Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Белые ночи снов Печать Email

Муса Бексултанов

Рассказ

Он был стар и знал это.

Люди знали это лучше: люди проходили мимо.

Жизнь ушла в думы, в воспоминания, в долгие вечерние заботы, в тишину ночи – или сама была сном…

На закате, когда солнце тихо соскальзывало с небосклона, он выходил на окраину села – оттуда был виден погост. Садился на выдолбленную из пня скамейку. Сторожил солнце, облака, далекую синь неба…

Они были живы для него, они умели говорить. Они говорили.

Старику хотелось тогда расплакаться, спросить у них о житье-бытье, проститься, просить, чтобы простили – каждый – его. Старые веки влажнели. Он плакал – беззвучно, плакал про себя – о себе: о смерти своей – что близка, о холоде могилы – что ждет, о часе последнем – что настанет.

В один из таких же вечеров – так же – сидел он, горюя (впереди темнели могилы), плача, тыча посохом в выемку во влажной комкующейся земле... и увидел в ямке букашку, дергающуюся под занесенным посохом.

Он задержал посох, чтобы она выбралась из ловушки. Но у той – не получалось выползти. Земля у краев выемки осыпалась, и козявка вновь падала в ямку.

Он долго смотрел на нее, молча удивляясь ее упорству, ее суетливости: она словно торопилась успеть куда-то.

…В конце концов, оступившись, она упала на спину. Закружилась волчком на месте, дрыгая ножками. Остановилась – будто передохнуть. Опять закружилась.

Он сорвал сухую травинку и опустил ее в ямку.

Она – всеми ножками – ухватилась за стебелек.

Тогда старик положил недавнюю пленницу в траву.

Козявка остановилась на миг, словно осматриваясь. Затем резко шмыгнула в траву, подпрыгивая на тонких ножках.

В середине ночи (сотворив молитву Всевышнему, покаянно воззвав к Его милосердию) он лег, и приснилась ему та букашка:

– Да воздаст Он тебе за благо, сотворенное тобой. Я испугалась, что травинка, которую ты из-за меня сорвал, еще не высохла, что она жива и грех ляжет на меня.

Старик не проснулся от этого сна: утро повторило сон, удивляя его старое сердце, оглушая его. Он никому не поведал свой сон. Не посмел его поведать. Старик остерегся людской молвы: могли наречь безумцем.

Но снова привиделся ему сон: яма, словно вырытая для колодца, и малая птаха кружит вокруг нее, прося о помощи. И двор – знакомый, но чей – неведомо. И дерево рядом – ореховое дерево. И сухая ветвь этого дерева… Сон этот пропал поутру, остался лишь крик птицы в памяти.

Вечером, тихо бредя к своему привычному месту на околице села (село было небольшое – всего около ста домов), он увидел засохшую ветку в яркой зелени придорожного ореха – сон повторился, сбылся.

Старик завернул во двор Себилы, овдовевшей старухи, и увидел холмик желтой глины: на днях тут копали яму.

Расспрашивая Себилу о жизни, о здоровье, шаг за шагом, подошел к яме и услышал чье-то сопение.

– Эту яму для чего-то выкопали тебе, Себила. Что ты собираешься делать? Для чего она? – спросил он у идущей рядом старухи.

– Для картошки, – ответила Себила и тут, воскликнув: – Да никак это еж! – всплеснула сухонькими руками.

Еж перекопал яму ходами, набросав земляные кучки на дне.

Старик велел детям вызволить ежа, опустив в яму лесенку. Потом унес его с собой, чтобы тот не попал в руки шкодливых детей.

Ночью отпустил – в темноту.

 

Много ночей провел он – после этого – в ожидании вещих снов, боясь своих мыслей, видений, что всплывали в его воображении, картин, что грезились ему.

Долго вымаливал у Всевышнего прощение себе за ожидание этих грез.

И приснился ему отец (он и не помнил, когда такое бывало): громко вознося хвалу Всеблагому, стоял тот у какой-то маленькой мечети, выбивая молельные коврики.

Он устремился к отцу: «Да будет добрым твой день, Дада! Как ты? Как – там?»

Но подойти… не смог – не посмел.

Что-то остановило его.

Какая-то невидимая преграда.

«Как и у вас там, Ибрагим, как и у вас: что там сделал, то здесь и имеешь, – ответил отец. – Твое поведение на земле – мне в помощь… Научись совершать благодеяние. Как – спроси у людей».

Отец, не обращая больше на него внимания, распевая гимны во славу Бога, зашел – с ковриком в руках – в мечеть.

Он остался стоять.

Мечеть медленно наполнилась светом, перешедшим в сияние... исчезла в потоке лучей.

Все скрылось в прорастающем разнотравье.

Старик вспомнил своих сыновей, спросить о которых отца – постеснялся.

Сон сменился новым сном.

…Синяя гора и белые отары.

Потом приснилась вода – прозрачная, искрящаяся, бьющаяся в узком русле, плещущая у самых берегов…

Бревно – длинное, круглое – мостиком над речушкой.

Понял, что надо пройти по нему, когда увидел дом свой – впереди, на том берегу.

Дом одиноко темнел на пустыре, словно только что обмазанный глиной, не побеленный…

Две ласточки строили гнездо.

«Что такое? – подумалось ему. – Дом был побелен, когда я выходил из него!»

Затем ступил на бревно, оно крутнулось под ногами, испугав его.

«Твори молитву!» – послышалось откуда-то.

Он оцепенел от испуга и тут же вскочил ото сна.

Больше не заснул – утром пошел на могилу отца, сотворил молитву, покаялся перед Богом.

Тогда и увидел старик ежа (когда входил в кладбищенские ворота).

Тот ли это был еж, которого он спас накануне, старик не знал, но показалось – он.

Еж шел, переваливаясь на коротких ножках, то и дело останавливаясь и возвращаясь вспять, кружа между могильными холмами.

Старик стоял, глядя на ежа, забыв о своих делах, словно мир – в единый миг – исчез, словно душа покинула его плоть.

Снова ночь пришла во сне.

Или во сне наступил день?

И увидел старик ежа с ежатами.

– Ты не испугался на кладбище? – спросил еж.

– Не испугался, – ответил он, кажется, садясь на корточки.

Вокруг была трава, какие-то небольшие холмы; не видно было ни села, ни далей до горизонта: не на чем было остановиться осиротевшему взору.

– Увидел тебя и вышел навстречу, чтобы ты не увидел змею, – промолвил еж.

– На кладбище змеи бывают? – спину пронзило холодом.

– Бывают… Вползают в некоторые могилы… Недавно похороненный вами оказался великим грешником: ни разу не воздал хвалу Всевышнему, в больших чинах был, а наживался за счет бедняков.

– Может ли она заползти в могилу без соизволения Аллаха?

– Нет. Без Его воли ничто не свершается.

– Тогда – без Его ведома – и я не встречусь с ней.

– Аллах уберег тебя от встречи – через меня… До Судного дня змея будет жить в могиле неправедного, присосавшись к его трупу.

– О Аллах! О Аллах!

– Не ходи около этой могилы, крик того мертвеца настолько страшен, что поразит твою душу, – это может свести тебя с ума.

– Ты слышишь этот крик?

– И я, и все живые создания, и трава, и кусты… Все, кроме человека.

– Так… все – живое?

– Все прославляет Господа миров: и рыба в море, и самый малый камешек на дне морском.

– Вчера ночью… какой-то сон…

– Это было не вчера… Здесь нет ни вчера, ни сегодня. Ласточки, что привиделись тебе, – те самые, за которыми ты как-то в детстве, заперев их в сарае, гонялся, пока они, загнанные, не упали замертво. За них тебе надо будет держать ответ… В побеленном доме душе трудно отходить от тела: обожженная глина кричит, взывая к отмщению.

«Сделай свою кончину легкой», – вот что говорилось сыну Адама в этом видении.

«Твори молитву!» – этот совет должен был тебе напомнить хадис Пророка нашего (да будет славным имя его в сонме рабов Всевышнего!), что только молитва Всеблагому облегчит – в Судный день – проход через мост Сират.

Ты – сын, которым доволен отец… Характер немного подправь...

Если ты очнешься или проснешься от этого смертного сна, никому не говори о нем: люди сочтут тебя слабоумным, перестанут уважать твою старость, дети твои пострадают, их начнут порицать за то, что они должным образом не присматривают за тобой…

Вон идет твой друг!..

Он – издали – в пустом пространстве, заполненном переливчатым – от голубовато-зеленого до охры – разнотравьем, увидел идущего к нему.

– Кто это? – старик оглянулся, но ежа не было.

Все изменилось.

Ушло все.

Осталось пространство.

Простор.

Огромный. Равный миру.

– Ассалам алейкум! – послышалось ему.

Он смешался от неожиданности. Повернулся.

– Ва алейкум салам! Да благословит… – запнулся, узнав Хасолта, соседа.

– Ибрагим…

– Хасолт! Ты?

– С Божьего благословения, Ибрагим.

– Хасолт! Хасолт! – сорвался он на крик.

…Друг, в той же потрепанной одежде: длинная оба*, поношенные сыромятные сапоги… – но! – излучающее свет лицо и отсвечивающая серебром короткая бородка.

Он разрыдался в объятиях старого друга, ощущая удивительное благоухание, исходящее от него…

– В дольнем мире мы были с тобой добрыми соседями, и в вечности – милостью Аллаха – мы будем ими же, – услышал он. – Какова была твоя кончина? Не слишком тягостной?

– Кончина?.. – переспросил он. – Не знаю, вот как случится…

– То, что казалось нам в бренном мире пустяшной услугой, в этом мире обернулось великим благодеянием. А те мелкие проступки, на которые мы не обращали внимания, оказались великими прегрешениями перед Ликом Аллаха.

…В год, когда вернулись мы из ссылки, попросил я, Ибрагим, вожжи для коня у Идриса… Помнишь его? Порвались они у меня тогда... Стыдно было мне их в таком виде отдать: думал – вот-вот куплю… Пришлось здесь рассчитываться с Идрисом... Долги не прощаются просто так, за них отдаешь добро, свершенное тобой в жизни, пока не рассчитаешься сполна. Мир под солнцем, Ибрагим, дан, оказывается, всем, глядящим на это солнце, в равной мере: и человеку, и маленькой козявке… Чистые намерения, добрые мысли, жалостливое сердце – все это оказалось здесь большим благом, нежели истертые в долгих бдениях колени… Люди идут к нам… приветствовать тебя… Видишь: Овтарха, Дада, Гилани… какие праведные души, какие добрые соседи! Люди, Ибрагим, на самом деле, лучше, чем нам с тобой казалось там.

Ну-ну, давай, отпускай меня и иди им навстречу: они тоже твои друзья, так же любимые Богом, так же благословленные Им…

 

– Тут и лопата не берет – сплошь корни! И пришло же в голову этой рухляди: «Выкопайте мне могилу там-то…» Будто не мог по-человечески – как все – в ряд... Ну, вот! Опять корень!

– Хорошо, ему глубоко не надо…

– Он же совсем махонький был, так?

– Да уж! Не видел, что ли – все на пеньке сидел? Там и умер вчера, на бревнышке, все на кладбище глядел… Валлахи, так и сидел, говорят, оперся о посох и в ус не дул.

– …Всем все простил, говорит он тут. Просит, чтоб и его все простили.

– Послали копать могилу? Асхаб, подожди читать завещание.

– Послали, послали.

– А! Хорошо-хорошо… Прости, Асхаб, продолжай.

– …Затем просит тех, кому остался должен, сказать об этом и забрать свой долг. Просит он, чтобы намаз над его телом вершили сто человек – в три ряда. Пишет здесь, чтобы могилу его не обходили стороной, не пугались, равно – стар или млад, чист для намаза или нет, постится или нет, лишь бы мог произнести «Ла илах1а илл Аллах1!» Затем… могила… кладбище… Что это? Какой-то Хасолт... Ис… Истамул… Ничего не понимаю. Мажайд, подойди сюда. Эта арабская вязь… Это и не тогда написано… и не сейчас…

– Сын Истамула, Хасолт… вот что здесь написано – кто бы из нас ни читал. Что там еще? Читай!

– Тут он о какой-то могиле говорит… Вот только почерк… я такого не видел. Не знаю в Нохчийчоь ни одного муллу или богослова с таким почерком… Подвинься-ка сюда, Мажайд! Где Абдул-Кадыр?

 

Копавших могилу, послав за ними, остановили, пока не найдут человека, знающего, где захоронен умерший шестьдесят лет назад Хасолт…

Нашли такого.

Выкопали могилу в другом месте.

Удивила же людей одна строка в завещании, она явно была вписана позже (другими чернилами, никогда – дотоле – не виданного цвета), но так умело, так к месту и вровень с другими строчками…

«Похороните его рядом с могилой Хасолта, сына Истамула», – вот что она гласила.

 

Проходит несколько месяцев после похорон, и Асхаб (тот, кто огласил завещание), словно пытаясь понять что-то, заходит в тот двор, чтобы еще раз взглянуть на завещание.

Завещание оказывается таким же, каким и было написано сорок лет назад, на той же поблекшей бумаге, неразборчивым почерком. Никаких других записей в нем не видно, не видно ничьих имен, не упоминается ничья могила…

Асхаб не может постичь одного: что это такое на самом деле и в каком он сейчас времени…

 

…Старик?

Старик – и после – все так же сидел на бревнышке, за селом, весь белый, светясь в темноте, словно оживляя эту темную ночь снами.

Люди…

А что люди? Они говорили, что это, мол, призрак его, а сам старик давно умер…

 

Может, и умер.

А может, и сидит, забывшись.

Словно вышел как-то раз…

А как войти – забыл.

Перевод с чеченского Л. Жумалаевой

 

*Оба – длинная верхняя одежда (в виде накидки с проймами) совершивших Хадж (чеч.).

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.
Поддержка сайта