http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Освобождение истины Печать Email

К 80-летию Казбека Байсаловича Гайтукаева

 

М. Сулаев

/Газ. «Грозненский рабочий» от 13 июня 1990 года./

 

Диссертация с последствиями

Третировали его долго. Я еще не был знаком с ним, но знал уже, что он «националист»: молодой чеченский критик неизменно аттестовался в официальных сферах как политически крамольный.

Делалось это больше кулуарно – из уст в уста, в официальной прессе так и не пришлось ни разу услышать об этом ни слова, видимо, чувствовали зыбкость этого утверждения. Позже я узнал, что Казбек Гайтукаев в своей диссертации опрокинул установившийся в то время в советском литературоведении взгляд на творчество русского поэта XIX столетия Александра Полежаева как на прогрессивного демократа, с одной стороны, и, по утверждению оппонентов, – «шовиниста и колониалиста» – с другой. В застойные 60-е годы этого оказалось достаточно, чтобы научно-филологическое исследование с языка науки перевести тотчас же на политический язык.

Я призадумался: я любил многие стихи А. Полежаева и меня, спустя даже столетие, по-человечески трогала его тяжелая судьба. Но стоило ли ломать судьбу начинающему критику, вместо того чтобы предоставить спорные научно-литературоведческие вопросы решать специалистам? Несправедливость ярлыка «националиста», лихо нацепленного на молодого критика, казалась очевидной уже тогда по одной этой причине. Но обстановка была такова, что у нас в идеологии в те времена безраздельно господствовали грубо-ортодоксальные установки и их воинствующие ревнители. Не станем сейчас называть их имена: просто сегодня им надо обрести мужество, чтобы самим признать свою вину. «Новый тип мышления», провозглашенный М.С. Горбачевым, «политическое мужество», которое проявлял Владимир Ильич, должно найтись сегодня –особенно у тех, кто еще вчера с яростным усердием насаждал у нас атрибуты «застойной идеологии». Пусть они первыми оглянутся назад, переосмыслят с перестроечных позиций недавнее прошлое и свое участие в нем. Пусть выступят в печати и приобщатся к светлому чувству начавшегося всеобщего самоочищения. А кто из них не сделает этого, будет и дальше играть в прятки, «зарывать голову в песок», тот, возможно в недалеком «потом» услышит более строгий голос возмужавшей общественной совести.

Мифы и реалии

 

Не с их ли рьяного усердия еще вчера борьба горцев против русского царизма (против которого выступали и сами русские: Пугачев, Разин, декабристы…) расценивалась у нас как борьба вообще против русского народа, а тех, кто рассматривали нашу историю с позиции научной достоверности и с позиции национального достоинства, объявляли «националистами». Был среди этих незаслуженно обвиненных и Казбек Гайтукаев.

По странному совпадению, гуляя именно в скверике имени Полежаева, где стоит бюст поэту, и встретился я впервые с самим «националистом». Почему-то представлялся он мне прежде унылым, подавленным. Но я был, однако, и сам ободрен духом, увидев перед собой раскованно веселого, ничуть даже не подавленного, а, наоборот, эмоционально приподнятого, жизнерадостного человека. День был весенний, солнечный.

Я кивнул в сторону памятника:

– Солидно представлен. На уровне Лермонтова.

– Даже выше. Хотя он от него далек не только по масштабам дарования. Но дело не в нем самом: его поэзию можно понять и объяснить. Но как понять, что и имя его, и поэзию использовали совсем не в литературном контексте.

– Ты бы как-нибудь не так, прямо в лоб, а с подходом… признал бы частично свои ошибки – и тебе бы дали дорогу, охотнее печатали б, – робко обратился к нему при мне один доброжелатель.

Казбек рассмеялся:

– Это не по мне. Делить можно куски чурека, а истину – нельзя: она превращается тотчас же в свою противоположность. Будет время, я верю, когда можно будет говорить правду прямо и открыто, но и тогда, если что-нибудь и изменится в моих взглядах, думаю, только в связи с истиной – открытием ее новых граней…

И вот, наконец, спустя четверть века, я держу в руках первую книгу кандидата филологических наук Казбека Гайтукаева. Только первую. Самому автору уже за пятьдесят. Наказанное упрямство. А ведь иные его коллеги, более покладистые, давно стали авторами толстых фолиантов, монографий, докторами наук… профессорами… заслуженными… Казбек не послушался советов дальновидных доброжелателей. Проиграл? Нет! Выиграл как личность! Выиграла и истина – она сегодня вся, выстраданная, здесь – в его книге «В пламени слова». Центральное место в ней занимают исследования процесса художественного воплощения «образа Кавказа» в русской классике. Наиболее заметными, научно глубокими, убедительными являются статьи о творчестве А. Полежаева. В них критик зримо прослеживает, как стихи А. Полежаева дышат искренностью и поэтической теплотой, когда это касается его личной драмы, и как становятся они крикливо тенденциозными, когда он обращается к драме целого народа. Поэт принял эту драму не с позиций уже наметившихся в творчестве Пушкина, Лермонтова русско-гуманистических традиций, а с великодержавно-имперских позиций. И потому его поэзия по своей идейной направленности становится шагом назад даже для своего времени. В этом состоит и его драма как художника: философская узость взглядов помешала развернуться шире и таланту поэта. Это подтверждается и словами В. Белинского, увидевшего в его поэзии «смесь вкуса с безвкусием, гениальных проблесков с пошлостью».

Казбек Гайтукаев свое исследование тесно связывает с картиной исторических событий тех лет, когда горцы, по признанию К. Маркса, Л. Толстого, М. Лермонтова и многих других великих современников, вели справедливую и героическую борьбу за свою свободу. А поэт А. Полежаев в своих поэмах утверждал, что царское войско пришло в горы, чтобы «восстановить права закона».

По А. Полежаеву, в Кавказской войне: «сын гор затрепещет, сраженный падает»… Хотя никто и никогда не мог усомниться в мужестве горцев. Об этом свидетельствовали и официальные донесения, и личные частные впечатления.

Один из участников кавказских событий (из свиты генерала Вельяминова) свидетельствовал после того, как 23 августа 1832 года царские войска брали чеченское село Герменчуг: «около сотни чеченцев, отрезанные от леса, засели в… дома, не хотят сдаваться. Сакли были оцеплены тройною цепью… Били по ним из орудий, забрасывали их гранатами… а чеченцы, садясь на них, тушили огонь прежде, чем он сообщался пороху»… Предлагали им сдаться, обещали сохранить жизнь. «Сидевшие в домах выслушали предложение, посовещались несколько минут, потом вышел полуобнаженный, от дыму почерневший чеченец и сказал: «пощады не хотим, одной милости просим, пусть дадут знать нашим семействам, что мы умерли, как жили, не покоряясь чужой власти… Чеченцы, твердо решившиеся умереть, запели предсмертную песню, сперва громко, потом все тише и тише… ни один не сдался живым»…

 

 

Оказывается, чеченцы не всегда «трепещут»!

 

Как не вспомнить тут легендарного спартанца Леонида: «Прохожий, иди и доложи Спарте, что мы полегли здесь все до единого, но честно выполнили свой долг»…

А. Полежаев не замечал этой особенности у горцев, представляя их односторонне, больше – сатирически. Отрицательная характеристика горцев доминирует и в поэмах: «Кладбище Герменчугское», «Эрпели», «Чир-Юрт». Не лишенные лиризма, подчас общечеловеческих раздумий и протеста против войн, их жестокостей, поэмы эти завершаются, однако, обвинением горцев: «Гермечуг! Народ жестокий, народ – свой пагубный тиран. Когда перед истиной высокой исчезнет жалкий твой обман?»... «Истиной высокой» поэт считает право сильного на захват чужих земель, а «жалким обманом» – стремление горцев к свободе.

Но другой – русский поэт-декабрист А.А. Бестужев-Марлинский, придерживавшийся иной позиции по отношению к горским народам: «Их укоряют в неблагодарности, но… за что им быть благодарными? Или, в самом деле, наши картечи и штыки – такое благодеяние?..» Ведь «русские отнимают у них поле за полем, утес за утесом».

«Вообще мы, европейцы, – цитирует исследователь того же современника Полежаева, – всегда с ложной точки смотрели на племена полудикие. То мы их обвиняем в жестокости, в вероломстве и хищениях, в невежестве, Бог весть в чем; то, кидаясь в другую крайность, восхищаемся их простотою, гостеприимством и не перечтешь какими добродетелями. То и другое напрасно. Как люди и горцы носят на себе циркулярные недостатки и добрые качества, свойственные человечеству».

Какой не односторонне верный и современный взгляд на вещи! Это – взгляд, который потом углубил Л. Толстой.

Весь ход аналитического разбора поэм Полежаева показывает незаурядную эрудицию автора исследования, научную обоснованность его выводов и оценок.

С беспощадной логикой развенчивает критик и попытки литературоведов Н. Бельчикова, Г. Турчанинова, Б. Виноградова, В. Безъязычного находить в поэзии А. Полежаева то «реализм» (при таком одиозном одностороннем изображении горцев), то «гуманизм» (при одобрении им «геройств» царских войск, разорявших «дотла» … «гнездовья буйных разбойников»).

В бескомпромиссном конфликте с малейшим искажением истины критик показывает несостоятельность стремления некоторых литературоведов делать А. Полежаева то последователем идей декабристов, то предшественником Пушкина и Лермонтова, якобы оказавшим на них влияние.

 

 

Подвластно только гению

 

В противовес поэмам А. Полежаева, критик прослеживает в произведениях Л. Толстого более верное, гуманистическое отображение жизни, показывает то, что Л. Толстой и в этой теме, как и во всем, велик и предельно человечен.

Однако здесь К. Гайтукаев не выходит за пределы апробированных истин, если не считать одну архисовременную, малоизвестную цитату из Л. Толстого о А. Ермолове, которую критик очень кстати приводит в своей книге: «Ермолов – один из самых жестоких и бессовестных людей своего времени… проповедовал самую ужасную жестокость. Жестокость свою он доводил до невероятных пределов…»

Далее автор книги «В пламени слова» показывает, что гуманистическое отношение к горцам, столь страстно утверждаемое Л. Толстым, предвосхитил А. Пушкин в поэме «Тазит»: чеченец Тазит отказывается от долга кровной мести из гуманности, нравственных соображений. Поэма, по утверждению Белинского, явилась огромным прогрессом в творчестве поэта после его «Кавказского пленника» не только в поэтическом плане, но, главным образом, в нравственно-философском отношении. Та разновидность в характеристике горцев, которую первым показал Бестужев-Марлинский, Пушкин вскрыл через внутренний мир молодого горца, подняв его нравственный образ чуть ли не до общехристианских европейских масштабов. Узреть в диком горце еще тогда мыслящую личность, способную на добро, отречение от привычных соблазнов ради истинной чести и достоинства – такое мог увидеть только гений – гений Пушкина (и гений Лермонтова в его юношеской поэме «Измаил-бей»). И как же, после них и на фоне их, нелогичным выглядит подход к этой же теме в стихах у А. Полежаева...

Поэтическое откровение Пушкина было настолько неожиданно велико, что многим критикам показалось неправдоподобным: «Тазит не мог быть чеченцем!»

Однако Тазит в своей человечности исходил как раз из истинного, издревле существующего этического кодекса горцев, по которому человечность и честь превыше всего: превыше гор и превыше мести.

Это и открыл для себя Пушкин, путешествуя в Эрзрум, и потрясенно поведал миру. И это главное, что отстоял К. Гайтукаев.

Но зря Казбек Гайтукаев придирается к мелочной неточности в поэме Пушкина (Тазит, вопреки реальным горским обычаям, сам, а не через других, просит руки невесты у ее отца).

Просто Пушкин не мог знать все во всех деталях, а Казбек Гайтукаев на этом основании делает даже вывод: «Перед нами случай, явно выходящий за рамки типического. И в плане историческом образ Тазита… явление искусственное»! Так ли? Может быть, перед нами случай явно простой ошибки – и  ничего больше?

В образе Тазита Пушкин показывает возможность высоких нравственных идеалов у горцев, утверждает их вообще как конечный смысл человеческого бытия.

В этом отношении А. Пушкин, до некоторой степени, является предвозвестником будущих мучительных нравственных изысканий Л. Толстого.

 

 

Парадоксы пристрастий

 

Как видим, первая книга Гайтукаева, состоящая из различных статей, пронизана единством не только близких между собою тем, но и единством их идейно-эстетической направленности.

Парадоксально другое – как только наш автор переходит к разбору этой же темы в творчестве кровно близких, чеченских, писателей, связи которых с Кавказом носят более тесный характер, его стиль становится куда менее захватывающим и менее увлекательным, хотя выводы его здесь и в ряде случаев достаточно убедительны. К примеру, К. Гайтукаев сумел проследить развитие романов А. Айдамирова: «Именем свободы», «Долгие ночи», «Молния в горах» в их внутренней связи, в растущем мастерстве автора, в соответствии с исторической правдой, в их конфликте с идеологическими стереотипами застойного времени. Вместе с тем автор отметил и слабые стороны последнего романа А. Айдамирова «Подъемы», посвященного теме сегодняшнего перестроечного времени, справедливо заметив, что здесь «сюжет скользит по накатанной схеме», много «прямолинейности в обрисовке образов… недостаточно художественно решение проблемы типизации».

В заметках о творчестве наших молодых авторов К. Гайтукаев отмечает талантливость и новизну прозы М. Бексултанова, М. Ахмадова, С.-Х. Нунуева, И. Эльсанова, приветствуя их обращение к большей психологизации образов, перемещение ими акцентов с внешней, событийной стороны на более углубленное исследование внутреннего мира персонажей.

Сквозной же для всех этих статей является мысль о плодотворности взаимодействия и связей отечественных литератур.

Однако в рассуждениях критика порой проглядывают и натяжки в обнаружении этих связей между стихами чеченских поэтов и русских классиков.

Например, у Лермонтова в словах о кинжале: «Игрушкой золотой ты блещешь на стене, увы, бесславный и безвредный» – звучит горький упрек за его вынужденное бездействие и скрытый призыв к действию, ибо у Лермонтова кинжал здесь выступает как символ былого поборничества свободы.

У М. Мамакаева в словах о кинжале: «Лежишь ты под стеклом. Ты сдан в музей…» – совсем другое, а именно: одобрение им такого исхода, ибо кинжал у него несет совсем другую смысловую нагрузку, являясь символом безвозвратно прошлого.

У М. Ю. Лермонтова за словами: «Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад, буре плач его подобен» – возникает мощный образ одухотворенной стихии.

А у А. Сулейманова в словах: Аргун «ржет, волнуется, как жеребенок» и «грозно бьется о берега» – совсем другой, меткий, но лишь чисто физический образ той же стихии.

И совсем уж нет оснований проводить параллель между стихами М. Лермонтова «Родина» и А. Сулейманова «Огонь, согревающий сердце».

У М. Лермонтова мы имеем новое для его времени философское толкование темы родины, данное в конфликте с казенно-официальными представлениями о ней. Для поэта главной красотой и главным смыслом существования родины является ее простой народ – мысль, в последствие широко развитая Л. Толстым.

У А. Сулейманова же мы видим поэтическое утверждение красоты наших национальных обычаев, тема у него решена в другой плоскости. Да и по стилю они очень разнятся: у Лермонтова – пафос реализма, а у Сулейманова – милая экзотика в романтической окраске.

Правомерно ли сопоставление повестей С. Бадуева «Пять червонцев» и Л. Толстого – «Поликушка»? Думаю, вряд ли. Сюжетно-композиционные совпадения порой объясняются формулой: «сходство бытия объединяет сходство мышления».

По сюжетно-композиционному каркасу, скажем, повесть С. Бадуева – «Огненная гора» – удивительно похожа на раннюю повесть казахского классика Мухтара Ауэзова – «Сиротинка», о которой С. Бадуев не имел и представления (там и здесь отрицательный персонаж надругался над девушкой и сжег ее в пожаре, чтобы скрыть преступление).

Не могу не заметить, что исследование критиком процесса развития чеченского и ингушского романа тоже держится на формальных подпорках, проведено скороговоркой, без убедительного анализа.

 

 

Праздник мысли

 

И последнее, на чем хотелось бы остановиться. Это очень солидный научный аппарат, привлеченный автором исследования. Это культура в его полемике с оппонентами. Проявление высокой академической этики.

Во всех его статьях о творчестве русских писателей непременно вспоминаются труды других авторов, касающихся общей темы, критик строит свои выводы в перекличке с ними – то в согласии, то в полемике. Но принцип этот почему-то изменяет ему, когда он переходит к разбору произведений чеченских писателей. Ведь о тех же самых предметах, что разбирает К. Гайтукаев, еще до него печатали свои статьи Х. Ошаев (по вопросам фольклора), Махмуд Сулаев (о творчестве С. Бадуева), М. Чентиева (о поэзии Мамакаева). Упомянуть одних и умолчать о других… это говорит или о неосведомленности критика, или о его неуважительности к этим авторам, к их трудам. Но и неуважительность должна быть объявлена и обоснована, как это критик, впрочем, не однажды сделал в процессе своей работы прежде. Это долг исследователя перед наукой.

 

Прочтя эту книгу, не только пополняешь свои познания, но и находишь новую опору в укреплении нравственных идеалов.

Многие ее страницы напряжены таким порывом к истине, увлекательной борьбой за нее, что читаются безотрывно, с захватывающим интересом.

Главное в них – убедительное утверждение основополагающей роли художественной литературы в нравственном становлении человека.

 

Казбек Гайтукаев баллотировался в депутаты Верховного Совета РСФСР. В самый накал предвыборных страстей я встретил его в том же скверике имени Полежаева, спросил:

– Ты сильно огорчен, что не выбрали?

– Не особенно... Мне просто интересно было поучаствовать в реально демократическом действе – выборах, внести свою толику в освобождение истины от тотальной лжи империи… Демократизация не одномоментное явление – это процесс. И он не завершается с окончанием выборов. Главное – чувствовать себя надежно защищенным, быть уверенным, что больше никто никогда не будет навешивать на тебя и народ незаслуженных ярлыков…

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.