омуте, я сгину.

ЭЛЛА ГОЧИАШВИЛИ

страсбургская луна

Омару Турманаули

Женщина – мать.

Она в свое время грудь иссушает свою.

Родина – тоже в сущности мать.

Ей предназначено быть кормилицей вечной.

А эта – любимая наша,

лишила последних капель –

перевязала грудь, окропленную кровью,

смела с подола нас,

схватила тех, кто под руку попался,

и, как испуганных котят,

нас, братьев и сестер,

во мрак швырнула!

Кого ты гонишь?! Кого и почему? –

беспомощно скулили мы и мяли

в руках своих печальный подорожник.

Нет у нас больше общей,

одной на двоих луны.

Так принеси же мне, Турманаули,

чертополоха цветок,

оставь в дверях в знак того,

что тоскуешь.

И ведь пришел,

и ведь стучался,

и даже цветок чертополоха принес,

а меня не было дома…

Нет у нас общей луны.

своя у тебя, своя у меня.

Так почему ж не стоим под одной?

Почему невозможно, чтоб вышла она из-за туч,

как намокший в Куре лучик света,

тихо свела б

и отбросила нашу с тобой совместную тень

на мосту Воронцовском?

Куда делась тень – душа моей тени? Куда?

Страсбургская луна,

ты не его луна. Нет, не его.

Идущему под тобой

ты не навеяла ни одного стиха.

Страсбургская луна,

ты для него пустая трата взора.

От пшавского села до Тбилиси,

от Тбилиси до пшавского села

ходит его луна,

царапая ноги о колючки чертополоха.

Давно же она

его не видела.

история ногтей

Будучи детьми, мы любили

игры в жизнь-и-смерть,

любили с другими детьми

ковыряться в земле,

ведь земля нам

дается щедро,

ее ведь всегда предостаточно,

особенно

для игр в жизнь-и-смерть.

Мертвых птичек было не счесть,

нам их всегда хватало –

честно погибших,

честно сложивших крылья.

Повсюду повод для негодованья –

зверья другого нет.

Одно сплошное кладбище для птиц.

Так мы играли в смерть.

Но как играли в жизнь?

Просеивали дружно землю-прах,

скелетики вышвыривали наспех,

с водой замешивали,

плющили лепешки, сжав ладошки,

и словно выпекали их на солнце.

Затем несли домой

казавшиеся чистыми ручонки

и окунали матери в подол.

Так мама замечала, что ногти стричь пора,

и разлетались творившие из грязи десерт

ущербные луны;

а я испытывала мягкое блаженство –

ах, эти руки,

как они застыли,

доверившись отточенным краям

двух ножек ножниц.

Левая рука преобразилась первой,

а потом и правой

сумела мама шустро овладеть.

С ее колен я руки убрала

и снова вышла…

Чем, скажи, ответит

твое мудрое сердце, мама,

на поспешность мою нетерпимую?

Своим замиранием?

«Не торопись, – я слышу, – убегать

и быстро так отдергивать ладони.

Наступит время – ты сама себе

свободно будешь ногти стричь. Но помни,

ты больше никогда

и никому

так добровольно руки не доверишь».

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.