http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Сийлаха - хранительница чести Печать Email

Леча Яхъяев

 

 

/Глава из романа “Таймасха Гехинская”/

 

Я – всего лишь пылинка…

Но без меня  этот огромный мир был бы неполный...

 

 

- Орца дала! Юьртана го бина!1 – тревожным набатом пронеслось над старинным чеченским селением Гехи – центром Вольного Общества Гехинского. Село основали представители нескольких чеченских тейпов, которые первыми спустились с гор на равнину и выбрали для житья это живописное место, расположенное на берегах быстрой реки Гехинка. Кругом здесь были густые заросли мушмулы и кизила вперемежку с дикорастущими грушами и яблонями. Чуть выше, у подножия гор, начинался лес, изобилующий разной дичью, а вниз по течению реки раскинулись ровные, как скатерть, поля, пригодные для возделывания. Земля здесь была плодородная и, самое главное, – в избытке, не то, что в горах, где каждый пятачок – на вес золота. Привлекательность здешних мест усиливалась наличием на глубине нескольких метров чистейшей питьевой воды. Лучшей территории для обитания отыскать было просто невозможно.  Наряду с Чечен-аулом за селом Гехи с тех самых пор прочно закрепилось почетное наименование «Нана-ГихтIа»2. Гехи – матерь равнинных чеченских сел.

У матери не бывает нелюбимых детей. Для выходцев из разных тейпов – нашхой, гой, зумсой, мазархой, чинхой, чормахой и других – аул Гехи стал родным домом. Все они были равны между собой и одинаково несли ответственность за судьбу сельской общины.

Гехинец Алхин Леча прославился не набегами на затеречные казачьи станицы, не крутым нравом в деле разрешения острых споров, которые нет-нет да случались между сельчанами и дело порой доходило до стычек, но благородством своим, справедливостью и милосердием. Он всегда выступал на стороне обиженных и обездоленных. Делился с нуждающимися последним куском чурека, оказывал помощь сиротам, уважительно относился к старшим и принимал активное участие во всех общественных делах.

Рассказывали такую историю. Соседка Алхин Лечи вышла замуж за одного гойтинца. Родила мальчика и как-то приехала погостить в родительский дом. Однажды проезжавший мимо их двора Алхин Леча увидел ее плачущей. Поинтересовался: в чем причина? И та поведала:

- Завтра мне возвращаться обратно. Родственники мужа, соседи первым делом спросят: какой подарок сделали первенцу-внуку дедушка и бабушка по материнской линии? И тогда мне нечего будет ответить, так как у моих родителей нет возможности сделать внуку достойный подарок… Как я буду выглядеть перед свекровью, перед всеми гойтинцами? Я упаду в их глазах… И за сына обидно. Вот и рыдаю тайком.

- Успокойся, – молвил Алхин Леча. – Утри слезы. Яхь йолуш зуда ю хьо3. Иди в дом и ни о чем не беспокойся. Тебе не придется краснеть перед родней мужа. Я тебе обещаю.

Утром перед саклей стояла арба, запряженная двумя буйволами. Чуть поодаль на горячем скакуне восседал Алхин Леча. Обращаясь к соседям, он сказал:

- Не сочтите мой поступок оскорблением. Я знаю, что вы добрые и порядочные люди, но временно испытываете материальные трудности… На правах соседа хочу от чистого сердца оказать вам услугу и сопроводить ее до Гойт. Пусть никто не подумает о гехинцах плохо.

Отец девушки с достоинством ответил:

- Не зря у чеченцев говорят: «Близкий сосед лучше далекого родственника». Ты выручил не только меня, но умножил честь всего нашего села. Да воздаст тебе Всевышний за благородство твое и щедрость твою!

В Гойтах их встретили приветливо. Алхин Леча спешился, поздоровался со всеми и, справившись о здоровье, перешел к главному:

- Я привез вам ваш у сноху и вижу, что в этом доме ей рады. По чеченскому обычаю в знак нашего уважения мы преподносим вам также свои дары. Прошу принять их…

Гость указал на арбу, где лежали подарки.

Хозяева стали приглашать дорогого гостя в дом. Но последовал вежливый отказ:

- Благодарю вас, – произнес гехинец, положив руку на сердце. – Пусть самое хорошее переступит порог этого дома. Но мне нужно срочно отбыть в одно место, где меня очень ждут. В другой раз я обязательно воспользуюсь вашим гостеприимством и разделю с вами трапезу. Я обещал людям и должен свое обещание сдержать.

Поведение гостя не оставляло никаких сомнений в искренности его слов. Поэтому все с пониманием отнеслись к решению гехинца срочно отправиться в обратную дорогу.

Когда Алхин Леча уже сел на коня, хозяева его окликнули:

- А как же быть с арбой и буйволами?

- Вам лучше знать, – спокойно сказал Алхин Леча. – Отныне все это принадлежат вам. Это – подарок мальчику от родственников его матери. Когда вырастет, пусть чтит гехинцев, – и поскакал по дороге, ведущей в Гехи.

Алхин Лече повезло с женой. Скромная, трудолюбивая и благонравная, Сийлаха воистину стала для него подарком судьбы. Каждое утро Алхин Лечи, как бы рано он ни проснулся, начиналось с ласкового приветствия жены: «Доброе утро, супруг мой!». На столе его уже ждал завтрак. Ни в чем и никогда Сийлаха не перечила мужу, во всем советовалась с ним, неукоснительно выполняла любое, даже самое незначительное, его указание. Когда у них появились дети, первое слово, которому она их учила, было «дада»4,  и по мере того, как они подрастали, не уставала их наставлять:

- Спросите у отца.

- Посоветуйтесь с отцом.

- Сделайте, как скажет отец.

- Берите пример с отца.

- Я прокляну вас, если уроните его честь.

Алхин Леча все это замечал и ценил, а потому атмосфера согласия и взаимного уважения царила в их доме.

Однажды приятели, то ли в шутку, то ли всерьез, спросили у него:

- Расскажи-ка нам, прославленный Алхин Леча, на каких полях сражений, на каких просторах Надтеречья или Сунжи ты добыл свое громкое имя?

Тот добродушно улыбнулся и ответил:

- Моей заслуги в этом нет никакой. Не принимал я участия в жестоких боях, не угонял я отары овец и табуны лошадей с того берега Терека и Сунжи…

- А как же ты тогда прославился? – не унимались друзья.

- Все очень просто, – спокойно отметил Алхин Леча. – Сначала уважение ко мне проявила жена. Она научила этому детей. Потом к ним присоединились соседи. От них это передалось односельчанам. Через односельчан доброе слово обо мне разнеслось по всей округе…

И он был совершенно прав.

В тот тихий летний вечер Алхин Леча торопился на встречу со своим давним кунаком из Ингушетии Евкуром, который на свадьбе в своем селе по неосторожности смертельно ранил человека. Родственники убитого, не разобравшись, объявили ему пхьа5, и он вынужден был покинуть родные места и искать убежище на стороне. Известие об этом принесли Алхин Лече его односельчане, ездившие накануне по своим делам в страну ингушей. Через надежных людей Алхин Леча и Евкур договорились о времени и месте встречи – на хуторе Янди, что находится в восьми верстах от Гехов, на границе с ингушскими землями.

Гехинский лес, через который ехал Алхин Леча, представлял собой огромный массив, испещренный небольшими речками, оврагами и полянами – царство непуганых птиц. Ранняя осень еще не вступила в свои права, и день выдался по-летнему жарким, однако в тени деревьев, которые переплетались густыми кронами, царила легкая прохлада.

Алхин Леча благополучно преодолел половину пути и решил дать коню немного отдохнуть. Он спешился у речки и уже хотел было устроиться на короткий привал, как неожиданно его скакун вскинул голову и тревожно навострил уши. Алхин Леча замер, и его чуткий слух уловил голоса, какой-то непонятный шум…

Алхин Леча, держа наготове кремневый пистолет, направился в ту сторону, откуда доносились голоса. Осторожно раздвинув густую листву кустарника, он увидел следующую картину: на поляне, у того места, где речка делала крутой изгиб, в траве, схватившись за бок, лежал горец. Судя по всему, он был ранен: его одежда, с того бока, за который он держался, была пропитана кровью. Внимательно присмотревшись, Алхин Леча узнал в нем  своего односельчанина - Уки-пастуха. Над ним стояли два солдата и оживленно переговаривались между собой. Недалеко от них расположился небольшой отряд во главе с офицером, который властным голосом отдавал подчиненным приказы. Затем он отделился от них и направился в сторону пастуха, который все еще лежал на земле. Подойдя к Уки, офицер с ходу пнул его ногой. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Пастух-гехинец, словно подброшенный пружиной, вскочил, выхватил кинжал и всадил его почти по самую рукоять в грудь офицера. Тот свалился замертво. Все произошло так быстро, что солдаты успели только рты раскрыть от удивления. Воспользовавшись этим, Уки, зажимая рану на боку рукой, побежал в сторону кустарника, за которым прятался Алхин Леча. Один из солдат, придя в себя, пустился вслед за беглецом. Расстояние между ними сокращалось, и солдат уже изготовился нанести удар штыком. Медлить было нельзя. Алхин Леча молниеносно вскинул пистолет. Раздался выстрел. Солдат на бегу обмяк и плюхнулся ниц в траву. Солдаты открыли беспорядочную стрельбу, но преследовать неприятеля в густых зарослях не решились. Алхин Леча и пастух благополучно скрылись в лесной чаще.

В сумерках в село вступили три человека: ингуш Евкур, скрывающийся от кровников, раненый, к счастью, не тяжело, пастух, спасшийся от преследования царских солдат, и Алхин Леча, ставший для них обоих надежным товарищем и защитой.

Утром следующего дня Гехи окружили солдаты. Услышав до боли знакомое «Орца дала!», гехинский люд высыпал на улицы. Все бежали в сторону мечети, где обычно происходили все важные события.

Небольшая площадь перед мечетью была заполнена людьми до отказа. Первые ряды занимали старики и гIаж таккхол болу божарий6, за ними уже дети и женщины. Все ждали выхода муллы. Наконец он появился. Без долгих предисловий сразу перешел к делу:

- Эй, люди гехинские! Я только что разговаривал с царским офицером через толмача7.

Повисла пауза.

- Ну и что они от нас хотят? – задал вопрос Несархо, двоюродный брат Алхин Лечи.

Сельский мулла перевел дыхание и сообщил:

- Они утверждают, что несколько наших сельчан вероломно напали на проходивший мимо села отряд, убили генерала и солдата. Их требования таковы: выдать добровольно виновников, отдать в аманаты трех мальчиков и принести клятву верности царю на Коране.

- И что ты им ответил? – поинтересовался Несархо.

- Ответ будем составлять вместе, – ответил мулла.

- Они назвали имена виновных или хотя бы их приметы?

- Нет.

- Тогда я обращаюсь к вам, гехинцы, – Несархо обернулся к односельчанам. – Кто-нибудь из вас замешан в этом деле?

- Да! – раздался голос в толпе и вперед, слегка прихрамывая, вышел Уки.

Люди застыли в ожидании объяснений.

- Вчера я пас овец у трех тополей. Неожиданно появились солдаты. Они что-то кричали на своем языке, но я не понимал их. Стали показывать жестами. До меня дошло, что им нужен баран. Заставили меня зарезать и освежевать. Я все сделал, не хотел осложнений. Этого им показалось мало. Начали потешаться надо мной. Один из солдат сбил с моей головы шапку. Я нагнулся, чтобы поднять. И тут последовал удар сзади. Они громко хохотали. Чем терпеть такое, лучше умереть, подумал я и схватился за кинжал. Не успел я вытащить его из ножен, как мне проткнули бок штыком. Я уже мысленно попрощался с жизнью. В этот момент ко мне подошел офицер и пнул ногой, как скотину. Собравшись с последними силами, я вскочил и всадил кинжал прямо в сердце своего обидчика.

Рассказчик замолк.

- Что было дальше? – спросил Несархо.

Уки замялся.

- А дальше продолжу я, – вышел вперед Алхин Леча. – Я случайно оказался в том месте и видел все это своими глазами. Все произошло именно так… Расправившись со своим врагом, Уки побежал в мою сторону. За ним последовал один солдат, намереваясь его убить. Но я уложил преследователя выстрелом из пистолета, и мы скрылись вместе, – закончил свою речь Алхин Леча.

Несархо поднял руку и, попросив внимания, задал вопрос всем присутствующим:

- Вы все слышали?

- Да, – раздался дружный ответ собравшихся.

- Есть среди вас такой, кто не оправдывает действия наших односельчан и считает их виновными в произошедшем?

Толпа безмолвствовала.

- Если я правильно понял, мы не можем выполнить первое требование. Так?

- Выходит, так, – за всех ответил мулла. – Один из них защищал свою честь и жизнь, а другой сделал то, что должен был сделать любой мужчина.

- А найдутся ли среди нас отцы, готовые отдать в аманаты своих сыновей? – спросил Несархо.

Таких не нашлось.

- Значит и второе требование не может быть удовлетворено. Остается клятва на верность царю. С кого начнем?

По толпе прошел возмущенный гул.

- Как мы видим, и тут отказ…

- Они нам дали на размышление два часа, – осторожно напомнил мулла.

- Мы управились за час, – твердо заявил Несархо. – В том, что случилось, виноваты сами солдаты. Наши односельчане только защищались… Если им нужен предлог, чтобы напасть на село, они его получили. Остальное - хабары8… Есть кому что сказать?

Раздался неуверенный голос из задних рядов:

- Они перебьют нас. Никого не пощадят. Ни женщин, ни стариков, ни детей.

- А себя ты к кому относишь? – презрительно бросил Несархо.

- Я мельник Хадзиг.

- Понятно. Можешь, Хадзиг, вместе со своим семейством покинуть пределы села и поискать безопасное место среди русских.

- Я – больной и немощный, – жалобно запищал Хадзиг, вокруг которого быстро образовалась пустота: люди шарахнулись от него, как от прокаженного.

- Зачем тебе тогда вообще за жизнь так упорно цепляться? – съязвила одна из женщин. – Все равно подохнешь скоро…

- Пускай уходит, – спокойно сказал Несархо. – От такого человека столько же пользы, сколько от мертвого помощи в рытье могилы.

Среди гехинцев, над которыми нависла смертельная опасность, раздался дружный смех.

- Есть ли еще желающие покинуть село? – Несархо окинул взглядом толпу.

Никто не откликнулся.

- Я бы хотел сказать два слова, – вмешался в разговор Алхин Леча.

- Говори.

- В нашем селе могли оказаться гости, прибывшие по каким-то своим делам из других мест. У меня, например, находится мой кунак из страны ингушей Евкур. Наверное, найдутся еще. Думаю, будет правильно, если мы предоставим возможность им самим решить, что делать в этой ситуации.

- Поскольку назвали мое имя, скажу за себя, – кашлянув, произнес Евкур твердым голосом. – Мужчина и в гостях мужчина, а кунак на то и кунак, чтобы разделить с другом и радость, и горе. Я – остаюсь.

- Я и не сомневался, что ты так поступишь, Евкур. Да умножит Аллах твою честь!

Из толпы вышли еще двое. Судя по одежде, это были жители Дагестана. Один из них выглядел крайне испуганным. Он и начал первым:

- У меня дома престарелые родители, маленькие дети. Если со мной что-нибудь случится, то они пропадут.

- Они и так пропавшие, коль имеют кормильца на правах мужских шаровар, – не удержалась все та же острая на язык женщина.

Тот, к кому относились эти слова, потупил взор и съежился, словно цыпленок перед коршуном.

- Меня зовут Тагир, я торгую оружием, – сказал его товарищ, брезгливо отодвинувшись в сторону. – Но я не торгую своей честью, какую бы высокую цену мне за нее ни давали. Аварцы тоже разные. Прошу вас, не судите о нас по этому человеку. С детства мы росли вместе. Не думал, что он такой трус.

С этими словами он сплюнул прямо к ногам напарника.

Гул прошел по толпе.

- Все ясно. Каждый сам определяет свою судьбу. А теперь, Несархо, приступай к руководству обороной села, как ты это не раз делал, – подвел итог Хаси-мулла.

- Народ  гехинский! – громко заговорил Несархо. – Все эти годы, что я был вашим бячча9, я старался оправдать ваше доверие в меру своих сил и возможностей.

- Мы довольны тобой! – раздалось из толпы.

- Спасибо. Но я уже не тот, что был вчера. Когда в стае появляется более сильный, выносливый и удачливый волк, место вожака уступают ему.

- Не рано ли ты собрался на покой? – подал голос Хаси-мулла.

- Я много размышлял над этим и пришел к выводу, что вожжи управления должны быть переданы другому.

- И кто же он? – поинтересовался сельский алим10.

- Алхин Леча. Прошу вас поддержать эту кандидатуру. Хороший выбор, клянусь Аллахом!

Все присутствующие отнеслись к этому одобрительно.

- Быть посему. Алхин Леча, приступай к своим обязанностям. Сейчас не время вести хабары. Враг стоит у порога. Бой покажет кто чего стоит, – промолвил Хаси-мулла.

- Что молчишь, Алхин Леча? Или мужество покинуло тебя в столь грозный час?

- Я подчиняюсь воле народа, – несмотря на волнение, твердо ответил новый военный предводитель гехинцев. – Слишком большую ответственность вы возложили на меня. Сделаю все, чтобы не подвести вас…

- Время поджимает, – напомнил Хаси-мулла. – Русские ждут от нас ответа. Пора браться за дело. Командуй, Алхин Леча!

- Женщины, дети и старики, возвращайтесь по домам и готовьтесь в дорогу.

- Погоди-ка, Алхин Леча! – сурово начал престарелый Гантемир. – Я что-то не понял… С каких это пор старики поставлены у нас в один ряд с женщинами и сопливыми детьми? Не с того начинаешь свое бяччалла… Не с того, чтобы на свадьбе своей матери гулять!

- Не то ты говоришь, Гантемир, – заступился за Алхин Лечу Хаси-мулла. – Воевать – занятие для молодых. Дело стариков – делиться своей мудростью и опытом, давать советы, поддерживать молодежь морально…

- Хаси-мулла, я знаю, что мне тебя не переспорить, – перебил его упрямый старец. – Ты любого из нас заткнешь за пояс сурами и цитатами из Корана. Но я рассуждаю по адату, по законам наших предков. Мы, старики, свое прожили, и нам нечего терять, кроме болезней и немощи. У молодых – долгая дорога впереди. Зачем их подвергать опасности?

- По-твоему выходит, что все здоровые и сильные мужчины должны уйти, а старики останутся защищать село. Так, что ли, Гантемир?

- Нет, не так, Хаси-мулла, - спокойно возразил тот. – Пускай село покидают те старики, что не в состоянии держать оружие в руках. А те, что способны оказать сопротивление врагу, должны остаться и вместе с молодыми, плечом к плечу, сражаться. И не надо призывать нас к обратному. Никто не заставит меня бежать. Гантемир никогда не бегал от опасности.

- Уважаемый Гантемир прав, – поддержал его Несархо. – Старики, что твердо держатся на ногах и у кого не дрогнет рука, могут остаться.

- И женщины тоже, – вставила знакомая острячка. – ВаллахIи-биллахIи11, я своим языком уложу кого угодно!

Снова раздался смех.

- Все-таки я, наверное, поторопился, предложив тебе бяччала, Алхин Леча, – сокрушенно вымолвил Несархо. – Не можешь ты управлять…

- Слушайте меня все! – прерывая его, крикнул новый предводитель. – С этого момента каждое мое слово, каждый мой приказ подлежат немедленному исполнению. Со мной здесь остаются Хаси-мулла, Несархо, Евкур, Гантемир, аварец Тагир, Гамбулат из рода нашхо и Уки. Остальные ждут указаний от меня.

Несархо, стоящий рядом с Хаси-муллой, тихо шепнул ему на ухо:

- Похоже, я не ошибся.

- Согласен с тобой. Даже самая бурная и неукротимая река начинается с тонкой струйки в горах.

Алхин Леча вмиг преобразился. Слова Несархо обожгли его изнутри. До сей поры он был одним из многих, равным среди равных. Теперь угроза, нависшая над селом, вывела его вперед, сделала ответственным за жизнь сотен и сотен односельчан. Нелегко сразу привыкнуть к этой роли. Но сейчас он не мог позволить себе каких-либо колебаний и сомнений.

- Будем действовать так, – приступил Алхин Леча к своим прямым обязанностям. – Для нас крайне важно сейчас тянуть время с тем, чтобы успеть закончить приготовления. Ты, Хаси-мулла, берешь с собой Гантемира и отправляешься на переговоры с русскими. Придумайте любые причины, используйте любые уловки и хитрости, чтобы затянуть переговоры до вечера. Создайте видимость, что мы склонны выполнить все их требования. С наступлением сумерек ты, Уки, по руслу реки выводишь женщин, детей и… – он запнулся на мгновенье, – немощных стариков (Гантемир удовлетворенно закряхтел) в безопасное место. Желательно к Галанчожскому озеру. Передняя линия нашей обороны будет проходить по самой окраине села. Руководить ею будешь ты, Несархо. Бери с собой самых молодых и выносливых. Основные бои развернутся там, а потому большую часть огнестрельного оружия и боеприпасов необходимо передать в руки защитников передней линии. Вторая линия обороны будет проходить вокруг мечети и прилегающей к ней площади. Гамбулат, за этот участок несешь ответственность ты. А тебе, уважаемый Гантемир, достается третья линия обороны. Каждая улица, каждая сакля должны превратиться в неприступную крепость. Всадников у нас наберется десятка три. Во что бы то ни стало их надо вывести к врагу в тыл. Этим займусь я. Гамбулат, поручи кому-нибудь из молодых - пусть он обойдет все дворы и соберет в курдюки весь керосин, который имеется в селе. А также подготовьте факелы. Потом я объясню, для чего… Хаси-мулла, немедленно отправляйтесь на переговоры!

Генерал фон Клаузевиц сам напросился на Кавказ. Отец его служил в русской армии еще при Петре I. Быстро продвинулся по службе и был щедро обласкан русским самодержцем. Захудалый баронский род Клаузевицев обрел в России почет и богатство, от которых давно отвык в родной Пруссии. Сын пошел по стопам отца, сделал стремительную карьеру и на данный момент, в ставке проконсула на Кавказе Ермолова, являлся одним из наиболее приближенных к сиятельной особе офицеров. Когда до наместника дошла весть о гибели генерала Севцова, Ермолов был взбешен. Он поставил перед фон Клаузевицем задачу: виновных наказать по всей строгости, взять аманатов из самых известных чеченских семей и заставить всех сельчан на Коране принести клятву верности русскому царю. «В случае отказа, – напутствовал он своего подчиненного, – село разрушить, жителей истребить поголовно, посевы сжечь, пастбища вытоптать… После вас там должна остаться выжженная земля!»

Фон Клаузевиц встретил Хаси-муллу и Гантемира холодно и высокомерно. Он вообще был против всяких переговоров. «Чеченцы понимают только один язык – язык оружия», – нередко повторял он. Но приказы вышестоящего начальства не обсуждаются. Фон Клаузевиц рассеянно слушал толмача, который, с трудом подбирая слова, переводил речь Хаси-муллы.

- Мы на сходе оповестили всех жителей о ваших требованиях. Пытаемся установить причастных к данному происшествию. Но пока безрезультатно. Кроме того, определили уже двух мальчиков в аманаты. Нам нужно время, чтобы полностью решить все вопросы. Я прошу генерала не предпринимать до вечера никаких действий. Гехинцы глубоко сожалеют о случившем. Но из-за нескольких человек не должно страдать все село. Мы обязательно установим их имена и передадим виновных в ваши руки.

Фон Клаузевиц надменно перебил переводчика:

- Никаких условий я не принимаю. Вы  незамедлительно выполняете наши требования, в противном случае я не оставлю от аула камня на камне.

По мере того, как толмач переводил слова генерала, в душе Хаси-муллы поднималась буря негодования, но он хорошо помнил наказ Алхин Лечи.

Вмешался старый Гантемир:

- Толмач, наверное, неточно перевел. Ни о каких условиях речь не идет. Мы лишь просим генерала белого царя уважить просьбу сельчан и дать им еще немного времени для разбирательства. Ведь в ауле женщины и дети. Проявите к ним милосердие. Все мы ходим под Богом и должны избегать невинной крови… Неужели генерал возьмет на себя такой грех? Мы же не говорим вам «нет». Поймите нас правильно… Дайте нам разобраться.

Фон Клаузевиц задумался. Действительно, подобные дела так скоро не решаются. Но, с другой стороны… А что, если парламентеры водят его попросту за нос и специально тянут время, чтобы предпринять какое-либо вероломство, столь свойственное этим дикарям? Хотя, на что они могут рассчитывать? У него, генерала фон Клаузевица, две сотни штыков, две пушки и кавалерия, которая вихрем сметет все на своем пути. В любом случае он выполнит приказ проконсула. В этом нет и тени сомнения…

- Сколько вам еще понадобится времени? – недовольно  спросил он.

- До вечера думаем управиться, – предположил Хаси-мулла, чувствуя, что их хитрость удалась. «Лишь бы дождаться сумерек, а там посмотрим, как ты заговоришь, спесивый чурбан, увешанный побрякушками», – подумал гехинский алим, который также хорошо владел кинжалом, как и арабской грамотой.

- Хорошо. До заката солнца все вопросы должны быть решены.

Русские расположились лагерем у села. Алхин Леча внимательно выслушал посланцев и остался очень доволен. В его голове уже окончательно созрел план действий. Сейчас главное - выиграть еще несколько часов и дождаться ночи.

Едва солнце коснулось верхушек деревьев, к фон Клузевицу вновь прибыла делегация гехинцев в том же составе.

Хаси-мулла с ходу многообещающе заявил:

- Мы успели к назначенному сроку. Хочу от всех односельчан выразить благодарность генералу белого царя за его благородство и милость, проявленную к нам. Переведи, пожалуйста.

Фон Клаузевиц, которому явно польстили слова о его благородстве и милости, тем не менее недовольно вскинул брови и сурово заметил:

- Я не вижу, чтобы наши договоренности выполнялись. Где злодеи? Почему с вами нет аманатов? Как гехинцы собираются принести клятву верности нашему царю?

- Не сердись, генерал. Давай-ка по порядку. Имена злодеев мы установили. Аманаты готовы. А клятву принесем после вечерней молитвы, когда все соберутся у мечети.

- Почему у мечети? – насторожился генерал фон Клаузевиц.

- Это святое место. Клятву обычно приносим там. Так принято у мусульман, – объяснили ему. – После вечерней молитвы мы все ждем вас на сельском майдане.

Генералу показалось, что его хотят заманить в село.

- Все должно произойти здесь! – твердо заявил он, указывая рукой на место перед собой.

- Но вы нас не предупредили об этом раньше. Все приготовления ведутся возле мечети.

- Возвращайтесь обратно и предупредите всех…

- Сейчас время вечернего намаза.

- Меня это не касается! – генерал заметно нервничал. Он уже представлял себя возвращающимся с головами убитых злодеев и аманатами. Его сопровождал бы мулла, который подтвердил бы факт принесения клятвы. Одним словом, фон Клаузевиц предполагал должным образом справиться с предприятием, которое доверил ему его светлость проконсул Ермолов. – Не мешкая идите туда, откуда пришли, и исполните все в точности, как… договаривались.

При последнем слове он сморщился и, обернувшись, громко крикнул:

- Поручик Акимов, трубите сбор!

- Слушаюсь, Ваше благородие!

Парламентеры с интересом наблюдали за происходящим. Кругом раздавались команды, все пришло в движение.

- Вы еще не уехали?! – сердито бросил фон Клаузевиц в сторону гехинцев. – Впрочем, поедет один старик… А ты останешься здесь, – указал он на Хаси-муллу.

Генерал явно что-то замыслил.

- Я мулла и должен возглавить вечернюю молитву, – с трудом сдерживая себя, произнес Хаси-мулла.

В разговор вступил Гантамир:

- Нехорошо так поступать. Ведь мы обо всем договорились. Зачем рубить дерево, когда можно просто протянуть руку и сорвать спелую грушу? Не делай этого, генерал. Ты же человек мудрый и рассудительный…

Но генерал его уже не слушал –  все его внимание было приковано к всаднику, который несся во весь опор со стороны аула прямо к ним. Появление всадника было неожиданностью и для парламентеров. Напряженное ожидание читалось на лицах всех присутствующих.

Всадник, а им оказался молодой гехинец, подскакал к ним и, обращаясь к Хаси-мулле и Гантамиру, выпалил:

- Виновные заперлись в сакле и на предложение добровольно сдаться открыли огонь. Мы не знаем, что дальше делать. Срочно требуется ваше присутствие.

Толмач, покрывшись потом, переводил. Генерал изумленно слушал его. Такого оборота никто не ожидал. Воспользовавшись неразберихой, гехинцы галопом пустили коней в сторону аула.

- Господин поручик, почему не предпринимаете никаких действий? – только и нашелся спросить фон Клаузевиц, провожая взглядом быстро удаляющихся всадников.

- Жду от Вас приказаний, Ваше высоблагородие!

- Какие к черту приказания?! – запищал генерал. – Сами-то ничего не можете… Ведь эти шельмы обманули нас, обвели вокруг пальца… Догоните их! Поднимайте солдат!

- Ваше высокоблагородие, извольте слово молвить… А вдруг это западня? Ночь – верная союзница этого разбойничьего племени. Я хорошо изучил их повадки. Только людей зря погубим. Прикажите выставить караулы, уточнить дислокацию и ждать до рассвета. Утром с Божьей помощью пойдем на штурм и покончим с ними во славу русского оружия!

Поручик Акимов изучил не только повадки чеченцев, но и характер самого фон Клаузевица. Он вызывал у подчиненных смешанные чувства. Отчаянно смелый и решительный генерал фон Клаузевиц лез к черту на рога, увлекая за собой остальных. Но, привыкший к баталиям на европейских театрах войны, совершенно не разбирался в тактике ведения боевых действий в горной местности, в условиях партизанской войны. Из-за этого они не раз попадали в сложнейшие ситуации. Поэтому поручик Акимов старался, не задевая чрезмерного самолюбия генерала, утихомирить его, незаметно подбрасывая ему свои идеи, которые ловко преподносил, как смекалку и находчивость самого фон Клаузевица.

И в данном случае он попал в самую точку.

- Выполняйте! – гаркнул генерал, в душе признав правоту подчиненного.

Худосочный, высокий как жердь, с тонкой длинной шеей, с продолговатым лицом, рассеченным усами-пиками, и клочком взъерошенных волос, он походил скорее на какого-нибудь аптекаря или стряпчего, нежели на боевого генерала. Среди солдат за ним закрепились прозвища «Пруссак» и «Гусак». «Наш Гусак хоть и дурак, себя в обиду не даст», – говаривали они между собой. Из любого положения генерал умел извлекать пользу. Но в Гехах вместо виктории его ожидала конфузия.

Хаси-мулла и Гантамир благополучно вернулись в село. Их встретил Алхин Леча.

- Очень кстати ты прислал гонца, – похвалил его Хаси-мулла, слезая с коня. – Этот генерал, что вымахал, как кукуруза в урожайный год, что-то заподозрил и чуть не расстроил все наши планы. Но ты, Алхин Леча, оказался хитрее.

Гантамир, который давно отвык от молодецких забав, порядком устал, но старался скрыть это от стальных. Он отошел в сторону и присел на камень.

- Эге-ге-ге, нутром чую: завтрашний день для гехинцев выдастся жарким, – произнес он, задумчиво поглаживая бороду.

- Не передумал, старый волк? – поддел его Хаси-мулла.

- Один раз родился, один раз умрешь, – изрек старец.

- Когда вы не явились на вечерний намаз, я почувствовал неладное и решил подстраховать вас.

- Правильно сделал. Интересно, чем они сейчас там заняты?

 

Данилыча и Петрушу Платонова поставили в караул на западной окраине села, у самой речки. Они расположились на высоком берегу, и старый солдат Данилыч, пока Петруша наблюдал за местностью, развел небольшой костер и приготовил нехитрую еду из солдатского пайка. Незаметно подкралась ночь, и все вокруг погрузилось во тьму. Подул ветер и нагнал тучи. Серебристо-бледная луна в миг исчезла с неба.

- Держи, Петруша, ухо востро, – предостерег Данилыч своего молодого напарника. – В такую ночь чечены на промысел выходят.

- Этим не долго осталось ходить, – небрежно бросил Петруша.

- Не торопись… Не говори «гоп», пока не перепрыгнул.

- Мышь не проскочит, и птица не пролетит, – бравировал новобранец.

- Человек хитрее и умнее. Всякого я навидался в этих краях.

- Гололобые и есть гололобые, чего с них взять?

- Молодой еще. Поживешь с мое – по-другому думать будешь.

- Расскажи, Данилыч, какую-нибудь историю занятную – ночь скоротаем.

- Рассказчик я никудышный. Да и занятных историй что-то не припомню.

- Как на чеченов ходил-то?

- На своих двоих и ходил.

- Какие чечены в бою? Я еще пороху-то не нюхал.

- Вот рассветет, тогда и получишь этого удовольствия сполна. Ты дюже вперед не лезь и не слишком отставай. Может, и минуют тебя пуля шальная да шашка острая.

- А по мне все едино: жизнь или смерть.

- Так не бывает. Смерти не боится тот, кто не жил.

- Да, жизнь моя не больно сладкая была.

- А ты научись брать от нее все самое лучшее, плохое – мимо себя пропускай.

Раздался шум крыльев, и над караульными пролетела какая-то птица. Петруша Платонов схватился за винтовку.

- Разве птицы ночью летают? – настороженно спросил он бывалого служаку. Петруша и не догадывался, что всего в десятке метров от них в зарослях кустарника затаились трое гехинцев. Их появление и спугнуло птицу. Дело в том, что Уки, которому Алхин Леча поручил вывести из села женщин, детей и немощных стариков, отправившись на разведку, обнаружил, что русские выставили караул на обрывистом берегу, как раз в том месте, где они должны были пройти, направляясь в горы. Провести незаметно такое количество людей мимо дозорных было невозможно, и Уки пошел на хитрость. Он велел собрать весь скот аульчан в одно стадо и, дождавшись темноты, гнать его из села как раз по тому берегу, где стоял караул. Людям же он велел спрятаться среди животных и вместе со стадом выбираться из аула. Троим молодым джигитам Уки приказал незаметно подобраться как можно ближе к караульным. На случай, если солдаты все же раскроют их хитрость, трое гехинцев, что затаились в кустарнике, должны были бесшумно снять караульных прежде, чем они поднимут тревогу.

- По-моему, тут какой-то подвох, Данилыч, – беспокойно вглядываясь в темноту, прошептал Петруша. – Как бы чего не вышло.

- Приказа скотину не выпускать не было.

- А коли между ними чечены попрятались?

- Чечены без боя село не сдадут, будь покоен. Будут биться до последнего. Я-то уж их знаю.

- А женщины и дети? – не унимался Петруша.

- Допустим, что так.

- Надо бить тревогу.

- Чтоб нас с тобой обсмеяли товарищи, а от офицеров нагоняй получить?

- Но они уходят.

- Стадо уходит…

- Эх, надо было их накрыть! – с досадой сказал Петруша.

- Кого «их»?

- Ну, хотя бы женщин и детей.

- Я с женщинами и детьми не воюю, Петруша. Даже если бы они там были.

- А-а-а, – в сердцах махнул рукой Петруша Платонов. – Может, это к лучшему. Зато чеченам-мужикам жару зададим.

- И нам, Петруша, попотеть изрядно придется. Спаси и помилуй, Господи!

Данилыч перекрестился.

- Скорее бы началось…

- Теперь уже недолго. Видишь огни в селе?

- Вижу.

- Это факелы. Их много, и они все время в движении.

- Ну и?..

- Готовятся чечены, Петруша. Готовятся к встрече с нами. Когда начнется, ты подле меня держись. И не зевай. Где пуля чеченская не просвистит, там шашка острая молнией сверкнет.

- Ничего. Мы тоже не лыком шиты. Вона сколько у нас штыков…

 

Алхин Лечу тоже интересовало очень, сколько русских пойдет с зарей в атаку на село.

Хаси-мулла пожал плечами:

- Сосчитать не было никакой возможности, но что их много – это точно. Как листьев на дереве…

- Внезапно налетевший порывистый ветер срывает листья с дерева и разбрасывает во все стороны, – заметил Алхин Леча.

- Ты что, собираешься напасть первым? – насторожился Хаси-мулла.

В глазах всех остальных также застыл этот вопрос.

- Враг меньше всего ждет этого. Генерал уверен, что мы будем только обороняться. А мы поменяемся ролями. Первыми пойдем в наступление.

- И как ты собираешься это сделать?

- Я вывел всадников и расположил их в лесу рядом с речкой Рошня. Со вторыми петухами я скрытно выйду из села и присоединюсь к ним. С утренней звездой навалимся на них лавиной. Где у них пушки стоят?

- В грушевой лощине.

- Сколько штук?

- Я насчитал две.

- Очень хорошо! А ты что молчишь, Гантемир? Одобряешь мою задумку?

- Внезапность – половина победы. Так я слышал от наших отцов.

- Значит, так тому и быть. В мое отсутствие командовать в селе будет Несархо. Если Аллах даст, полуденный намаз будем совершать вместе на площади перед мечетью.

- Да подарит нам Всевышний удачу в завтрашней битве!

- Аминь!

С первыми лучами солнца весь лагерь русских пришел в движение. Генерал фон Клаузевиц, гордо восседая на гнедом коне, совершал обход рядов. Он сиял в предвкушении близкой победы. Все было готово к выступлению. Оставалось только отдать команду «Вперед!». В это самое время в задних рядах поднялся какой-то шум, раздались изумленные возгласы. Взгляды всех невольно обратились туда. То, что они увидели, походило на дурной сон. Несколько конников-чеченцев неслись во весь опор прямо на них. Поручик Акимов, приглядевшись, отметил, что несколько всадников крутили над головами предметы, похожие на переметные сумки. «Что же они задумали? Что это может быть. Откуда они появились?» – терялся в догадках Акимов. Но на всякий случай крикнул: «К бою!» Генерал фон Клаузевиц продолжал невозмутимо наблюдать за происходящим. Обнаружив, что нападающих всего несколько человек, он совсем успокоился. «Дикие дети гор», – подумал генерал.

Когда чеченские всадники приблизились настолько, что противники могли уже различить лица друг друга, таинственные предметы, которые наездники так искусно раскручивали над головами, полетели прямо в гущу русских солдат. Один из них шлепнулся прямо к ногам коня фон Клаузевица. Животное испуганно дернулось, нервно перебирая ногами. Другие странные штуковины попадали рядом с пушками. Отправив «гостинцы» неприятелю, всадники повернули коней в стороны. Те, что скакали за ними, принялись метать в сторону русского войска зажженные факелы, отправляя их вслед за странными сумками.

Поручик Акимов, чувствуя недоброе, бросился к генералу. Успел крикнуть: «Ваше высокоблагородие! Сейчас рванет!».

И рвануло! Да так сильно, что земля под ногами задрожала от взрывов. Это сработали самодельные «бомбы», которые изобрел Алхин Леча. Две кожаные сумки-бурдюки связывались между собой одним узлом. В одну заливали нефтяную жидкость, в другую высыпали порох. И в первой, и во второй проделывали небольшие дырки. Горящие факела послужили фитилем. От соприкосновения с ними «гремучая смесь» приходила в действие.

Черный едкий дым взметнулся к небу. Послышались крики и стоны. Как подкошенный, свалился на землю конь под генералом фон Клаузевицем. Если бы рядом не оказался поручик Акимов, генералу пришлось совсем туго. Лишь с его помощью генерал смог выбраться из-под коня и поднялся на ноги. Кругом бушевало пламя, едкий дым ел глаза, вызывал удушье...

Вслед за первой серией взрывов последовали другие. Это уже взрывались русские пушечные ядра и пороховые запасы. Вокруг творилось невообразимое. В воздухе стояли вопли и стоны солдат. Они метались, не зная, что делать. Когда дым немного развеялся и взрывы прекратились, поручик Акимов почти насильно усадил генерала на своего коня, крепко ухватился за стремя и крикнул: «Гоните, Ваше высокоблагородие!». Он уже заметил, что на горизонте показались чеченские конники, готовые обрушиться на них. Нужно было, не медля, покинуть опасное место.

Русские части, расположенные на флангах, не понимая, что происходит в центре, в нерешительности бездействовали, ожидая приказа командования. Между тем неприятельская кавалерия на полном скаку врезалась в солдатскую гущу и разметала ее. Солдаты, никак не ожидавшие такого поворота, падали под ударами шашек, даже не успевая оказать сопротивления. Чеченские всадники, не снижая скорости, устремились в село. Все произошло за считанные минуты.

Генерал фон Клаузевиц и поручик Акимов наконец выбрались из этого ада и вышли к частям, стоявшим на левом фланге. Встретили их как-то странно. Солдаты отводили глаза, и было такое ощущение, что они еле сдерживают себя, чтобы не рассмеяться. Взглянув на фон Клаузевица, сошедшего с коня, поручик все понял. Одежда на генерале была вся изодрана, лицо – в копоти и гари, волосы торчком и – самое ужасное – один ус вообще отсутствовал. А тот, что сохранился, изрядно поредел. Весь вид фон Краузевица – ни дать, ни взять! – огородное пугало. Сам Акимов с трудом сдержал себя, чтобы не расхохотаться.

Ничего не подозревающий генерал, едва переведя дыхание, приступил к излюбленному занятию:

- Что вы мешкаете? Вперед - на штурм! Всех истребить! Стереть село с лица земли!

- Ваше высокоблагородие, – попытался вмешаться поручик Акимов, но тот не дал ему закончить фразу.

- Выполняйте приказ! Если вы такие трусы, я сам пойду в атаку!

Генерал вытащил из ножен шпагу и побежал. Все, кто был рядом, последовали за ним.

«Этот прусский гусак себе шею свернет и нас под монастырь подведет», – подумал поручик Акимов, а вслух громко закричал: «Ура!».

На окраине села их встретили дружным заградительным огнем. Фон Клаузевиц, поначалу возглавлявший атаку, выдохся на первой сотне метров и вскоре оказался позади. Более молодые и здоровые солдаты обогнали его и хлынули на неприятельские укрепления. Атаку возглавил поручик Акимов. Он наверняка знал, что защитники села не дремлют и уже основательно подготовились к отражению штурма. Но делать было нечего…

Внешнюю линию обороны села Несархо выстроил таким образом, что здесь сосредоточились основные силы гехинцев. У них было достаточно огнестрельного оружия и боеприпасов, включая порох и пули. С всеобщей радости защитников, конники, прорвавшиеся сквозь ряды русских, приволокли с собой пушку и более десятка ядер к ней. Тагир Аварский, осмотрев орудие, сделал заключение, что оно пригодно к стрельбе. Бомбардиром за пушкой закрепили его, ибо никто из гехинцев никогда в глаза не видывал такого «большого ружья» – йоккха топ12 – и понятия не имел, как с ним обращаться.

Поручик Акимов ожидал от чеченцев всего, но только не этого… Первые цепи солдат вдруг оказались под… пушечным огнем. Сразу несколько человек упали замертво. Остальные залегли. «Откуда у них пушка?», – недоуменно спрашивал себя поручик, теребя в вспотевшей руке эфес сабли. Тут, как на грех, подоспел генерал, который истошно завопил:

- Марш! Вперед, орлы мои! Покажем этим разбойникам грозную силу русского оружия!

Поручик Акимов вскочил и с криком «ура!» рванул на неприятеля.

Пули градом сыпались на них. До ближайших окопов оставались буквально метры.

Алхин Леча отчетливо видел, как пуля, пущенная им, достигла цели. Один солдат выронил из рук ружье и упал на землю. Стрельба усилилась – это стреляли гехинцы. Их бячча снова прицелился, теперь уже из кремневого пистолета, и плавно нажал на курок. Раздался хлопок, и небольшое белое облачко взметнулось в небо.

Справа кто-то протянул Алхин Лече перезаряженное ружье. Он мельком бросил взгляд на лицо своего добровольного помощника, и оно показалось ему до странности знакомым... «Да это же Сийлаха!» – молнией пронеслось в голове.

Солдаты были совсем близко. Алхин Леча поднялся во весь рост, поднял над головой шашку и скомандовал:

- Гехинцы, вперед!

Наступающие и защитники сошлись в рукопашной схватке. Рубились яростно. Петруша Платонов орудовал штыком, стараясь не терять из виду Данилыча. Ему казалось, что чеченцы вот-вот дрогнут и, не выдержав натиска, откатятся назад. Но напряжение боя лишь нарастало.

Ряды атакующих и защитников перемешались. Стоны раненых и лязг металла заполнили воздух.

- Ла илахIа иллаллахI! – пронеслось над головами сражающихся.

- Мохьаммадан – расулуллахI! – эхом звучало в ответ.

- Же яма-яI, кIентий!13 Рано или поздно каждому придется покинуть этот белый свет. Так покинем же его достойно, дабы те, кто придут за нами, могли гордиться своими предками! – воодушевлял свое войско предводитель гехинцев.

И ему отвечали:

- Не для того нас рожали матери, чтобы мы честь свою роняли! Будь спокоен, бячча! Умрем в бою, но на колени перед врагом не станем.

Алхин Леча, размахивая шашкой, пробивал себе дорогу в самую гущу сражения. Он заприметил офицера, который отчаянно рвался вперед, нанося удары направо и налево. Это был достойный противник. Офицер тоже обратил внимание на предводителя гехинцев, который заметно выделялся среди остальных удалью. Они двигались навстречу друг другу, полные желания сойтись в смертельной схватке.

И вот их глаза встретились. От первого же соприкосновения холодной стали шашек посыпались искры. Поручик Акимов и Алхин Леча, которые несколько минут назад не знали о существовании друг друга на этой земле, рубились так, как будто всю свою жизнь враждовали между собой и от исхода их поединка зависела судьба целого мира.

Последнее, что успел запомнить Алхин Леча перед тем, как потерять сознание, было белое, как полотно, лицо противника, который выронил из рук шашку и, держась за живот, медленно опустился на землю.

Открыв глаза, предводитель гехинцев обнаружил рядом Несархо, который делал ему перевязку.

- Что со мной?

- Ты ранен. Но рана не опасная.

- Где я?

- На второй линии обороны.

- Значит, мы отступили…

- Не отступили, а отошли на заранее подготовленные позиции.

- Как я выбрался?

- Кто-то из наших тебя вынес. Хотел установить его личность, но он куда-то исчез.

- Кажется, я знаю, кому обязан жизнью.

- Главное, что смерть тебя обошла стороной. Отдышись как следует. Ты потерял много крови.

- Где русские?

- Затихли.

- Они ушли?

- Нет. Закрепились на окраине и время от времени пытаются прорваться к центру.

- Какие у нас потери?

- Потери, к сожалению, немалые. Но русские потеряли еще больше.

Алхин Леча сделал попытку приподняться.

- Помоги мне.

Поддерживаемый Несархо, он встал на ноги. На дальней окраине догорали две сакли. Всюду маячили фигурки солдат. Видимо, они готовились к очередной атаке.

Оставшиеся в живых защитники села сосредоточились на второй линии обороны, которая проходила вокруг мечети и прилегающей к ней площади. В разных концах аула изредка раздавались одиночные выстрелы.

Несархо осторожно предложил:

- Не вывезти ли тебя в безопасное место?

Алхин Леча помрачнел:

- Здесь я командую. Сколько нас примерно осталось?

- Я думаю, полсотни наберется.

Подошли Хаси-мулла, Гамбулат, Тагир-аварский.

- Как самочувствие, Алхин Леча? Рана не опасная?

- Пустяк. Руки-ноги целы, да и язык во рту поворачивается, – как можно бодрее ответил предводитель гехинцев.

- Хвала Аллаху!

- Погибших предали земле?

- Да.

- Помощь раненым оказывается?

- Не беспокойся. Два-три человека тяжелых, остальные еще в состоянии держать оружие в руках.

- От Гантамира какие вести?

- Засели наши старики по домам и отстреливаются пока.

- Держите с ними связь.

- Битва – битвой, Алхин Леча, но сейчас время предзакатного намаза, – сказал Хаси-мулла, указав на заходящее солнце.

- В этом деле ты у нас главный, Хаси-мулла. Кричи, муэдзин!

Услышав призывный голос сельского муллы, генерал фон Клаузевиц не на шутку всполошился. Он отдавал последние приказания перед решающим броском к центральной части аула, и ему очень не хотелось, чтобы эти дикари в очередной раз расстроили его планы.

- Это что они опять задумали? – не то к самому себе, не то к окружающим обратился он.

- Дозвольте доложить, Ваше высокоблагородие, – отчеканил старослужащий Данилыч. – Это басурманы на молитву собираются.

- Как на молитву? – не понял генерал.

- Молитва для них – первое дело.

- Meine Gott, с кем мне приходится воевать! – вспомнил фон Клаузевиц свое прусское происхождение. – Эти дикари – угроза для всей Европы. Тысячу раз прав Его светлость проконсул Ермолов, когда говорит о необходимости их полного уничтожения.

Вдруг какая-то мысль осенила фон Клаузевица:

- Пока они молятся своему Богу, мы и ударим по ним! – воскликнул он.

- Как-то не по-христиански, не по-людски это, – рассеянно пробормотал Данилыч. Но его никто не расслышал. Смерть и кровь словно пьянили людей.

Солдаты пошли на молящихся. Гехинцы отчетливо видели происходящее.

- АллахIу акбар!14 – как ни в чем не бывало, продолжал молитву Хаси-мулла.

- АллахIу Акбар! – повторили остальные и склонились перед Всевышним  в суджуде (земной поклон).

Солдаты ускорили шаг.

Молитва продолжалась.

Солдаты побежали с выставленными вперед штыками.

Молитва не прерывалась.

Расстояние между ними быстро сокращалось.

- Ура! – пронеслось над рядами наступающих.

Молитва не прекращалась.

Петруша Платонов, словно вспомнив что-то, поискал глазами Данилыча, но не нашел его рядом.

Два-три шага отделяло их.

Хаси-мулла завершил заключительную часть молитвы, схватил лежащий возле себя кинжал, ловко вскочил на ноги и крикнул громко:

- Перед павшими в газавате распахнутся врата Рая! Бейте неверных!

И снова завязалась жестокая схватка. Петруша Платонов увернулся от кинжального удара и всадил штык в одного из защитников села. Тот, падая, схватился обеими руками за дуло ружья. И в этот самый момент их взгляды встретились. Страдание, ненависть и немой вопрос «За что?» – все это прочитал молодой солдат во взгляде умирающего горца. Он еще раз сделал попытку вытащить штык, но ничего не вышло. И тогда его стошнило, земля под ним качнулась, коленки предательски затряслись и он без сил опустился на окровавленную траву….

Предводитель гехинцев, превозмогая боль, продолжал вести бой. Силы покидали его. «Не теряй самообладание, Алхин Леча! – неожиданно услышал он чей-то голос совсем рядом с собой. – Это и есть тот судный день, когда чеченские женщины, видя кругом смерть и всеобщее горе, будут называть своих мужей по именам»15. Он невольно повернулся в сторону. В этот момент просвистела пуля и с головы говорившего упала шапка. Это была Сийлаха!

Наблюдавший за решающей схваткой генерал фон Клаузевиц сделал вывод, что удача наконец улыбнулась ему. Силы чеченцев, как бы отчаянно они ни сражались, были на исходе. Еще немного – и можно будет составлять победную реляцию. До наступления сумерек дело завершится. Он мысленно похвалил себя за то, что не поддался первоначальной панике, переломил ход событий и достиг поставленной цели. Досада, неприятные просчеты и переживания остались позади.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Известие о беде, постигшей гехинцев, быстро разлетелось по всей округе. Группы добровольцев из близлежащих сел начали стихийно прибывать на место боя. Оценив обстановку и посоветовавшись между собой, они решили немедленно броситься на выручку защитникам села. И подоспели в самый раз!

Русские, не ожидавшие удара с тыла, оказались в плотном кольце окружения. Чеченцы навалились на них со всех сторон, как конные, так и пешие. Отстреливаясь, солдаты начали беспорядочно пробиваться из села. Старому Данилычу, который пытался спасти не только свою жизнь, но и жизнь Петруши, приходилось тяжело вдвойне. На Петрушу, когда он почти в бессознательном состоянии лежал на земле, всей своей тяжестью рухнула раненная в голову лошадь, и если бы не подоспевший Данилыч, не видать бы больше Петруше белого света. Данилыч взвалил себе на спину подававшего слабые признаки жизни новобранца и вынес из боя. И только один из всех спасшихся сожалел о том, что не сложил голову на поле брани. Это был фон Клаузевиц. Мысль о том, что причиной его поражения, его позора стали какие-то гололобые дикари, сводила его с ума, и он даже подумывал о том, чтобы пустить себе пулю в лоб. То обстоятельство, что теперь рядом с ним не было поручика Акимова, его ангела-хранителя, советы которого не раз помогали генералу выкручиваться из сложнейших ситуаций, еще более усиливало отчаяние фон Клаузевица. Акимова, с тяжелыми ранениями, отправили в полевой лазарет сразу после утренней стычки.

Закатное солнце повисло над Гехами. Дневное светило застыло, словно не узнавая село. Там, где совсем недавно стояли сакли, теперь дымились пепелища. Снесло купол мечети. Повсюду зияли воронки от пушечных ядер. Сиротливо стояли деревья-калеки…

Окинув взором родное село, Гантемир печально заметил:

- Это уже второй раз на моей памяти. Не дают людям спокойно жить.

- А мы для них не люди, – пояснил Хаси-мулла. – Они хотят, чтобы мы отказались от своей веры, от своих законов и обычаев, ели чушку и пили бражку…

- Не видать им этого, как своего затылка, – заскрежетал зубами Гамбулат.

Слегка прихрамывая, к гехинцам подошел Исмаил-мартановский.

Навстречу ему поднялся Алхин Леча.

- Да будет с миром твой приход! – поприветствовал он его. – Вовремя вы подоспели. Гехинцы век не забудут то, что вы для них сделали в столь тяжелый час.

- Мира и тебе, славный Алхин Леча! – ответил Исмаил-мартановский. – Пусть павших милостиво примет Аллах, а раны, полученные в бою, скоро заживут. Как только услышали, что враги напали на Гехи, не раздумывая, поспешили к вам на помощь. Со мной джигиты из пяти аулов. Располагай нами.

- Да будет вами доволен Аллах! Такими и должны быть чеченцы-мусульмане. Коль будем вместе, никто нас не одолеет.

- Правду ты говоришь, Алхин Леча. Надо держаться вместе и действовать сообща.

- Как вы разместились? Достаточно хорошо позаботились о вас гехинцы?

- Баркалла! Не беспокойся, Алхин Леча, здесь мы как у себя дома. Ночью они вряд ли сунутся. Но утром могут заявиться снова. Поэтому мы приняли решение переночевать в селе.

- Правильное решение, – поддержал его старый Гантемир. – Врозь они перебьют нас, а если соберемся в кулак, никакая сила нам не страшна.

- Воистину так, – подхватил Хаси-мулла эуту мысль. – Вся умма16 пророка Мухаммада (а.с.с.) должна быть сплоченной и твердой, как кремень. С вашего разрешения я пойду к Уме, чтобы почитать над ним ясин17. Вряд ли он дотянет до утра.

- Да облегчит его страдания Всевышний! Иди, Хаси-мулла, исполни свой долг, – сказал Алхин Леча.

- Как ты себя чувствуешь?

Это Несархо обратился к предводителю гехинцев.

- Не стоит беспокоиться, – ответил Алхин Леча. – Рана пустяковая.

С какими-то узелками и котомками к группе мужчин на майдане приблизились двое.

- Добрый вечер!

По голосам Алхин Леча сразу узнал свою жену Сийлаху и ее младшую сестру Таймасху, девочку лет двенадцати.

- Сийлаха! – удивленно воскликнул Несархо. – Поначалу я не признал тебя в мужской одежде. А это что за юноша с тобой?

- Моя сестра Таймасха. Мы переоделись так для удобства, – смущаясь, произнесла Сийлаха, избегая прямого взгляда мужа. – Мы принесли вам еду.

Она положила перед ними свертки, а Таймасха достала из-за спины кувшин и начала разливать воду.

- Воккха Дада18, – повернулась Сийлаха к Гантемиру, – по-моему, сушеное мясо и сискал19 тебе не помешают.

- Не было за мою долгую жизнь ни одного случая, чтобы мясо кому-нибудь навредило, – самодовольно расплылся в улыбке старик. – А вот от отсутствия мяса пострадали многие.

- ВаллахIи-биллахIи, ты прав, уважаемый Гантемир, – подтвердил Исмаил-мартановский. – И чем жирнее, тем лучше.

- БисмиллахIиррахьманиррахьим! – воздел руки к нему Гантемир, первым приступая к трапезе.

- Эх, Сийлаха, – пошутил Гантемир, отправляя в рот очередной кусочек поджаренного на углях сушеного мяса, – где ты до сих пор была? После такой еды я один справился бы с вражеской ордой, напавшей на нас. Теперь я понимаю, отчего наш Алхин Леча всегда в отличной форме.

- Спасибо, Воккха Дада, на добром слове, – не растерялась Сийлаха, – однако нет в том моей заслуги. Ведь не зря говорят – сколько пса не корми, он так и не превратится в волка.

- Вот ответ, достойный жены Алхин Лечи! – похвалил Исмаил-мартановский. – Повезло тебе, друг мой, – кивнул он предводителю гехинцев.

Но, как ни странно, на лице последнего читалось недовольство. Это не скрылось от Сийлахи.

- Воккха Дада, и вы, все мужчины, присутствующие здесь, – волнуясь, тихим голосом начала она. – Конечно, мне приятно слышать такие лестные отзывы о себе,  но я их не заслуживаю. А если и заслуживала, то только до сегодняшнего дня…

Сийлаха умолкла. Видно было, что что-то мучает ее. Никто не мог взять в толк, что она имеет в виду.

Повисло неловкое молчание, которое она и нарушила:

- Отец моих детей! – обратилась Сийлаха к мужу, не смея поднять глаз. – Дозволишь ли ты мне…покаяться перед людьми?

Мужчины в недоумении переглянулись. Алхин Леча оставался невозмутим.

- Говори, – строго молвил Алхин Леча, сознавая, что рано или поздно этот разговор должен был состояться.

- Впервые в жизни сегодня я ослушалась мужа и вернулась в село в разгар боя…

Сийлаха замолчала, ожидая реакции присутствующих. Но ни один из них не смог вымолвить слова осуждения. Молчание нарушил старый Гантемир:

- Почему ты это сделала?

- Могут ли тело и душа существовать раздельно? – вопросом на вопрос ответила Сийлаха.

- Не могут.

- Тело мое находилось там, в горах, в безопасном месте. А душа моя рвалась сюда, в родное село, где я родилась, росла, где я испытала радость материнства, где сражались и умирали самые близкие и родные мне люди… Душа позвала в дорогу, а ноги сами привели меня обратно.

- Много тяжб я разобрал в своей жизни, много решений выносил по самым сложным спорам и запутанным вопросам. Но сейчас я бессилен вынести какой-то однозначный вердикт. Ты виновата и не виновата… Может, кто-то другой возьмет на себя ответственность исчерпывающе и всесторонне оценить поступок Сийлахи?

- Мы склоняемся к твоему вердикту, Гантемир, – сказал за всех Несархо. – Действительно, очень не простой случай. Виновата, но больше – не виновата. Нельзя осуждать человека за яхь20…

- Я благодарю вас, доблестные и мудрые мужи, – волнуясь, вымолвила Сийлаха. – Но я совершила еще один проступок, которому наверняка нет оправдания.

Удивленные возгласы огласили майдан.

- Рассказывай!

- Когда бой достиг наивысшего накала, когда здоровые, сильные и благородные гехинцы падали, истекая кровью, а их предводитель, отец моих детей, терял последние силы, чтобы как-то поддержать его, вдохновить, я обратилась к нему по имени…и призвала к мужеству и самообладанию. Потому что от этого зависела судьба всего села, всех гехинцев. Больше я ничем не могла помочь. Но и смотреть молча на происходящее вокруг я тоже не могла. Судите меня, благородные мужи! Я безропотно приму ваше самое суровое решение.

- Да, Сийлаха, задала ты нам задачу, – покачал головой Гантемир. – Ума не приложу, что с тобой делать. Поэтому оглашаю: виновата…

Гробовая тишина.

Выдержав тяжелую паузу, старец продолжил:

- …и не виновата!

Вздох облегчения вырвался у всех. Именно такого исхода желали они. Но, похоже, Сийлаха подготовила для них еще один «сюрприз».

- Я понимаю, что вы уже устали от меня, но выслушайте, прошу вас, до конца, – взмолилась она. – Никто не знает, что нам всем принесет завтрашнее утро, а потому я не хотела бы предстать перед Всевышним не прощенной вами, в первую очередь, и отцом моих детей – во вторую очередь. Не лишайте меня этого!

- Что же ты еще натворила? – в глубоком раздумье вопросил Гантамир.

- В пылу сражения вражеская пуля сорвала с моей головы шапку, и отец моих детей увидел меня с непокрытыми волосами.

- Ну, тут дело обстоит просто, – пояснил Гантемир, поблескивая хитроватыми глазами. – Конечно же, в данном случае виновата… русская пуля!

Майдан взорвался смехом.

Подождав, пока шум уляжется, старец завершил свою мысль:

- В третий раз оглашаю свой приговор: виновата и не виновата. По всем трем эпизодам я выношу решение: «Виновата и не виновата». В части виновности обязываю Сийлаху из доли, принадлежащей ей в совместном ведении хозяйства, выделить самого лучшего барана и пригласить нас всех на праздничный той по случаю победы гехинцев над врагами!

Раздались возгласы одобрения.

- Если есть не согласные с таким приговором, пусть выскажутся.

Алхин Леча, который все это время сохранял молчание, окинул взглядом собравшихся и заговорил:

- В целом я не оспариваю решение суда. Но я должен напомнить, что одно обстоятельство осталось неучтенным. Мать моих детей в первом эпизоде ослушалась не только мужа, но и не выполнила приказ военного предводителя. За это она должна понести наказание.

Всеобщая радость сменилась всеобщим унынием.

- ВаллахIи, Алхин Леча, мне сто раз легче было иметь дело с наступающим врагом, чем распутывать узел ваших взаимоотношений, – мягко улыбнувшись, сказал Гантемир. – Прямо не знаю, как тут быть.

- Дозволь сказать, Воккха Дада, – попросила слова Сийлаха.

- Давай уж, подскажи, как нам из этой ситуации выпутаться.

- По обычаю человек, совершивший проступок в условиях войны, подлежит прощению, если в бою он пролил хоть каплю крови.

- Да, такой обычай есть, – поспешил подтвердить Гантемир.

- Я получила в бою ранение, – сказала Сийлаха. Она закатала рукав черкески и все собравшиеся увидели окровавленную повязку на ее руке.  – И я благодарю Аллаха за то, что это случилось, потому что жена такого человека должна быть безупречной во всех отношениях, ни одного пятнышка не может быть на ее чести!

- Что скажешь, Алхин Леча?

- По-моему, тут все сказано и добавить нечего, – смирился предводитель гехинцев, в душе гордясь своей женой.

- На том и порешим! – подвел черту старик.

- АшхIаду биллахIи, Гантемир, если бы у нас нашелся такой мудрый кадий21, как ты, не пришлось бы мне покинуть родной очаг! – выпалил Евкур, хлопнув себя по коленке.

- Ты мне напоминаешь человека, который от воды убежал и под мельничные жернова попал, – заметил Несархо, посвященный в дела гостя из Ингушетии.

Со стороны могло показаться, что село живет  обычной мирной жизнью и ничего не омрачает настроение его жителей. Горечь потерь, радость победы, тревога за завтрашний день и вера в безоблачное будущее, грустные раздумья и светлые мысли, оптимизм молодых и опасения стариков – все переплелось в этот вечер в старинном чеченском селении, которое только что подверглось неприятельскому нападению, но выстояло, благодаря мужеству и стойкости его защитников.

- Гамбулат, где ты там? – позвал Несархо.

- Я здесь! – отозвался тот.

- Мы все знаем, что ты владеешь кинжалом в бою так же хорошо, как играешь на дечиг-пондуре. Спой-ка ты для нас «Песню о гехинском Хамзате». Думаю, что это будет очень к месту.

- Спой, Гамбулат, спой, – поддержали его просьбу остальные.

И Гамбулат, перебрав струны, запел:

 

Плотным кольцом окружили враги

Горстку храбрецов во главе с Хамзатом.

И кричали они им: «Сдавайтесь!

Вам не уйти от наших штыков стальных,

Ведь нет у вас крыльев, чтоб в небо взлететь.

Нет когтей у вас, чтоб в землю вгрызться.

Нас много, как листьев на могучем дубе.

И оружие знатное, что имеется у нас,

Ковалось в кузницах заморских стран.

Генералы бывалые ведут отборные полки.

Полнеба заслоняют наши знамена.

От топота копыт дрожит земля.

Молитесь о пощаде и останетесь в живых.

А не то служить вам верно пищей

Для воронья голодного и злобных псов…».

 

И отвечал им гордо Хамзат Гехинский:

«Нам крыльями послужат острые клинки.

Когти нам заменят булатные кинжалы.

Нас мало, но волки не ходят большими стаями,

А полчища зверей лесных бегут в страхе от них.

Наши души улетят в небесные дали.

Наши тела достанутся земле сырой.

На милость врага не польстится никто.

Мы погибнем в бою, как подобает мужчинам!

 

Сказав так, он обратил свой взор наверх,

Где парили голуби да ласточки.

«Птицы быстрокрылые, летите в родное село.

Передайте от нас привет красавицам,

Девушкам белым, словно горные вершины.

Скажите им, что наши крепкие плечи

Служат теперь стеной для русских пуль,

Что желали мы по смерти лежать

На родном кладбище в Нана-Гехах.

Где над нашими могилами плакали бы

Сестры наши и весь гехинский люд!»

 

Гамбулат закончил песню и украдкой взглянул на юную Таймасху. Она стояла завороженная. Глаза ее блестели, а пальцы сжались в кулак. Сийлаха перехватила взгляд молодого гехинца и задумчиво улыбнулась.

 

Все, за что бы ни брался лудильщик Лема, выходило отменно: медные кувшины, подносы, тазики, ковшы… Люди любили и уважали его, и с женой они жили душа в душу, и лишь одно омрачало их счастье – не было у них детей. За десять лет  их супружества не было ни одного дня, чтобы не обращались они с молитвой к Всевышнему, с тем, чтобы даровал Он им ребенка. Но годы шли, а детей не было…

В один из вечеров, когда Лема, как обычно, занимался починкой медной посуды, жена его, заметно волнуясь, начала разговор:

- Долго еще это будет продолжаться?

- Что ты имеешь в виду?

- Годы идут, а детей у нас с тобой так и нет.

- Если Всевышнему будет угодно – будут дети, а если нет – никакие ухищрения не помогут.

- Я хочу, чтобы у тебя был наследник.

- Я тоже этого хочу.

- Надо что-то делать.

Лема отложил в сторону кувшин и тяжело вздохнул:

- Если бы знать, что…

- А я знаю! – твердо заявила жена. Было похоже, что она давно готовилась к этому разговору.

- Слушаю тебя.

- Разрешаю тебе привести в дом вторую жену.

Сказала... и замерла в ожидании ответа.

- Спасибо за заботу, – иронически произнес муж. – Но подобные решения, при всем уважении к тебе, я буду принимать сам.

- Вот и принимай! – как-то неуверенно произнесла жена, сама же в душе радуясь услышанному.

- Когда придет время, я обязательно поставлю тебя в известность, а пока затопи печь… Что-то я озяб.

Через год у них родилась дочка, назвали ее Сийлаха. Конечно, ждали первенца-мальчика, но это было уже не важно. Главное – они могут иметь детей.

Через четыре года у них родился еще один ребенок, и тоже девочка. Нарекли ее именем Таймасха. Родственники всполошились: «Зачем девочку назвали мужским именем?» Мать пояснила: «Имя мы дали ребенку, когда он еще был в утробе – полагали, что родится мальчик. Пускай остается как есть. Она будет для нас заместо мальчика. Кто знает… Может, это Божий знак?»

Но недолго длилось их семейное счастье. После вторых родов мать сильно ослабла, часто болела, и вскоре слегла. Все домашние хлопоты теперь легли на плечи десятилетней Сийлаха. Девочка и по хозяйству справлялась, и за больной матерью ухаживала.

Лема для выздоровления жены делал все, что было в его силах: добывал барсучье сало и мясо медведя, готовил всевозможные отвары и настойки из целебных трав, приводил к ней знахарей. Все бесполезно. Она таяла, как свеча. На пятом году болезни, перед самым рассветом, душа ее тихо покинула тело. Дежурившая у постели Сийлаха даже не сразу поняла, что мамы больше нет...

«Нана, нана!» – теребила она ее испуганно. Та не подавала признаков жизни. На ее изможденном лице лежала печать… покоя и умиротворения.

«Дада!» – закричала Сийлаха.

Ей стало страшно и одиноко.

После похорон матери земля для Сийлахи и Таймасхи опустела. Они видели, как мучительно переживает эту смерть отец, и от этого им было вдвойне тяжело. Дочери старались во всем угодить отцу, скрасить его невеселые будни. На заготовке дров, на сенокосе, на прополке кукурузы, на уборке урожая – везде сопровождали они его, несмотря на заверения последнего, что он и сам справится. «Ни на каких мальчиков я не променял бы вас!» – сказал он однажды и быстро отвернулся, чтобы скрыть слезу, покатившуюся из глаз.

В один из осенних дней Лема и Таймасха на подводе отправились в лес собирать мушмулу. На обратном пути дорогу им преградили «абреки», а точнее сказать, обычные грабители. Их было двое, и им очень приглянулась лошадь Лемы.

- Распрягай! – закричал «абрек», чье лицо скрывал башлык. (Второй так оброс, что ему не было никакой необходимости прятать лик.)

Лема вытащил кинжал и ответил:

- Сначала поговори с хозяином лошади, а там посмотрим, как дальше с ней быть.

Спрыгнул с подводы и приготовился к схватке.

- Ты один, а нас двое, и мы запросто одолеем тебя.

- Плохо считаешь! – звонко крикнула Таймасха, выхватывая из-под черкески обнаженный кинжал. Подскочила к отцу и приготовилась к схватке.

- Оставь их! – недовольно буркнул «обросший». – Не видишь, что они не только лошадь не отдадут, но даже навоза из-под нее не уступят?

- Похоже, что она им нужна больше, чем нам, – нехотя согласился с ним его товарищ. «Абреки» повернули коней и двинулись прочь. «Обросший» резко обернулся и бросил:

- Храбрый юноша! Из тебя хороший джигит получится. Запомни мои слова!

Лема невольно улыбнулся, окинув дочь взглядом, полным любви и нежности:

- Не зря мать говорила, что Аллах послал тебя заместо мальчика.

Таймасха вспыхнула:

- Я бы им показала! Не переживай, дада! Твои дочери всегда постоят за тебя!

Сказала и залилась краской. Она впервые заговорила с отцом в таком тоне. Почти как со сверстником.

Теплая волна поднялась в груди Лемы. Что ни говори, а все-таки считал он себя в глубине души ущербным, неполноценным. Для любого горца отсутствие наследника – страшная трагедия. Завел семью – вроде бы дерево посадил. Дети – это как ветви и листья на дереве том. А плоды – все-таки мальчики. Или, на худой конец, мальчик. Девочки выскочат замуж, словно листья с дерева слетят. И оголится дерево по осень твоей жизни.

Эти мысли все чаще и чаще посещали Лему. Поэтому смелый поступок дочери обрадовал и одновременно огорчил его.

- Дада! – окликнула отца Таймасха, взобравшись на подводу. – Почему мы не едем?

- Сейчас, дочь моя! – очнулся Лема.

- Сийлаха, наверное, дома волнуется.

Старшая сестра частенько выбегала из сакли и пристально вглядывалась вдаль: не покажутся ли отец и сестра? Что-то они запаздывают. Не случилось ли чего? Не приведи Аллах! Нет у нее на этом белом свете людей родней и ближе, чем они!

Алхин Леча в ее жизни появился позже. Появился и заполнил собой все мысли и чувства девушки. Они познакомились на вечеринке. Станцевали вместе. Это был ее первый танец вообще. И последний. Через посредницу он назначил ей свидание на следующий день. У родника.

Сердце Сийлахи колотилось в груди. Никогда раньше она не испытывала такого. Много юношей и зрелых мужчин топтали ногами гехинскую землю. Но только Алхин Леча вызвал в ней подобное волнение.

И вот они стоят напротив друг друга. Взгляд Сийлахи опущен. Голос Алхин Лечи звучит, словно весенний ручей.

- Стоит ли доказывать, что Гехинка берет свое начало в горах и впадает в Сунжу на равнине?

- Думаю, что не стоит, – волнуясь, отвечает она.

- Стоит ли долго рассуждать на тему, что за днем наступает ночь?

- Нет.

- Стоит ли искать подтверждение тому, что дерево без корней не растет?

- Это известно каждому.

- Тогда избавь меня от необходимости говорить о том, что с первого взгляда, как увидел тебя, потерял покой и лишился сна.

Сийлаха вся залилась краской, мысли в голове путались, и во рту пересохло.

- Почему замолчала?

- Ищу и не нахожу…что сказать.

- Если язык не находит нужных слов, обратись к сердцу. Что твое сердце говорит?

- Сердце стучит так, будто хочет из груди выпрыгнуть.

- Тогда у меня есть хороший союзник. Как ты думаешь?

- Подозреваю, что так.

- Ты не рада этому?

- Не знаю даже. Никогда раньше ничего подобного не испытывала.

Она не лукавила. Не заигрывала. Любовь вспыхнула в ее душе внезапно и застала врасплох. Каждая девочка проходит через это. Неясное ощущение чего-то очень важного сменяется ожиданием того самого единственного, кто однажды возьмет за руку и поведет за собой. Эти дурманящие мысли неотступно преследуют ее всюду. И когда ОН приходит, все слова вмиг куда-то пропадают.

Они встретились в конце весны и соединились в начале осени.

Жили душа в душу. Понимали друг друга с полуслова. Она для него была, как дуновение свежего ветра в знойный полдень. Видимо, тот, кто придумал пословицу: «Бог истоптал железные башмаки, прежде чем смог подобрать идеальную пару», имел в виду союз Алхин Лечи и Сийлах.

Она подарила ему двух сыновей и дочь. Дети еще больше сблизили их, в их отношениях открылись новые грани взаимопонимания и почитания. Иногда Сийлаха спрашивала себя: «Неужели все это вправду, а не сон?»

Так продолжалось до того злополучного дня, когда на их село напали враги. Мир словно перевернулся верх дном.

Мысли ее прервал стон. Оглянувшись, она увидела мужа, который схватился за раненый бок. Сийлаха бросилась к нему, приговаривая:

- Чтоб все твои болезни перешли ко мне! Потерпи немного, я помогу тебе.

Она осторожно промыла ему рану, сделала перевязку.

- Мне теперь легче, – поспешил успокоить жену Алхин Леча. – Не дрожи, как лист на осеннем ветру.

- Как я могу не дрожать, когда ты для меня – все…

Алхин Леча испуганно осмотрелся. Видимо, их специально оставили одних.

- Хорошо, что рядом никого нет. Что бы о нас подумали? Скажут: «Алхин Леча и Сийлаха ничего кругом не замечают, кроме себя».

- Разве это плохо?

- Не плохо, но нельзя свои чувства выставлять напоказ.

- Ты прав. Все хотела спросить тебя…

- Спрашивай.

- Ты действительно меня простил? Мне это важно знать. Ведь неизвестно, что нас завтра ждет.

-Ты когда-нибудь замечала за мной двойственность?

- Не замечала.

- Вот тебе и ответ.

- Ты снял с моей души камень.

- А где все?

- Я даже не заметила, как они разошлись.

- Догадываюсь…

- Такая тишина. Будто и не было ничего…

- Порой между жизнью и смертью проходит тонкая линия.

- Смотри, какие яркие звезды на небе. Говорят, это души умерших. Они глядят на нас с небес… О чем думают? Как относятся ко всему, что творится на земле?

- А у меня из головы не выходит песня. Человека давно нет в живых, но о нем помнят люди, восхищаются им. Скорбят по нему.

- Интересно, будут ли помнить о нас? Найдется ли человек, который сложит песню и скажет доброе слово о нынешнем поколении гехинцев?

- Ты знаешь, я почему-то уверен, что такой человек обязательно появится. Не может не появиться. Добрые дела, мужество и благородство должны жить всегда, а значит, должна жить память о достойных людях. Иначе жизнь человеческая потеряет всякий смысл. Прервется связь времен, связь поколений. Может, он среди тех, кто лежит сегодня в колыбели. Может, родится через сто или двести лет.

- Как он узнает о нас? Чем мы жили, о чем мечтали, к чему стремились?

- Ничто не исчезает бесследно. Кто-то непременно увидит, услышит и перенесет это на бумагу, расскажет другим….

1 Орца дала! Юьртана го бина! – Тревога! Село окружили! (чеч.)

2 Нана-ГихтIа – Мать-Гехи (чеч.).

3 Яхь йолуш зуда ю хьо – Ты достойная женщина (чеч.).

4 Дада – отец (чеч.).

5 Пхъа – кровная месть (чеч.).

6 ГIаж таккхол болу божарий – способные держать палку мужчины (чеч.).

7 Толмач – переводчик (чеч.).

8 Хабары – пустые разговоры (чеч.).

9 Бячча – военный предводитель у чеченцев.

10 Алим – ученый-богослов, знаток Корана.

11 ВаллахIи-биллахIи – клятвенное заверение (араб.).

12 Йоккха топ – чеченское название пушки.

13 Же яма-яI, кIентий! – молодецкий возглас (чеч.).

14 Аллаху Акбар – Слава Аллаху (араб.).

15 У чеченцев не принято называть мужей по именам.

16 Умма – последователи пророка Мухаммада (а.с.с.).

17 Ясин – заупокойная молитва мусульман.

18 Воккха дада – большой дедушка. Уважительное обращение к старому человеку (чеч.).

19 Сискал – чурек (чеч.).

20 Яхь – честь (чеч.).

21 Кадий – судья (араб.).

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.