http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Чеченские народные социально-политические песни Печать Email

Расумов Ваха Шаманович, ассистент кафедры чеченской филологии

Песен социально-политического характера у чеченцев записано и введено в научный оборот сравнительно мало – во всяком случае, их значительно меньше, чем социально-бытовых и любовных циклов, опубликованных в печати [4, 390-404;404-428]. Легко заметить, что в этих песнях социальная тематика представлена ещё слабее: иначе говоря, в них отсутствует тема социального неравенства, сочувствия бедняку, его тяжёлому положению, как нет и того ярко выраженного «презрения к людям наживы, к их богатству, добытому нечестным путём, ненависти к эксплуататорам, богачам», что прослеживается в подобных песнях соседних народов [3, 144].

Но, судя по фольклорным материалам, собранным нами в полевых условиях, в чеченской народной лирике, начиная со второй четверти ХIХ века, особое место занимает «женский взгляд» на общественно-политическую жизнь в Чечне. «Социально-политическая лирика чеченцев дооктябрьской поры, – писал один из первых исследователей чеченской народной лирики Магомед Дикаев, – выражала, прежде всего, сокровенную мечту народа о свободе и счастливой жизни и отстаивала передовые общественно-политические взгляды в освободительном движении горцев» [1, 387]. Это, на наш взгляд, является ярким доказательством того, что чеченки-горянки не оставались безучастными к острым социальным и политическим проблемам своего времени. В их поле зрения находились, прежде всего, героические деяния известных мужей, посвятивших свою жизнь делу защиты интересов народа: «Биболат1, имеющий славу тигра, пусть твоё имя не посрамится даже тогда, когда будет посрамлён лев. Ловкий, как волк-одиночка, Биболат, пусть твои героические дела не потускнеют даже тогда, когда и у волка не будет всё ладиться. Мы-то говорили, что это львиный рык оглашает высокую гору, оказывается, это ты своим рыком оглашал высокую гору, Биболат. Пусть у тех, кто тебя уважает, грудь золотом заложит, а у тех, кто ненавидит – грудь льдом заложит». («ЦIоькъа лоьман ва санна цIе йолу Биболат, хьан цIе ма южийла лоьман южуш а. Гила борз ва санна, ка йолу Биболат, хьан хьуьнар ма духийла берзан духуш а. Оха-м лом ду олура, лекха лам цIийзош дерг, хьо хиллера, Биболат, лекха лам цIийзош верг. Хьо везачийн кийра цIиэн деши детта, Ца везачийн кийра шийла ша бетта») [4, 377]; темы войны и мира: «На лугу под знамёнами для войска игрища устраивающий Шамиль2, впереди войска встав, на лихом коне гарцующий Шамиль, если можешь – завоюй свободу, если не можешь – не губи чеченских молодцев!» («Бай тIе байракх ва етташ, бIо ловзо Шамил, бIона хьалха ва вуьйлуш, дин ловзо Шамил, айхьа яхахь яхийта и яккхий бошмаш, ца яхахь – ма кегбайта и нохчийн кIентий!») [4, 377].

Женщины-горянки не только проливали горькие слёзы по безвременно погибшим в борьбе с царизмом, но и по-своему осуждали виновников своих бед: «Пусть эти утра потускнеют для тебя, пусть эти вечера потускнеют для тебя, оставшийся после моего брата белый свет пусть для тебя потускнеет, царь!» («Х1ара Iуьйренаш йохайойла, хIара суьйренаш йохайойла, сан вешеха дисна дуьне, хьуна, паччахь, дуохадойла») [4, 378]; «Гори (ты), царская власть, синим пламенем. Вечер приходит, горе принося с собой, утро приходит, горе принося с собой. Нет со мной рядом брата, которому я могла бы излить это горе». («Сийна цIе йолийла цу паччахьан Iедалах. Суьйре йогIу, бала бахьаш, Iуьйре йогIу, бала бахьаш, и балхуо уллехь нанас винарг воцуш») [4, 380].

В песнях социально-политического цикла речь идёт не о конкретных эпизодах и событиях, имевших место в истории народа в какой-то определенный период, в их содержании основной акцент приходится на «раскрытие внутреннего мира героев», что часто достигается при помощи поэтического диалога – широко распространенного приёма, используемого в песенном фольклоре многих народов.

В «Песне о юноше, который пошёл на войну» («Т1ам тIе ваханчух йиш») [4, 380] именно диалог матери и сына позволяет нам понять до конца весь драматизм, переживаемый юношей в противостоянии с заклятым врагом. В такой ситуации мать по традиции не может выделить своего сына среди его товарищей и напрямую обратиться к нему, поэтому она интересуется, о чём же думали они (все вместе) в критическую минуту: «Когда серые солдаты окружили вас двойным-тройным кольцом, какие мысли вас одолевали? Да умри родившие вас матери!» («Шалха-кхолха гуо лаьцна, мокха салтий дIахIиттича, шун хIун ойла хилла техьа? Вай, бала шу дина наной!») [4, 380].

Юноша в этом же духе, не отделяя себя от своих товарищей, отвечает матери, оставаясь до конца честным перед собой и нею даже в момент, когда сообщает ей от имени всех товарищей о своих смертельных ранах: «Са лоцучу кхетта тхуна!» («Смертельно ранило нас!»). Спокойствием и одухотворённостью веет от его последних слов: «Что тут удивляться, если этот мир, оставшийся после Пророков, мир, оставшийся после эвлияов, останется после нас. Не падайте духом, сёстры и матери». «Пайхамарех дисна дуьне, Эвлияэх дисна дуьне, ма тамаш а бац тхох а дисарх, гIел ма лолаш йижарий, наной!» [4, 380].

Следующее за этими словами благопожелание матери больше похоже на молитву или заклинание: «Пусть это утро залечит, пусть этот вечер залечит, пусть в раю залечатся тяжёлые раны, нанесённые вам!» (Кху Iуьйрено ерзайойла, кху суьйрено ерзайойла, шуна йина дера чевнаш ялсаманичохь ерзайойла!) [4, 380].

Магомет Мамакаев и Н. Асанов в предисловии к сборнику «Поэзии Чечено-Ингушетии» пишут, что эта суровая поэзия «оказалась славной школой и содействовала воспитанию народа, который отлично доказал своё мужество в годы борьбы против царского самодержавия и сохранил свои национальные черты и свою страну» [2, 8].

Эта, полная горечи, тема – тема расставания матерей с безвременно ушедшими из жизни сыновьями, возлюбленных – с героями-партизанами, вставшими на защиту отчего края против бесчинств «белых банд Деникина» в годы гражданской войны, – остаётся доминирующей в песнях социально-политической направленности начала 20-х годов ХХ века: («Письмо» [2, 82-84]; «Песня молодости» [2, 84]; «За то, что ты будешь в шинели» [2, 85]). Лишь в 30-х годах на короткое время в них появляются нотки оптимизма и светлой радости: «Что ты учишься – хвалю, что отличник ты – хвалю, мы одну судьбу разделим – всей душой тебя люблю». («Ахь дешарна реза ю со, тIех дика дешарна реза ю со, вешан кхоллам вай шимма боькъур бу, суна хьо дукха веза!») [2, 92].

После известных февральских событий 1944-го тональность лирических песен резко меняется, женщины-горянки, уже не стесняясь в словах, выражают своё отношение к депортации народа в Среднюю Азию и Казахстан. Начинаются они с несмелого роптания: «О Аллах, забудется ли, О Великий Аллах, забудется ли Мать-Отчизна, с которой мы не попрощались, это утро, когда нас выселили?!» («Йо Дела, йицлур юй-техьа, Везан Дела, йицлур юй-техьа Нана-ДегIаста, Iодика йойла ала цалуш, вай дуохийна йоьхна Iуьйре?!» [4, 381]; «Утро, плача, пришло к нам, вечер, плача, пришёл к нам, в среду, когда нас выселяли, горе со снегом пришло к нам» («Iуьйре йоьлхуш еара вайна, суьйре йоьлхуш еара вайна, махках дохучу кхарийн дийнахь, лайца бала боьссира вайна») [4, 381].

Песни эти рождались уже в первые часы депортации, как только эшелоны тронулись, набирая ход, на Восток. Оклеветанные люди в тот период ещё не могли в полной мере осознать весь масштаб трагедии: «День ото дня машина (поезд) всё ускоряет свой ход, чем больше времени проходит, тем дальше нас увозят. Чем дальше нас увозят, тем холодней земля становится. Неужели в холодный край нас везут, О Великий Аллах?!» – («Де-дийне мел дели, машен чехка йоьду, хан-зама мел ели тхо гена доху. Тхо гена мел дехи, дуьне шеллуш ма лаьтта. Шийлачу дуьгу-те, Ва Везан Дела?!»). Все понимают, что творится что-то невообразимое, потому у людей теплится надежда, что вот-вот «наверху» разберутся и эшелоны повернут назад. Поэтому часты обращения к «свидетелям» этой жуткой трагедии, безликим эшелонам: «Не беги быстро, быстрая машина! Не беги резво, резвая машина! В никуда везёшь ты стольких людей!». Из диалога с машиной (поездом), люди узнают, что она, машина, выполняет «пирказ Талина»: «Шу махках даха аьлла» (Приказано выслать вас) [4, 382]. И что характерно – ни одного упоминания об исполнителях этого чудовищного злодеяния, их образы затемнены, затушёваны, превращены в безликие тени: «С вечера всё было спокойно, утром метель закружила, дав пять минут (на сборы), часовые встали и Мать-Отчизну выселили с родной земли» («Суьйренна хIума доцуш, Iуьйренна дарц ма делира, пхи минот хан елла, и часовойш дIа ма хIитти, и Нана-ДегIаста махкаха ма яьккхи») [4, 384].

Женщины по-особому переживают разлуку с родиной: «Встаёт ли по утрам солнце, заходит ли по вечерам солнце, в ДегIастане, где мы жили, после заката наступает ли рассвет?! («Iуьйранна малх кхетий-техьа, суьйранна малх кхетий-техьа, вай даьхначу ДегIастанахь садайча сахуьлий-техьа?!») [4, 385]. Их, прежде всего, беспокоит то, что депортация разорвала кровнородственные узы, разлучив матерей с детьми, сестёр с братьями: «Заставив плакать сердца сестёр, сестёр лишили нас, заставив плакать сердца братьев, братьев лишили нас. Тайпа (защиты) лишив, родного края лишили нас. Увидим ли мы друг друга, О Великий Аллах?!» («Йижарийн дог делхош, йижарех дехи тхо, вежарийн дог делхош, вежарех дехи тхо.Тайпанах дог дуьллуш, махкаха дехи тхо. Тхо вовшийн гур дуй-те, Ва Везин Дела?!») [4, 387]. «Как бы далеко нас ни увозили, – утверждали они, – мы не забудем любимый Даймохк» («Тхо мел гена дахарх, бицлур бац хьоме Даймохк!») [4, 383].

По свидетельству очевидцев, уже в первые дни депортации в вагонах спецпереселенцев всё увереннее звучал голос протеста против деспотии власти. И этот голос был, прежде всего, голосом чеченских женщин: «Чтобы утра ты лишился, (С)Талин3, чтобы вечера ты лишился, (С)Талин, чтобы лишился ты того, что тебе нравится, как мы лишились своего Даймохка» – («Iуьйре юхийла хьан, Талин, суьйре юхийла хьан Талин, диэзачу хIуманах волийла хьо, тхо тхайн Даймахках санна») [4, 384].

Полевые материалы свидетельствуют об усилении мотива проклятия в адрес «виновников» после прибытия чеченцев в заснеженные казахстанские степи, где людей ждал голод, болезни, массовая гибель: «Гнездо горлицы разрушил ты, дорогу, которая вела к нему (гнезду), прервал ты, (С)Талин, ты жизнь нашу разрушил. О Аллах! Да положат тебя (Сталина) в ящик (гроб)» («Къора кхокхийн бен бохи ахь, Цу тIе боьду некъ хади ахь, Талин, тхо дахарх дохи ахь. Йо Дела! Вилла хьо яьшки чу!»); «(С)Талин, жизнь нашу разрушил ты, молодцам (чеченским) жизнь отравил ты, (С)Талин, родины лишил ты нас. О Аллах! Да положат тебя (Сталина) в ящик (гроб)!» («Талин, тхо дахарах дохи ахь, кIенташна дуьне къахьди ахь, Талин, тхо махках дохи ахь. Йо Дела! Вилла хьо яьшки чу!») [4, 384].

Само собой, такие «вольности» не могли остаться незамеченными «стражами» сталинско-бериевского режима. Многим исполнителям это стоило серьёзных тюремных сроков с отбыванием в Гулаге. Четырнадцатилетняя староатагинка Малика Чекуева за исполнение подобной песни на одном увеселительном мероприятии («синкъераме») в казахстанском городе Ленгер была осуждена на десять лет каторги, которую отбыла «от звонка до звонка». О ней после горбачёвской «оттепели» писали практически все республиканские газеты и журналы4.

Все тринадцать лет депортации чеченцы – все как один – мечтали о возвращении на историческую родину. Песни женщин-чеченок тех лет полны ожидания доброй вести: «Если самолёт прилетит по небу, если машина по земле прибудет, неужели не прибудет письмо (с сообщением), что нас возвращают на родину?..» (Стиглахула кема дагIахь, лаьттахула машен ягIахь, догIур дац-те бамбин кехат, вай ДегIастана дуьгу аьлла?..) [4, 388]. А когда, наконец, пришла эта долгожданная весть, то женщины первыми откликнулись на неё песней, полной тоски и – одновременно – надежды: «В краю, где от мороза трескаются горы, в краю, где от голода дикие животные воют, в краю, где мы ходили, забыв (от безысходности) своих сестёр и братьев, по воле Твоей, о Великий Аллах, нам больше не суждено вкушать хлеб насущный!» (Шелонна ламанаш лелхачу махкара, мацалла акхарой угIучу махкара, йиша-ваша дицдина леллачу махкара, тхан рицкъа кхачий Ахь, ва Везан Дела!) [4, 388].

Своё освобождение и возвращение на историческую родину чеченцы связывают с именем нового лидера советских коммунистов 50-х годов Н.С. Хрущёва. Ему посвящены полные лиризма и благодарности песни чеченок: «Пусть твоё утро будет прекрасным, пусть твой вечер будет прекрасным, Хрущёв, пусть твоя жизнь будет счастливой за то, что ты нас вернул на родину!» (Iуьйре дика хуьлда хьан, суьйре дика хуьлда хьан, ва Хуршов, дуьне декъала дуийла ахьа, тхо тхайн Даймахка цIа дерзорна!) [4, 389].

Затем, когда эшелоны с возвращающимися чеченцами взяли курс на Кавказ, родились слова благодарности в адрес прекрасных людей – казахов и киргизов, – приютивших в трудную годину на своей земле сотни тысяч обездоленных людей. Песня «Живи с миром, Казахстан!» (Марша Iайла, Казахстан, хьо!) – это своеобразное поэтическое прощание чеченских женщин, покидавших гостеприимный край: «Утра, живите вы с миром, вечера, живите вы с миром, живи ты с миром, Казахстан! Мы возвращаемся на родину!» (Iуьйренаш, шу маьрша Iайла, суьйренаш, шу маьрша Iайла, марша Iайла, Казахстан, хьо! Тхо дIадоьлху ДегIастана!) [4, 388].

Отклики чеченских сказительниц на события последних десятилетий еще не записаны и совершенно не исследованы. Фольклористам известны лишь некоторые устные произведения прозаических жанров, характеризующие «героев» и «антигероев» двух чеченских кампаний глазами чеченских женщин. Они ждут своего исследователя. Что касается «лирической струи» в народной лирике, мы можем констатировать, что чеченские женщины в самые трудные для народа времена (как в далёком прошлом, так и в настоящее время) чаще и острее выражали своё отношение к окружающей действительности, их веское слово в защиту народа всегда звучало смело и открыто, что, впрочем, трудно найти в других фольклорных жанрах, даже в чисто «мужских» – героико-исторических песнях илли или лиро-эпических песнях («узумах»).

 

Литература:

1. Дикаев М.Д. Земля, на которой жили мои отцы. (На чеченском языке). Т. III – Грозный, 2012.

2. Письмо. (Современные песни) // Поэзия Чечено-Ингушетии. Сост. М. Мамакаев и др. – М.: ГИХЛ, 1959.

3. Халилов Х.М. Устное народное творчество лакцев. – Махачкала, 2004.

4. Чеченское устное народное творчество. Учебное пособие. Часть вторая. Сост. Джамбеков Ш.А., Джамбекова Т.Б. (На чеченском языке). – Махачкала, 2012.

 

Примечания:

1 – Биболат – Бибулат Таймиев, историческая личность начала ХIХ века, известный в Чечне наездник, долгие годы возглавлявший Мехкан Кхел (Суд старейшин), защищавший национальные интересы чеченского общества.

2 – Шамил – имам Шамиль, около 25 лет возглавлявший национально-освободительное движение горцев в Чечне и Дагестане.

3 – Талин – полукалька, имеется в виду «Сталин».

4 – О своей знаменитой односельчанке первой поведала миру журналистка Асет Арсемирзаева: Чекуева Маликин кхоллам («Судьба Малики Чекуевой»)/«Ленинан некъ» (ныне «Даймохк»). 6 февраля 1989 г.; А. Арсамирзаева. Токин Малика. (Дахаран бакъдерг.), ж. “Нана”, №2, 2006г.; так же о Малике Чекуевой писала А. Муртазалиева: Девять лет за любовь. /Очерк./ ж. “Нана”: № 4, 2009г.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.