http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Рассказы Печать Email

Сулиман Мусаев родился в с. Алхазурово Урус-Мартановского района. Окончил филологический факультет ЧГУ в 1994 году. Редактор отдела прозы в литературно-художественном журнале «Вайнах». Дебютировал в 2005 г. Переводческой деятельностью занимается с 2006 года. Пишет на чеченском и русском языках. Публикации – в журналах: «Вайнах», «Орга», «Нана», «Дарьял» (Владикавказ), «Литературная Ингушетия» (Назрань), «Луч» (Ижевск), «Минги-Тау» (Нальчик, на балк. яз.), «Урал» (Екатеринбург), «Дружба народов», в сборниках: «Молодые писатели Кавказа: параллельные взгляды: поэзия, проза, критика» (М., 2009), «Новые писатели» (М., 2009), «Новые имена» (М.. 2010), «Каталог лучших произведений молодых писателей России» (М., 2010), «Нохчийн дийцарш» (2010).

Участник Семинаров молодых писателей республик Северного Кавказа (Нальчик-2008, Майкоп-2009, Домбай-2010, Цей-2011), VIII-X Форумов молодых писателей России в Липках (2008-2010). Лауреат премий журнала «Вайнах» (2008), «Магистр литературы» в номинации «Малая проза» по итогам Всероссийского Форума молодых литераторов в 2009 году.

 

 

Долг

Рассказ

 

Старик был болен. Уже более двух недель лежал он, прикованный к постели. Ноющая, не затихающая боль в груди не отпускала его ни на минуту. По всему телу разлилась такая слабость, что не позволяла ему двигать ни рукой, ни ногой, но ясность ума и память не изменили ему. На все уговоры домочадцев лечь в больницу Азим отвечал категорическим отказом, только по утрам и вечерам приходила к ним соседская девушка, работавшая в местной больнице медсестрой, и делала обезболивающие уколы, да врач, которого несколько дней назад младший сын Ахмед привозил к ним домой, прописал некоторые лекарства. Азим знал, что эти лекарства не помогут ему и пил их, превозмогая отвращение, только для того, чтобы не огорчать сына. Да и нет на всем белом свете такого лекарства, которое спасло бы от неизбежного – от смерти. Пришел и его черед. Он уже разменял девятый десяток, нечего и Бога гневить. Что же, он встретит это последнее испытание в этом бренном мире с именем Всевышнего на устах, достойно, как встречал за свою долгую жизнь все ниспосланные Им радости и лишения. Уже шестой день он не притрагивался к еде, но не чувствовал, как ни странно, ни голода, ни потребности в пище. Его поили бульоном, фруктовыми соками, да и то после нескольких глотков он плотно сжимал губы (слова причиняли боль), показывая, что больше не хочет. У изголовья больного все время сидел один из сыновей, стараясь предугадать любое его желание.

Желаний же у Азима не было уже никаких, разве только чтобы его оставили одного. Но в этом сыновья не слушались его и поочередно дежурили у постели отца. Старику не хотелось причинять никому беспокойств, и порой он с большим трудом подавлял стон, идущий из глубины пылающей жаром груди. Сейчас ему, видимо, не удалось сдержать стон, и он сквозь прикрытые веки увидел, как страдальчески исказилось от душевной муки лицо сына, повлажнели его глаза, словно боль отца по невидимой нити передалась ему. Азим постарался сделать вид, что спит. Может, уйдет сын, хотя бы на время? В одиночестве и думалось лучше. Ему в его состоянии только это и оставалось: думать, переживать свою жизнь заново, вспоминать счастливые, радостные дни такого далекого теперь детства.

Мать свою Азим помнил смутно. Память сохранила только необычайную теплоту ее рук, сахарные зубы, обнажавшиеся в тихой улыбке, большие темные глаза, которые подергивались задумчивой пеленой, когда она напевала ему какую-то грустную песню. Мотива песни он не мог потом оживить в памяти, как ни старался, но, кажется, этой песни он больше никогда не слышал. Потом ее не стало. Азима и его двух братьев воспитал отец Керим, который так больше и не женился. Отец был крепким хозяйственником, и сыновья росли под стать ему – трудолюбивыми. Керим поставил на ноги детей, женил их, двух старших отделил. Старшему брату Азима – Идрису – отец выделил небольшую мельницу, из-за которой тот позже и пострадал: новые власти раскулачили его как эксплуататора трудового народа, хотя он не держал у себя ни одного работника, да в них и нужды не было. Идриса отправили в лагеря, и больше никто из родных о нем ничего не слышал.

Во время долгого пути – во время выселения в 1944-м – в переполненном вагоне скончался престарелый Керим, и его тело на одном из заснеженных полустанков вынесли конвоиры. Второй брат Азима – Хадис – умер в Казахстане на третий год выселения, жена его вернулась к своим родным. Дети Хадиса умерли в первую же весну, отравившись какой-то травой. Из семьи Идриса никто не выжил. Азим остался один. Нет, не совсем так. Рядом с ним все эти трудные годы была Бикату, его жена. Как он благодарен Всевышнему, что послал ему в спутницы такую женщину! Это она своей твердостью духа, своим терпением помогла ему стойко встретить все удары судьбы, не опустить руки при очередном горе. Несколько лет назад он потерял ее, и теперь недалек час их встречи в праведном мире.

Что-то горло пересохло. Азим приоткрыл глаза. В комнате полумрак. Кто это сидит у его изголовья? Махмуд?

– Махмуд, подай мне воды, – слабым голосом попросил он.

Махмуд быстро налил минеральной воды и, приподняв за плечи отца, поднес стакан к его губам.

– Поешь хотя бы немного, дада, – его голос звучал просяще. – Принести чепалги? Ты же любил их. Хотя бы попробуй!

– Не хочется мне, Махмуд, – он сделал несколько глотков, и сын опустил его обратно на подушку. – Иди, отдохни немного, ты уже давно здесь сидишь. Мне ничего не нужно, – превозмогая боль, проговорил Азим.

– Я не устал. Может, чего другого поешь, так ты скажи.

Старик слабо покачал головой, показывая, что ничего не хочет, и снова закрыл глаза.

Хорошо он прожил жизнь свою, честно. И горе, и радость встречал одинаково, зная, что все от Аллаха. Был трудолюбивым, справедливым ко всем. За это его и уважали соседи, односельчане. И дети у него хорошие. Четверо сыновей и дочь. Все нашли свое место в жизни: сыновья женаты, работают все, дочь замужем. Внуков двенадцать. Никто не может ничем попрекнуть ни Азима, ни его детей.

Воспоминания снова перенесли его в прошлое. Вот он с аульскими ребятишками катается на околице на салазках. У всех детей от долгого пребывания на холоде раскраснелись лица и руки, но никто не спешит домой. Салазки у Азима самые лучшие, быстрые, они являются предметом его гордости. Их подарил ему этой зимой брат Хадис: сам он уже вышел из детского возраста. Из-за пригорка возле крайнего дома аула показывается Хадис. Он ведет лошадей на водопой. Тогда Азим так разгоняется, прежде чем упасть на свои салазки, что доезжает почти до речки. Потом поднимается и с гордостью смотрит в сторону брата.

А вот все они, братья и отец, в лесу. Они пришли сюда за жердями для новой изгороди. Отец выбирает подходящие деревца и срубает, Идрис освобождает их от лишних веток, а они с Хадисом относят готовые жерди к подводе. Как хорошо летом в лесу! Гордо высятся вековые чинары и стройные сосны, где-то кукует невидимая кукушка. Журчит ручеек, извивающийся среди деревьев. Здесь не чувствуется июльская жара. Пока Идрис очищает ствол от веток, они с Хадисом наблюдают за работой отца. Отец, с засученными рукавами, обходит деревце, придирчиво осматривая его, потом, взявшись левой рукой за ствол, взмахивает топором и р-раз! – срубленный одним ударом молодой граб плавно, цепляясь ветками за деревья, ложится на зеленый ковер. Азим любуется ловкой работой отца и мечтает скорее вырасти, чтобы вот так же легко и красиво орудовать топором. У отца любая работа спорится.

– Чего стоишь, рот разинул? Смотри, как бы муха не залетела! – деловито прикрикивает тем временем Хадис, взявшись за более толстый конец уже готовой жерди. Отец сдержанно улыбается, Идрис смеется.

Постепенно эта картина меркнет, и ее сменяет другая. Азим видит себя уже юношей. Он едет лесом на своем коне Тешам. Обычно сдержанный, на этот раз он не в силах устоять от потока нахлынувших чувств, соскакивает с коня и лихо отплясывает вокруг березки лезгинку. Потом, спохватившись, оглядывается вокруг. «Видел бы кто меня, подумал бы – младший сын Керима спятил», – улыбается он и вскакивает на коня. Чего это он такой веселый? А-а, тогда Азим возвращался из соседнего аула, куда ездил на свидание со своей невестой Бикату! Два года ухаживал он за этой гордой сестрой семи братьев. Сегодня он отправился к ней с весельчаком и острословом Ясо, своим соседом и другом, и вот едет домой с косынкой, которую она дала в залог своей любви и верности слову! Ясо остался погостить у своего двоюродного брата.

Азим достает из-за пазухи алую косынку, прикладывает ее к лицу и глубоко вдыхает аромат, волнующий его воображение. Вдруг слева, метрах в двухстах, раздался выстрел. Азим остановился и прислушался. Кажется, у дороги. Что же там случилось? Он спешился и, взяв коня под уздцы, направился в ту сторону. Скоро до его слуха донеслись громкие голоса. Привязав коня к дереву и выглянув из густых зарослей лещины, он увидел подводу, стоящую посреди дороги, на ней, прижав руки к груди и широко раскрыв глаза от ужаса, сидела девочка лет восьми-десяти. Положив руку на кинжал, у подводы стоял мужчина лет пятидесяти, в поношенном бешмете, черной бараньей папахе. Вокруг них на отменных скакунах гарцевали трое всадников, вооруженных винтовками. У одного из них в правой руке был револьвер – видимо, это он стрелял.

– Ехали бы вы своей дорогой, – услышал Азим ровный голос мужчины, стоявшего возле подводы, – не брали грех на душу.

Азим узнал его. Это был Умар, его односельчанин. У него был небольшой фруктовый сад, и он каждый год возил яблоки и груши на продажу в город. Кроме того, Умар был аульским активистом, хотя и не вступил в партию.

– Вах-ха-ха, – смачно рассмеялся неизвестный с пистолетом. – Ты слышал, Асвад? «Грех на душу!» Да мы сделаем богоугодное дело, если пристрелим тебя, ублюдок, продавшийся за миску похлебки Советам! Но я сегодня добрый. Так что, выкладывай выручку, распрягай лошадь и убирайся, пока я не передумал.

– Постеснялся бы, если не моих седин, то хотя бы этой девочки, – спокойно произнес Умар.

– Нечего вилять! Распрягай давай коня! – проявил нетерпение Асвад, молодой всадник, оказавшийся к этому времени рядом с зарослями, прямо спиной к Азиму. Палец его был на курке винтовки, готовый нажать на него в любую минуту.

– Быстро, если хочешь жить! – гаркнул тот, что с пистолетом. Очевидно, он был у них за главного.

– Хасолт, давай разъедемся каждый своей дорогой, – все так же невозмутимо сказал Умар, сжимая рукоять кинжала. – Если ты про меня слышал, тебе должно быть известно, что, пока я жив, вы не получите ни лошади, ни рубля денег от меня!

Умар был участником Гражданской войны с белыми и снискал себе славу неустрашимого воина. Рассказывали, что во время Стодневных боев с белоказаками Бичерахова в Грозном при очередной вылазке горцев он оказался окруженным пятью вооруженными казаками. Зарубив в рукопашной схватке троих врагов кинжалом, он вырвал у четвертого пистолет и, изрешетив из него оставшихся двоих, вернулся к своим.

– Узнал, собака! – прошипел Хасолт, и Азим заметил, как он сделал едва заметный знак своему товарищу Асваду – тому, кто был спиной к Азиму.

О Хасолте, предводителе шайки, был наслышан и Азим. В те годы по горам и лесам скрывалось немало абреков, борцов с новой властью (причем многие из них в недавнем прошлом воевали и против царской власти), пользовавшихся уважением и поддержкой одной части населения и ненавистью другой, лояльной Советам. В то же время были и такие, кто, называя себя абреками, занимались откровенным грабежом. Их народ презрительно называл «курокрадами». Из их числа был и Хасолт. В пьяной ссоре он убил своего односельчанина и, скрываясь от кровников, встал на путь «абречества».

Асвад поднял винтовку и прицелился. Азим, с намерением кинуться к нему, потянулся к кинжалу и тут только заметил, что держит в руке что-то мягкое. Это была косынка, полученная сегодня от Бикату. Сотни мыслей роем закружились в голове. Эти трое вооружены огнестрельным оружием. Он со своим кинжалом ничем не сможет помочь Умару. Только зря погибнет. Он вспомнил глаза Бикату, перед его взором возникла ее улыбка. Неужели он ее больше не увидит?..

Раздался выстрел, сразу же вслед за ним душераздирающий, истошный крик девочки.

Азим уже отошел от места трагедии на несколько шагов, когда прозвучал второй выстрел…

Старик заметался в постели. Уже вторые сутки память являла перед ним одну и ту же картину из его юности. «О Аллах, за что? Почему Ты отнял у меня мужество в тот день? Почему теперь воспаленная память упорно возвращает меня в один и тот же день?»

Казалось бы, тот случай давно уже закрыли собой за долгую жизнь другие события, более или менее важные. Но нет. Как весной, по мере таяния снегов, показываются все новые островки черной земли, так и в сознании сквозь вереницу всех событий явственно, вплоть до мельчайших подробностей, вырисовывается тот злополучный день позднего лета.

Дом Азима замер в тревожном ожидании. Больной был совсем плох. В его комнате собрались все четверо его сыновей. Двое старших, сменяя друг друга, непрерывно читали над Азимом «Ясин». Приходили родные, соседи, односельчане, справлялись о его здоровье. С трудом передвигаясь, пришел и Ясо, их сосед.

– Как отец? – спросил он у вышедшего встречать его Махмуда.

– Очень плох. Уже второй день без сознания, – тихо ответил тот.

– Э-эх, жизнь наша! – старик присел на табуретку. – Живем, суетимся, копошимся, как муравьи, но для каждого приходит день, когда нужно предстать перед неизбежным. Но не падай духом, на все воля Аллаха! Будем надеяться, что Азим встанет на ноги.

Посидев еще немного, Ясо ушел домой.

Но Азиму не становилось лучше. Внешне он был недвижен, но в памяти вновь и вновь переживал тот случай более чем шестидесятилетней давности, поверив, что Бог за малодушие заставляет его бесконечно испытывать стыд и позор за свой поступок. Вот и сейчас он опять оказался у той дороги против своей воли, увидел искаженное от ненависти лицо Хасолта, услышал его слова:

– Узнал, собака!

Но что это? Такое ощущение, словно не память восстановила перед ним эту картину, а он сам через десятилетия каким-то невероятным образом перенесся в тот день. Вот он ощутил на своем лице ласковое дуновение летнего ветерка… Он слышит шорох листвы… Вдыхает ароматы лесных трав, перемешанные с запахом конского пота. В правой руке сжимает мягкий шифон косынки. Неужели он уже умер и в качестве наказания за свою трусость осужден испытывать эти вечные муки?

Асвад поднял винтовку. Размышлять дальше было некогда. Азим быстро засунул косынку глубоко за пазуху и, выхватив кинжал, выскочил из зарослей. Асвад оглянулся на хруст веток, но Азим был уже рядом и взмахнул кинжалом. Из отрубленной руки фонтаном забила кровь. Винтовка упала рядом с рукой. Асвад дико закричал, конь рванулся, и он упал на землю. Пытаясь остановить кровь, он сжимал рану рукой и с ревом катался по земле. Азим подскочил к остолбеневшему от неожиданности Хасолту и уже занес руку для удара, краем глаза заметив, как в бой, выхватив кинжал, рванулся Умар, и тут неведомая сила резко толкнула его в спину, и он рухнул на землю, в двух метрах от Хасолта. Это выстрелил второй спутник Хасолта. «Нужно было сначала разделаться с ним. А Хасолт оказался не таким уж и смельчаком», – успел подумать Азим, прежде чем потерять сознание.

– Я выполнил свой долг, – прошептал больной, – я выполнил свой долг!

Он открыл глаза и оглянулся вокруг. «Что это было, сон?» – пронеслась в голове мысль. Увидев рядом с собой всех своих детей, он слабо улыбнулся. Попросив воды, Азим сделал несколько глотков и долго молча смотрел посветлевшим взглядом на них. Затем откинулся на подушку, закрыл глаза, глубоко вздохнул и затих.

Большой, просторный двор Азима полон людей. Выразить соболезнование люди приезжают даже из дальних сел. Из дома выносят завернутого в саван покойника и кладут на ковер. Мужчины встают на паласы и ковры, которыми устлан двор, и совершают над ним намаз. Затем, положив покойника на носилки, с громким зикром – религиозным песнопением – отправляются на кладбище. Под навесом на длинных лавках остаются сидеть лишь несколько стариков, чтобы принимать соболезнования все прибывающих людей. Среди них и Ясо. Скоро к нему подсаживается Зубайр. Он слывет человеком набожным, праведным, и его часто приглашают, чтобы омыть умершего. Зубайр некоторое время сидит, медленно перебирая четки. Видно, что ему не дает покоя какой-то вопрос. Наконец, убрав четки в нагрудный карман и придвинувшись к старику поближе, он тихо спрашивает:

– Ясо, ты ведь хорошо знал Азима?

– Азима? Я? Да я с ним, можно сказать, вместе вырос. До выселения жили рядом, детьми бегали вместе, юношами ходили на вечеринки, белхи. Мы были неразлучны, как братья. В Казахстане оказались в одном поселке. И по возвращении поселились рядом, – старик задумался и грустно добавил: – Всю жизнь были рядом. Теперь я остался один. Видно, и мой черед недалек.

– А где его ранили?

– Ранили? – изумленно переспросил Ясо. – Не был он никогда ранен! Да и где его могли ранить?! На войне он не был. Ходил несколько раз в военкомат, да не взяли его. Не был он никогда ранен, – уверенно повторил он.

– Я почему спрашиваю-то, – понизил голос до шепота Зубайр, – Азим доводится мне, как ты знаешь, дальним родственником, и я тоже никогда не слышал о его ранении. Но я омывал его тело и видел шрам – след от пулевого ранения, как видно, сквозного. Пуля прошла всего в трех пальцах от сердца, – он недоуменно пожал плечами.

– Шрам?! Не может быть! – Ясо выпрямился.

Помолчал минуту и добавил:

– Вообще-то, кажется, была какая-то история еще до его свадьбы… В лесу, по-моему, он напоролся на бандитов… – голос его звучал неуверенно. – Нет, это я путаю. То был кто-то другой, а не Азим...

Подумав еще немного, он сокрушенно покачал головой:

– Э-эх, память! Словно сито, ничего уже не удерживает.

В это время во двор вошла для выражения соболезнований новая группа людей, и все воздели руки. Ясо шептал слова молитвы, однако мысли его были далеко, в поисках ответа на этот озадачивший его вопрос.

 

 

Бездна

Рассказ

 

 

Хамид поужинал яичницей с сыром, не спеша выпил чашку кофе и, вымыв посуду, вышел на балкон. Вытащив из кармана пачку «Честерфилда», закурил и с наслаждением затянулся. К вечеру посвежело. Город перемигивался со звездами светом тысяч огней. В сумерках слышались голоса детворы, шум редких машин. Какая-то женщина звала домой сына.

С раннего утра день выдался хлопотливый. Утром Хамида разбудил настойчивый стук в дверь. Одевшись и открыв дверь, он увидел помятого, с покрасневшими – судя по всему, от бессонной, за обильными возлияниями проведенной ночи – глазами субъекта, который удивленно уставился на него и, казалось, потерял дар речи. Последовала короткая немая сцена. Затем незнакомец икнул, дернувшись всем телом, и произнес сиплым голосом:

– Позови Аслана!

– Вы, видимо, ошиблись дверью. Здесь нет никакого Аслана, – пробурчал Хамид, недовольный тем, что его разбудили.

– Нет Аслана?

– Нет, он здесь не живет, – попытался закрыть дверь Хамид.

– А где же он живет? – изумился тип. Он крепко держал дверную ручку, и Хамиду стало ясно, что так просто от него не отделаться. Битых полчаса он разъяснял раннему визитеру, что его знакомый здесь не живет и что он знать не знает никакого Аслана. Еще полчаса ушли на то, чтобы убедить его, что Хамид на него не в обиде, случается, мол, и тому прочее. Спровадив, наконец, «гостя», он прошел в комнату и посмотрел на часы. Восьмой час. Поняв, что уснуть уже не удастся, он умылся и позавтракал.

К полудню он ждал свою семью: жену с двумя детьми, которая дня три назад поехала погостить к своим, в горное село. Из их села в город шел единственный рейсовый автобус, и прибывал он на вокзал в двенадцать с минутами. Во втором часу стало ясно, что жена сегодня не приедет.

Кляня в душе супругу и всех ее родных, он отправился на базар за продуктами. Вернувшись с покупками и поставив сумки на кухне, он отправился в ванную и открыл кран, чтобы наполнить ванну. Из крана донеслось шипение – вода не шла. Чтобы заглушить закипавшее раздражение, Хамид неторопливо выпил на кухне чашку чая и спустился во двор с ведрами. Неподалеку, за торцом здания, была водопроводная колонка, вода из-за нехватки давления часто не поднималась на верхние этажи. Только Хамид наполнил до половины ванну и поставил на газовую плиту два ведра воды, чтобы затем долить, как из крана пошла вода. Приняв ванну, он убил остаток дня за телевизором. Затем приготовил нехитрый ужин, поел и теперь курил на балконе, вяло размышляя, почему сегодня не приехала жена. Наверняка, мать ее симулировала какую-то очередную болезнь, чтобы лишние сутки удержать возле себя дочурку. И, можно сказать это с большой уверенностью, сидят сейчас обе, перебирают его по косточкам, обсуждая его недостатки, мнимые и настоящие: и «выбиться в люди» не сумел, и не хозяин он, и работа никудышная… Мысли плавно перетекли к его работе. Работал он водителем городского автобуса. Завтра как раз его смена. Хамид щелчком отбросил окурок, который, упав на асфальт, выстрелил в ночь снопом искр. Он прошел в гостиную и, чуть постояв в нерешительности, взял из шифоньера полупустую бутылку коньяка. Принес из кухни рюмку и блюдце с тонко нарезанным лимоном. Наполнив коньяком рюмку и сев в кресло, стал рассматривать на свет золотистую жидкость. Он довольно долго сидел так, потом сделал несколько маленьких глотков. Хамид не был любителем выпить. Эта бутылка стояла еще с новогодних праздников, ее принес сосед по лестничной площадке. Они тогда посидели за праздничным столом, выпили немного, а затем, когда сосед ушел, Хамид убрал бутылку в шифоньер и до сегодняшнего вечера не вспоминал о ней.

Поставив на журнальный столик рюмку, Хамид включил телевизор. На первом была реклама, и он переключил на местный канал. Замелькали кадры, запечатлевшие картину дорожно-транспортного происшествия: покореженная белая «Волга», осколки стекла, пятна крови на асфальте, в некотором отдалении стояли две бронемашины. Видимо, шел выпуск местных новостей. Репортаж сопровождал женский голос: «… По дороге в больницу водитель скончался от полученных травм, не приходя в сознание. Нужно отметить, что наезды БТРов на легковые машины в Грозном, в результате которых зачастую гибнут гражданские люди, в последнее время становятся систематическими. В то же время водители БТРов федеральных войск, как правило, отделываются незначительными дисциплинарными взысканиями…». Объектив телекамеры плавно перемещался вперед, фиксируя повреждения машины. Хамид сидел в кресле, удобно откинувшись, барабаня пальцами по подлокотникам. И вдруг он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, сердце на несколько мгновений остановилось и с удвоенной силой бешено заколотилось в груди: он узнал «Волгу». Сомнений не было. Это был номер автомобиля его брата, Халида. Как она сказала? «По дороге в больницу… водитель… скончался…» Хамид вцепился пальцами в подлокотники кресла и часто задышал. ДТП, видимо, произошло вечером, снимали его уже в свете угасающего дня. Где же это случилось? Нужно было включать телевизор пораньше. Хамид вскочил. Надо что-то предпринять! Что? Телефона у брата с матерью не было. Позвонить на телевидение? Он не знает номера. Хамид зашагал по комнате из угла в угол. Не сидеть же дома в такую минуту! Может, попробовать взять такси и поехать в село? Он посмотрел на часы. Без пятнадцати одиннадцать. Нет, отпадает. Не получится. Никто не рискнет поехать в такой час: блокпосты. Выходит, нужно дождаться утра.

Некоторое время Хамид еще сидел у экрана, надеясь, что репортаж повторят. Когда дикторы попрощались, он стал переключать на другие каналы, чтобы послушать новости центрального канала. Но скоро выключил телевизор: вряд ли федеральные каналы обратят внимание на такой «пустяк». Вот если бы подобный случай произошел в каком-нибудь другом регионе России…

Хамид потер пальцами виски. Где же это произошло? Впрочем, какая теперь разница? Завтра с утра он поедет в село. Он позвонил сменщику и, объяснив ситуацию, попросил его завтра выйти на работу. Взрыв первого потрясения постепенно сменился противной слабостью во всем теле. Значит, погиб брат… Хамид незаметно для себя повторял вслух эти слова вновь и вновь, но все еще не мог прочувствовать до конца значения случившегося. Он попытался представить себе картину происшествия – и не смог. Возможно (Хамиду хотелось верить в это), смерть Халида была не такой уж ужасной. Как она сказала? «Не приходя в сознание…». Наверное, он толком ничего не успел и понять.

Каково сегодня матери со снохой, на которых обрушилось это горе! Вероятно, им уже сообщили о случившемся. Хамид вновь встал, вышел на балкон и закурил. Но, не докурив и до половины, отбросил сигарету и вернулся в гостиную. Взгляд его упал на бутылку. Он взял ее и поставил в шифоньер, на свое прежнее место. Затем вылил в раковину на кухне остатки жидкости из рюмки и прополоскал ее. Пройдя в гостиную,  выключил свет и прилег на диван, не раздеваясь. Мысли несколько прояснились.

Погиб единственный братец, погиб… Интересно, сноха останется или вернется к родителям? Конечно, вернется, у них и детей-то не было. К счастью… Что же, он теперь вернется в село, к матери. Хамид повернулся на левый бок и, кашлянув, вновь отдался во власть мыслей, пытаясь предугадать, как повернется его жизнь.

Отец их разводил пчел, и Хамид, с детства проводивший все свое свободное от школы время с ним, у ульев, перенял от него любовь и уважение к этим крохотным трудягам. Халида же с юных лет тянуло на улицу, к сверстникам. После смерти отца пасека осталась на попечении Хамида. Первое время он подумывал поставить дело на широкую ногу, прикупить ящики, увеличить количество семей. Нужен был помощник. Но надежды на брата не оправдались. Халида с детства приучили жить на готовом, и менять своих привычек тот не собирался. Да и родители с детства ему во всем потакали. Как же, младшенький! В конце концов Хамид махнул на него рукой. Для ухода за пчелами нужен человек, не только знающий свое дело, но и любящий его. Иначе толку не будет. Эти маленькие создания способны как реагировать на посторонние запахи (их, в частности, раздражал запах сигаретного дыма или одеколона), так и чувствовать настроение человека. Какой пчеловод получился бы из мрачного, вечно чем-то недовольного Халида?! Он был горазд только на то, чтобы выклянчивать деньги у матери или брата, до полуночи – а порой и на несколько дней – пропадать где-то со своими дружками. Хамид полностью отдался любимому делу, которое, помимо материальной выгоды, приносило ему умиротворение и духовное удовлетворение.

Скопив денег, Хамид женился и начал строить дом на участке, выделенном сельсоветом еще при жизни отца. Уже были возведены стены, когда Халид заявил, что женится. Хамид попробовал намекнуть, что можно бы подождать до конца строительства дома, а то им здесь будет тесновато, но брат оставил все его слова без внимания, и скоро в их дворе сыграли свадьбу. Хамид с женой перебрался к матери, в небольшую двухкомнатную времянку. Очень скоро в их доме начались ссоры, склоки. В жены брат взял бойкую, желчную вдову на пару лет старше себя, видевшую в членах своей новой семьи врагов. Особо же она возненавидела жену Хамида, которую подозревала в стремлении выжить ее, чтобы оставаться полновластной хозяйкой. Она наушничала мужу по всякому поводу и без повода, а тот верил каждому ее слову.

Мать, после нескольких безуспешных попыток помирить невесток, перестала вмешиваться в их ссоры, боясь внести в семью окончательный разлад. Хамид старался закончить строительство нового дома как можно скорее, но тут началась новая война. Недостроенный дом был полностью разрушен. И как только боевые действия несколько поутихли, Хамид переехал в Грозный, на съемную квартиру, и устроился на работу водителем автобуса. И вот теперь новый поворот в его жизни. Он переберется в село, вернется к своему любимому занятию, купив ульи. Получит компенсацию за свой разрушенный дом… Недостроенный он был, правда… Потом продаст его, зачем ему два дома? Получит страховку за машину… – теперь, наконец, он может подумать о себе. Вся его жизнь прошла, можно сказать, в попытках угодить брату. Именно в попытках, да разве ему возможно было угодить? Как же, он ведь был пупом земли! С самого детства Хамид только и слышал от родителей: «Хамид, уступи брату, он ведь младше тебя!», «Хамид, не обижай брата!», «Хамид, не кричи на него… не спорь… отдай… уступи… уступи!..» Халид же легко усвоил роль «младшенького» и, стоило ему что-то не поделить с братом, сразу же начинал хныкать, капризно выпятив губы и косясь в сторону матери.

Мысли были не из тех, что произнесешь вслух, даже наедине с собой, настолько мелочны, постыдны они были. Но Хамид сейчас не в силах был заставить себя остановиться. Чувство горя, охватившее его в первые минуты, постепенно меркло.

Он чувствовал, что летит в бездну, но желания остановить это падение у него не возникало. Слишком много крови брат ему попортил. Любая игрушка Хамида, обновка по первому признаку недовольства на лице брата переходила к нему. А случай с лагерем? Хамид тогда на летних каникулах целый месяц вкалывал, работал в овощеводческой бригаде, полол грядки под иссушающим солнцем. Правление колхоза выбило ему путевку в «Артек» – случай редкий даже в районном масштабе. Так брат тогда, устроив сцену, упросил мать послать вместо Хамида его. Мать поговорила в конторе кое с кем, Хамиду пришлось сказаться больным, и в Крым поехал счастливый Халид. Детские обиды, возможно, скоро забылись бы, но, повзрослев, Халид нисколько не изменился. Сколько его долгов за последние годы он оплатил! Вот, две недели назад, Хамид ездил в село, провел там два дня. Всего два дня! Так за эти два дня к нему пришли трое его односельчан с требованием вернуть деньги, занятые Халидом. Конечно, ему пришлось расплатиться с ними. И машина эта была его, он купил ее год назад на деньги, вырученные от продажи ульев. Но постепенно она перешла к Халиду. Сначала он брал ее на день-два, затем перешла к нему насовсем. Мол, ему часто приходится возить мать по больницам либо по родственникам, в гости. Можно поспорить на что угодно, что гораздо чаще он раскатывает… раскатывал на ней со своей разлюбезной… Жаль, на этот раз ее не было с ним… Ремонтировалась машина, впрочем, всегда за счет Хамида…

…Сколько, интересно, удастся выручить за разрушенный дом? Участки нынче дорогие. Нужно заранее обговорить, что компенсацию за него получит он, Хамид. Не зарегистрировал ли, кстати, брат со своей женой брак?..

 

Проснулся Хамид довольно поздно и сразу же собрался в дорогу. Оставив жене записку и закрыв дверь, он вышел во двор. День обещал быть ясным, на небе таяли редкие облака. Не обращая внимания на притормозившие у подъезда зеленые «Жигули», Хамид зашагал в сторону остановки. Дверца машины тем временем открылась, и кто-то окликнул его:

– Хамид!

Хамид обернулся и замер в оцепенении: у машины стоял и со слабой улыбкой смотрел его брат, Халид!

– Хорошо, что я застал тебя. Старый Абраил, наш двоюродный дядя, скончался. Мать послала меня за тобой.

Хамид медленно подошел к нему:

– Как… ты… а… А где «Волга»? – наконец вернулся к нему дар речи.

– Да я поменял ее три дня назад. Бензина слишком много жрала.

Хамид некоторое время молча смотрел на него, затем, рывком притянув к себе, обнял.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.