http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Наш адрес: 28-я руина от 17-й воронки Печать Email

Лаура-Рамази Мусаева

 

Меня, маленькую, тревожило чувство, что времени – нет: до полуночи – вечер, а с полуночи – утро, а где же ночь? А сейчас до полудня – детство, а с полудня – старость. Где же жизнь?

Ариадна Эфрон /Из письма А.С. Эфрон Б. Пастернаку от 26 августа 1948 г./

 

Моя статья – не история о Чечне, а о том, как некоторые фрагменты душевных переживаний могут рассказать об истории НАШЕГО времени, совпавшего с 90-ми годами. Историки называют это время ЭПОХОЙ! Эпоха, которая дала МНОГО и ещё БОЛЬШЕ отняла. Дала не всем, но отняла у всех. В этой десятилетке не было «сюжета», а лишь беспокойные «сводки новостей».

 

Написать эту статью меня побудила одна, Бог весть как сохранившаяся, черно-белая фотография. Сюжет фото описывать было бы смешно, поскольку он очень тривиален для читателей. Обычная студенческая фотография, снятая уличным фотографом. Но будьте осторожны с черно-белыми фотоизображениями, они имеют шайтан-свойства. На них, как в морозильнике, сохраняются даже запахи того времени…

 

Она напомнила мне запах тополей и роз, которые росли в Грозном. И просто красивых людей. Людей, которые создавали уют во всем городе, людей, которые были украшением Республики и времени…

Была у меня подруга намного старше меня. Она была кандидатом филологических наук, а я студенткой. Возраст не имел значения. Мы с ней были «на одной волне». На волне жизни…

 

Все помнят, как распался СССР и возникла Россия. Воля, свобода, бандитизм. Бандитизм во всем, везде и у всех. Но почему-то «большие дяди» решили, что он только в Чечне и только у чеченцев. Я помню референдум и перепись населения, проведенные в 90-м году. «Согласна ли ЧИР (Чечено-Ингушская Республика) быть в составе России?» у нас «спрашивали», и мы ответили – ДА, СОГЛАСНЫ! (Да и куда нам было деваться). Ну и посчитали, конечно же… Вышла круглая цифра – миллион. Те же «дяди» решили, что размножились и надо бы, мягко говоря, поуменьшить. Что и сделали. И это несмотря на то, что ЧИАССР до последнего оставалась лояльной и была самым спокойным регионом на всем Кавказе.

Так же помню, как Армия ушла из Чечни, оставив безнадзорно арсенал боевого оружия на радость и утеху маргиналам, оставив надписи на стенах казарм: «Вернемся через три года». Не обманули, вернулись.

1991 год – год развала ЧИАССР и год становления Ичкерии. Сколько названий появилось на политической карте мира: Чечня, Грозный, Волчьи ворота, Аргунское ущелье… А какие лингвистические трюки были в адрес нохчи!!! И вся эта буча совпала с нашим студенчеством и юностью…

 

Мою подругу звали Сари. Здесь, дома, она была подающим надежды филологом, обожающим чеченский эпос, этнос, культуру и быт. Она учила меня разгадывать горы, созданные в чьих-то образах, и читать окаменевшие в них легенды. Она заражала меня жизнью и мечтой. Это было очень тяжелое время во всем и для всех. Когда меня охватывал приступ отвращения ко всему происходящему, она «обнимала» меня вместе с моими проблемами. Сари была из той категории людей, без которых город «теряет свой адрес».

 

После занятий в университете, она мне покупала мороженое, и мы долго гуляли по городу. Я была не городская, а провинциалка-горянка, приехавшая учиться из горного Шатоя. Она как гид рассказывала мне о старых квартирных домах: барский дом, французский дом, аракеловский магазин, армянский магазин… И дальше: площадь «Минутка», музыкальное училище, располагавшееся в бывшей синагоге, католический костел, также приспособленный под кинотеатр, церковь в центре города (всегда действовала), и до основания снесенные советами мечети… Также она мне рассказывала и о прекрасных людях-грозненцах. Рассказывала очень скрупулезно, не упуская даже мельчайших деталей. Она всегда говорила, что всё состоит из мелочей.

 

Эти наши лирические гулянья продолжались до осени 1994 года.

 

…Началась война…

Без предупреждения и подготовки, как атмосферные осадки.

Так естественно, словно это был дождь или снег.

Даже в газете «Комсомольская правда» по поводу этой «естественности» печатались анекдоты: «Завтра в Грозном будет град, местами алазань». Товарищ Грачев обещал за два часа наказать нохчи, а завяз на целых два года. Никто не подозревал, что ВСЁ будет так долго, кроваво и НАВСЕГДА скорбно и печально.

 

В 1996 году прекратились массированные обстрелы и все стали потихоньку возвращаться домой.

Домой?!

Не было больше домов… Были руины, грязь, пыль, трупный запах… Ветер, через пробоины в стенах залетавший в скелеты домов, свистел, как свирель шайтана, и поднимал мусор высоко в небо. Долгое время вместо облаков грозненцы видели в небе пакеты, картонные ящики, фотографии, письма и документы, потерявшие своих хозяев.

 

Но люди возвращались.

Возвращались к своим руинам и разбитым жизням.

Возвращались в свои города и села. Всё было неузнаваемо…

Они не желали осознавать послевоенные реалии, они протестовали против них и обустраивали свои руины, чтобы хоть как-то можно было прожить. И стал город похож на уличного хулигана: весь расхристанный и своенравный. Его архитектура, некогда восхищавшая своей историей и композицией, походила на декорации «Театра абсурда». «Благоустроенные руины» и людей, живших в них, не смогла бы выразить на своих холстах даже фантазия сюрреалистов... Были разбиты уличные фонари, и люди спешили домой, пока не стемнело, и больше до утра не выходили. Городской рынок своей широтой и целой армией торговцев, в большинстве своем с высшим образованием, мог затмить знаменитый Восточный базар. Еще бы! Ведь это была аорта городского истеблишмента.

– Если в мире всё бессмысленно, – сказала Алиса, – что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

Льюис Кэрролл.

Алиса в стране чудес.

 

Электричество было с перебоями, впрочем, как и сама жизнь. И для меня было «большим театром», когда Сари приглашала меня к себе на ужин и читала стихи и фрагменты Илли из чеченского эпоса. Она умела читать, выдерживая МХАТовские паузы. Она не давала мне «упасть». Она уносила меня куда-то далеко, наверное, в сегодняшний день… Мы ЖИЛИ! Мы просто жили. Жили в мечтах и в слезах, но жили назло клеенкам, натянутым на окна, протекающим крышам и продуваемым стенам, которые были все в пробоинах и неразорвавшихся снарядах. Вот так вот и прожили целых три года.

 

Осень. 1999 год. Три девятки – высшая проба на выживаемость.

И снова бежать-бежать-бежать… куда глаза глядят.

И снова бросать Грозный, обжитые руины и мечты, обитые клеенкой.

И снова разрыв связи с близкими, родными, друзьями.

И снова скитания по чужим городам, домам, дворам… К всемирно известному слову «чеченцы», помимо других эпитетов добавились слова – «беженцы» и «переселенцы».

 

Чеченцы-беженцы бежали всё дальше и дальше. Бежали не только от войны, но теперь уже от всего чеченского и русского. Бежали от насилия, грязи, унижения, от мокрых, холодных, продуваемых палаток, от соевой гуманитарки и блокпостов. Бежали, спасая своих детей от социальной и общеобразовательной нищеты. Моя Сари, мечтавшая больше всех о красивом Грозном, тоже уехала. У нас с ней не получилось попрощаться: она уехала в Нальчик, а я – в Тбилиси.

 

Когда закончились артиллерийские залпы и массированные бомбардировки, я вернулась в Грозный. Но мне казалось, что вернулась я одна. С каждым разом моих друзей становилось всё меньше и меньше… От прежних ухоженных руин не осталось и следа. Были одни груды… Но и в этих грудах люди старались жить. Постепенно всё налаживалось. Груды развалин и мусора бесстыже соседствовали со строящимися зданиями, претендуя на гармонию. Бурьян, оккупировавший остатки города, претендовал, в свою очередь, на то, чтобы зваться красивым словом «флора». Нередко можно было увидеть и ящерицу, перебегающую людную дорогу, в поисках убежища в том же бурьяне. Всё и все на что-то претендовали, кроме самих грозненцев, продолжающих жить несмотря ни на что.

 

Я каждый день ждала Сари, всё время, всегда. Она не искала меня, а я ждала её. Я ждала её, как чуда, которого ждут дети в Новый год! Мне казалось, нет, я была уверена: она приедет и, как компьютер, перезагрузит меня – и всё будет хорошо.

 

Лишь год назад мы с ней совершенно случайно встретились на улице… Ничего не перевернулось, я не кричала от радости и даже не побежала к ней. Мы не спеша подошли друг к другу, по-чеченски обнялись, она меня – как ТОГДА – поцеловала и, пряча слезы, задала всего лишь один вопрос:

– Рамазик, почему у тебя мешки под глазами?

Я не ответила… Какое-то время молча постояли, обнявшись, потом она сказала, что завтра уезжает, и посмотрела на меня как гражданка Норвегии, а я на неё как на беженку…

 

«Я не умею выражать сильных чувств, хотя могу сильно выражаться».

Ф. Раневская.

 

И еще…

– Мы жили по всему миру, но это не заменяет человеку Родины.

– Иногда человек носит Родину внутри, а не снаружи.

Из фильма «Заклинатель».

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.