Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


На Мазульском руднике Печать Email

Николаю Дорджиновичу Илюмжинолву - 85

28 февраля народному писателю Республики Калмыкия, члену Союза российских писателей, члену Международного Сообщества писательских союзов Николаю Доржиновичу Илюмжинову исполнилось 85 лет.

Н.Д. Илюмжинов (род.28.02.1929) – автор романов «Абиль» (2003), «В таежном крае» (2005), «Хлеб горьких лет» (2006), книг документально -художественной прозы «Предки, Факты, Время» (1998), «Солдатские судьбы» (2005), «Память живая» (2010), многих рассказов и очерков, посвященных суровым годам Великой Отечественной войны и депортации калмыцкого народа в Сибирь, истории и возрождению калмыцкого казачества.

Н. Д. Илюмжинов – один из немногих калмыцких писателей, кому суждено было остаться в живых, чтобы говорить и писать от имени поколения, прошедшего войну и сибирскую ссылку.

Писатель издал книгу “Халта цагин ўнн” («Правда суровых годин») (2009) на родном языке, которая стала эстафетой живой памяти добра, мужества и терпения, что издревле передается из поколения в поколение. Ясность и твердость жизненной позиции автора в самых сложных ситуациях делают его прозу не просто фактом его личной биографии, но и явлением действенного воспитательного значения.

Н. Д. Илюмжинов – активный участник возрождения казачества в Калмыкии и России. Он – полковник Казачьего войска Калмыкии, член совета стариков Союза казаков России, участник первого большого круга Союза казаков России, состоявшегося в Москве в 1990г.

Его трудовая деятельность отмечена орденом «Знак Почета», медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 », «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина» и другими.

В 2009 году вышла книга «Н.Д. Илюмжинов. Материалы к творческой биографии писателя».

Плодотворная творческая деятельность Н.Д. Илюмжинова в 2009 году отмечена литературной премией им. А.П. Чехова.

 

Читатели нашей республики знают талантливую прозу Н.Д. Илюмжинова по публикациям в журнале «Нана».

Его рассказы о годах ссылки стали для многих откровением, примером общности судеб наших народов. Сдержанное мужское повествование о страданиях калмыцкого народа в ссылке, о стойкости его и бесконечной вере в возвращение на родину, в торжество справедливости нашло живой отклик у широкого круга чеченских читателей.

Сегодня, когда – после стольких властных пертурбаций и потрясений – на кон поставлено нажитое в течение многих десятилетий и скрепленное кровью в годину военных испытаний братство народов (на огромном постсоветском пространстве), старшее поколение калмыцких литераторов стало средоточием и проводником лучших традиций добрососедства и интернационализма, на которых выросли новые поколения. Пройдя все тяготы и испытания судьбы – войну и сибирскую ссылку, сохранив при этом честь и достоинство, веруя в высшую справедливость, они сумели выстоять и – главное – отразить в своем творчестве заветные чаяния своего многострадального народа.

Исторический путь древнего калмыцкого этноса изобилует примерами высочайшего духовного взлета, истового служения изначальной гармонии и добру.

Н.Д. Илюмжинов, как один из лучших представителей творческой интеллигенции своего народа, является выразителем его духовного начала, формирует ценностные ориентиры читательской аудитории, воспитывает в молодом поколении трепетное отношение к национальным истокам, формирует его нравственный фундамент.

Редакция журнала присоединяется к многочисленным поздравлениям и желает Николаю Доржиновичу Илюмжинову, в этот знаменательный день, неиссякаемого творческого вдохновения, здоровья и крепкой поступи истинного степняка.

Пусть небо братской Калмыкии никогда не омрачают свинцовые тучи бед.

Лула Куни

 

Николай ИЛЮМЖИНОВ

НА МАЗУЛЬСКОМ РУДНИКЕ

 

 

Ушедший – возвращается.

Погребенный – никогда.

Калмыцкая поговорка

В первую зиму после приезда калмыков на Мазульский рудник среди них, из-за антисанитарных условий жизни, вспыхнул и распространился сыпной тиф, который косил всех подряд – и старых, и молодых. В начале марта я тоже заболел сыпным тифом и около месяца провалялся в Ачинской городской больнице, но благодаря усилиям врачей выжил и победил эту страшную и коварную болезнь. До сих пор я благодарен людям в белых халатах – врачам, спасшим в тяжелые военные годы жизнь многим моим землякам-калмыкам, попавшим к ним в больницу. После выздоровления я вышел из больницы настолько ослабленным, что покачивался, как говорится, от малейшего дуновения ветра. Молодой организм выдержал недуг, и через месяц-другой я чувствовал себя вполне здоровым человеком. Странный вид имели женщины-калмычки, переболевшие сыпным тифом. По традиции, калмычки носили длинные косы, но их в больнице остригли наголо, как монахов-манджиков в буддийском монастыре. Особенно жалкий вид имели девушки-калмычки, лишившись девичьей красы – роскошных длинных кос.

Сибиряки говорят: «У нас в Сибири восемь месяцев зима, а остальное – лето», и существует поговорка: «Май не май, а с печки не слезай». Калмыки прибыли в Сибирь в самый разгар крещенских морозов. Мороз был настолько сильный, что студеный воздух, как туман, окутывал все пространство, затрудняя дыхание.

Вот в один из таких морозных дней мы с мамой, выпросив у соседа детские саночки, пешком отправились в деревню Айдашки обменивать вещи на картошку. Деревня находилась от рудника примерно на расстоянии семи-восьми километров, на противоположном берегу озера Айдашки. Вода в озере была пресная, так как со дна било несколько пресноводных ключей, и богатая рыбой. Здесь водились крупные жирные язи и щуки, а сейчас водная гладь озера была покрыта толстым слоем льда.

Мы с мамой перешли через озеро и направились в сторону деревни Айдашки. Стоял лютый мороз, солнце тускло пробивало мглистый воздух, и вокруг нас воцарилась первозданная тишина, нарушаемая скрипом снега от нашей ходьбы. Мама все время поглядывает на мое лицо – щеки и нос, не побелели ли они от мороза? При малейшем признаке обморожения она останавливает меня, берет пригоршнями снег и начинает легонько, плавными движениями рук, растирать их, пока щеки не приобретут нормальный цвет. Разве могу я забыть эти нежные материнские руки? С детства я помню их тепло...

В свою очередь, я тоже наблюдаю за мамой, чтобы она не обморозила лицо. Всю дорогу, пока мы шли из рудника в деревню, она рассказывала мне про свое детство. Ее отец славился на весь Донской округ как искусный ветеринар-фельдшер и по найму работал у одного известного коннозаводчика. По ее словам, они жили по тому времени в большом достатке. В станице особо выделялся их большой деревянный дом под железной кровлей, с хозяйскими пристройками и фруктовым садом. Отец редко бывал дома, по долгу службы он все время находился в разъездах по стоянкам конских табунов в обширных сальских степях. Дети с матерью оставались дома. Мать знала бесчисленное множество калмыцких сказок и по вечерам, рассадив детей вокруг себя, при свете керосиновой лампы рассказывала им калмыцкие сказки. Их, братьев и сестер, было трое. Старшего брата звали Токир, средней была моя мама, а младшего брата звали Кирсан. Однако вскоре нагрянула беда: внезапно умерла мать, оставив троих детей. Моей маме было тогда всего семь лет.

Вскоре началась революция и гражданская война. Пришли красные и сожгли всю станицу вместе с хурулом. Началось паническое бегство станичников вместе с отступающей Белой армией к Черному морю, через Ставропольщину и Кубань. Сотни запряженных повозок с будками, груженных наспех собранным домашним скарбом, с детьми, женщинами и стариками поспешно двинулись вслед за Добровольческой армией генерала Деникина, спасаясь от красного террора большевиков.

В пути в зимнее время беженцы-калмыки испытали много бедствий. Ночевать приходилось, даже в снежный буран, в открытой степи под повозками. Всю заботу о младших принял на себя старший брат Токир, которому самому было от роду двенадцать лет. Он всячески старался укрыть их от ветра и снега. По пути на беженцев нападали различные банды мародеров, именовавшие себя «зелеными», и отбирали у женщин и старух драгоценности: золотые и серебряные кольца, серьги и браслеты. Кроме того, среди беженцев свирепствовал сыпной тиф. Умерших оставляли в безымянных могилах под покровом толстого слоя снега в ставропольских и прикубанских степях и предгорьях Кавказа. Наконец, пройдя сотни километров, беженцы-калмыки добрались до Новороссийска. В Новороссийском порту шла посадка на французский пароход остатков Добровольческой армии и гражданских лиц благородного сословия, бежавших от красного террора из Москвы и Санкт-Петербурга. Шеренгу солдат, поставленных для наблюдения за порядком при посадке на иностранный пароход, обезумевшая и разъяренная толпа гражданских лиц и самих военных чинов, стремившихся попасть на пароход, давно смяла, и у трапа парохода образовалась непробиваемая плотная пробка живой массы людей.

Ржание коней, крики мужчин, плач женщин и детей – все слилось в какофонию невообразимого шума на морском причале Новороссийска. В этой суматохе немногим беженцам-степнякам удалось попасть на борт иностранного судна. В числе их оказались отец и брат Токир. В этом месте рассказа мама задумалась, видимо, переживала заново те страшные события. Потом продолжила: «Вскоре трапы убрали, подняли якоря, и пароход, издав прощальный гудок, развернулся и, взяв курс в открытое море, стал удаляться от берега. Я вместе с братиком Кирсаном долго стояла на берегу, глотая соленые слезы разлуки. Итак, на белом свете мы остались сиротами, что ждет нас впереди?

Года через два отец и брат Токир вернулись по амнистии из Турции на родину. После возвращения Токир сапожничал, брат Кирсан закончил Башантинский сельхозтехникум и работал зоотехником. Оба брата обзавелись семьями и растили детей. Во время ежовской чистки «врагов народа» сосед настучал на отца в компетентные органы как на белого эмигранта. Его забрали и отправили в ГУЛАГ, где он бесследно пропал.

Сейчас мои братья Токир и Кирсан, как и твой отец, воюют на разных фронтах. Их призвали в армию в начале войны. Вот как бывает в жизни, сынок. Все мы ходим под Богом, и судьба каждого человека предопределена Всевышним. Сынок! Не утомила я тебя своим рассказом?» – спросила меня мама. Я ответил: «Что ты, мама, наоборот, спасибо тебе за рассказ и что ты есть у меня на свете, моя мама!» Мама улыбнулась: «Я специально завела этот разговор, чтобы рассеять и отвлечь твое внимание от усталости, холода и пустого желудка. А теперь, видишь, за всеми разговорами мы незаметно преодолели наш путь и подошли к деревне, где обменяем вещи на картошку и тронемся в обратный путь».

Деревня Айдашки была типичной сибирской деревушкой с деревянными срубами изб и кое-где сохранившимися высокими глухими заборами и воротами с двускатным козырьком.

Время подходило к полудню, деревенская улица пустынна. Дым из труб деревенских изб устремлялся вверх строго вертикально, что говорило о трескучем морозе. Мы постучали в ворота первой попавшейся избы, но на наш стук не последовало никакого ответа. Подошли к соседней избе и постучали в ворота: на наш стук во дворе звонко залаяла собака и так же никто из хозяев не вышел. Когда подходили к третьему дому, из ворот выскочила маленькая русоволосая девочка. Увидев нас, вскрикнула в испуге: «Ой, ой! Калмыки-людоеды идут!» – и быстро захлопнула дверь калитки. Теперь нам стало понятно странное поведение местных жителей, почему они не открывали нам двери. Они просто боялись калмыков, принимая нас за людоедов. В момент прибытия калмыков в Сибирь кто-то пустил слух, быть может, с целью провокации, что везут каких-то свирепых калмыков-людоедов, и многие деревенские люди приняли эту весть за чистую монету.

Мы с мамой все-таки решили постучать в ворота, куда забежала испуганная нашим появлением девочка. На стук вышел из дома молодой, крепко сбитый парень с русой шевелюрой, без головного убора, с румяными щеками и светло-голубыми озорными глазами, на плечи накинут овчинный полушубок. Приветливо улыбаясь, парень спросил нас: «Что вам надо?» Его широкая открытая улыбка придала нам смелости, и мама быстро спросила: «Картошка есть? Несем вещи на обмен».

Парень открыл дверь и предложил пройти в дом, чтобы посмотреть на вещи. Как только мы вошли в дом с морозной улицы, сразу почувствовали тепло и приятный домашний уют. Большая русская печь топилась березовыми поленьями, распространяя сильный жар. На лежанке печи грелись старуха и русоволосая девочка, которая так испугалась нас, а теперь украдкой бросала на нас встревоженные взгляды. Мама достала из мешка хромовые отцовские сапоги, немного поношенные, но товарный вид они имели. Парень быстрым оценивающим взглядом посмотрел на сапоги, затем взял их в руки, повертев, осмотрел со всех сторон и спросил маму: «Какой размер?» Мама ответила: «Сорок первый». Парень удовлетворенно заметил: «Подойдут, мой размер!» После этих слов парень быстро разулся и стал обуваться в сапоги. Без особых усилий натянув их, парень сделал несколько шагов взад и вперед по комнате. При каждом шаге сапоги поскрипывали особым скрипом, это доставляло ему большое удовольствие. Сапоги пришлись впору, и он спросил маму: «Сколько просишь за них?» Мама ответила: «Мешок картошки». Парень ответил: «Добро! Даю тебе мешок картошки!» Сибиряки погреба для хранения картошки делают внутри жилого дома под полом. Парень открыл за кольцо люк погреба и по приставной лестнице спустился вниз, набрал картошки в ведро и стал подавать нам, а мы с мамой стали наполнять мешок. В мешок вошло пять ведер картошки, и он наполнился под завязку. Парень поднялся из погреба, помог нам хорошо завязать мешок и спросил у мамы: «Есть ли у вас что-нибудь укрыть картошку? А то она замерзнет по такому морозу по дороге». Мама была практичная и хозяйственная женщина, она прихватила с собой старую ватную фуфайку, вот она и пригодилась очень. Парень завернул мешок с картошкой фуфайкой и крепко привязал к санкам.

Мы с мамой были готовы отправиться домой на рудник. Парень-сибиряк оказался порядочным и доброжелательным человеком, понимающим чужую беду. Он рассказал нам, что ждет со дня на день повестку из военкомата, а трое старших братьев давно воюют на фронте. Самого старшего брата призвали в 1938 году, он участник событий на Халхин-Голе, среднего призвали в 1940 году в финскую кампанию, третьего брата призвали в 1941 году в начале Великой Отечественной войны, и вот он, четвертый брат, ждет повестку, чтобы отправиться на фронт бить врага.

«Дома остается мой меньшой брат Ваня. Вот он станет за главного в семье и будет помогать матери, пока мы, старшие братья, не добьем врага в его собственной берлоге. Прошу вас немного посидеть, я тем временем подогрею чай и угощу вас за покупку», – при этих словах он поднялся с места и поставил жестяной чайник на плиту. А мы с мамой принялись рассматривать семейные фотографии – под стеклом в рамках, как раньше было заведено в сельской местности: в деревнях и станицах. На фотографиях были усатые, бородатые и чубатые казаки с Георгиевскими крестами на груди, красноармейцы в буденовках времен гражданской войны и в военных фуражках и пилотках Красной Армии. Удовлетворяя наше любопытство, молодой хозяин ответил, что это фотографии его предков, начиная с русско-японской войны 1904-1905 годов, Первой мировой войны, затем гражданской и Великой Отечественной войны, которая продолжается по сей день. Хозяин предложил нам сесть за стол и попить чайку за удачный обмен. Он поставил на стол чугунок с горячей картошкой в мундире и солонку с крупнозернистой солью, из чайника разлил по стаканам чалдонский чай с молоком. Сибиряки-чалдоны чай пьют без заварки. Они горячий кипяток разбавляют молоком и пьют как чай. После сильного мороза и дорожной усталости, оказавшись в теплой деревенской избе, попив горячего чаю, мы с мамой почувствовали себя на верху блаженства. Поблагодарив гостеприимного хозяина-сибиряка за чай, мы засобирались в обратный путь на Мазульский марганцевый рудник, домой. Хозяин, накинув на плечи полушубок, пошел нас провожать. Он дал нам совет, как кратчайшим путем добраться до рудника. Солнце уже перевалило за полдень, но ярко светило, пробивая густой воздух, который при каждом шаге затруднял нормальное дыхание.

Мы с мамой впряглись в санки и медленно, с трудом переставляя ноги, движемся в сторону рудника. К вечеру мороз крепчает, и идти становится все труднее. Выбившись из сил, я умоляю маму остановиться и сделать небольшой отдых, но мама твердит мне: «Нельзя, сыночек, останавливаться, надо двигаться, иначе в такой мороз мы замерзнем». От усталости и перенапряжения у меня темнеет в глазах, но я не могу ослушаться маму, напрягаю всю силу воли и, с трудом переставляя ноги, стараюсь двигаться вперед к родному руднику.

На склоне прожитых лет я до сих пор благодарю мою маму за ее добрый и мудрый совет. Ведь сколько случаев было в Сибири, когда человек в морозный день, физически устав от ходьбы, садился на минутку отдохнуть и замерзал. Оказывается, когда человек в сильный мороз устает, то его непременно одолевает сон, и он, поддавшись сну, засыпает навсегда. Ослушайся я тогда маму – наверное, меня давно не было бы на белом свете.

Поздним вечером, выбившись из последних сил, мы с мамой все-таки добрались до рудника. Самым трудным оказалось преодолеть склон горы, где располагались калмыцкие блиндажи-бараки, врытые в землю. Эти блиндажи-бараки, как ласточкины гнезда, располагались высоко на крутом склоне горы. Добраться до них, да еще с грузом, таща на себе санки с мешком картошки, оказалось задачей не из простых. Скользя и падая на ледяной тропинке, а где и ползя на четвереньках, мы в конце концов добрались до наших бараков.

На ночном небе появился молодой полумесяц, освещая окрестности тусклым неярким светом. На склоне горы громоздились засыпанные снегом по самые крыши калмыцкие блиндажи-бараки, из промерзших оконцев некоторых из них пробивался наружу слабый свет ночных коптилок; когда открывались двери, наружу вырывался густой белый пар, как из-под паровоза.

Мы постучали в дверь нашего барака. Дверь сразу же открыла тетя Учур, словно она давно ожидала нашего стука. В ее глазах мы прочли испуг и удивление. Увидев нас, она стала причитать: «Это как же вы так долго пропадали! Мы за вас сильно беспокоились, думали, что-нибудь случилось. Ведь время сейчас лихое. Ушли в незнакомую деревню вдвоем, и нет весь световой день, да еще захватили и ночь. Слава Будде, что вы вернулись живыми!»

На окошке нашего блока чадила жирной черной копотью коптилка, слабо освещая пространство комнаты, бросая темные искривленные тени домочадцев на стены и потолок барака.

Дети тети Кати еще не улеглись спать и таращили на нас испуганные и голодные глаза. Больная дочь тети Учур, Саня, тихо лежала на деревянных нарах, отрешенная от всего земного, словно чувствуя близость смерти, она оглядывала нас своими прощально-печальными глазами. Мама сварила целый чугунок картошки в мундире и раздала голодным детям тети Кати и больной девочке Сане, и мы, взрослые, также приняли участие в этой праздничной трапезе.

Моя мама Сулда, с раннего детства познавшая горемычную судьбу девочки-сироты, на всю жизнь сохранила жалость и милосердие к чужой беде. Сколько я помню себя в Сибири, к нам приходили и жили у нас по нескольку дней совершенно незнакомые люди – калмыки, переживавшие различные превратности судьбы.

Они всегда находили полное понимание и поддержку со стороны моих родителей. На руднике все калмыки знали меня как сына тети Сулды, а не по отцу, так как отец сражался на фронте. Отец прибыл к нам на Мазульский рудник уже после Победы в марте 1946 года, пройдя солдатский путь от Сальской степи до Берлина.

Жизнь спецпереселенцев на Мазульском руднике текла размеренно, в каждодневных заботах о выживании и куске хлеба, в мыслях о том, как накормить голодных детей и стариков. Сердце каждого ссыльного постоянно терзала неизбывная тоска по родной Калмыкии.

2005 г.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.
Поддержка сайта