http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


САДЫ МАСИРАТ Печать Email

Амир Макоев

Повесть

Придуманное когда-то ради забавы, со временем это занятие стало спасительным для нее убежищем. Масират не держала в себе отзвуков болезненных разговоров, – спрятав их содержание в воображаемый мешочек, она мысленно обрушивала на него чугунный сейф, и там, в одной из пустующих комнат для гостей, куда переносила действо, они теряли силу. Обращенные к ней неприятные слова она как бы укладывала в железный сундучок и бросала в реку, что протекала за лесистым холмом. И отчетливо себе представляла, как слова эти, впитав холодную горную воду с примесями ила и песка, тяжелели и беспомощно тонули. Или как сейчас: все, что говорилось присутствующими в комнате: родителями мужа, старшим братом свекра и его женой – тут же оказывалось в утробе мыльно-сверкающих шарообразных пузырей, незримо летающих по комнате. Уплывая через открытое окно в сад, эти наполненные словами пузыри вспыхивали и мгновенно сгорали на горячем июльском воздухе.

Какому-нибудь наблюдательному собеседнику Масират могла бы даже указать на своеобразный дымок, образующийся от этих вспышек. Пояснила бы, что отдельные слова при сгорании дают присущий только им, цвет, а если они составляют фразу да еще имеют определенную эмоциональную окраску, то образуются неожиданные цвета. Если: «Послушай, доченька», или «Ты должна нас понять», или «У тебя тоже будет счастье» – оставляли после себя бежевое, лазурное или матово-серебристое облачко, то «А ведь пять годов уже», или «Знай: всякий мужчина желает иметь полноценную семью», или «Ничего тут не поделаешь, раз такое у тебя на роду написано», – темно-бурое, бледно-зеленое, красно-коричневое.

Вот над головами образовался еще один воображаемый шар, и он наполнился «Давно уже сорок дней справили твоей матери, дом ваш стоит пустой, ты не думай о нас плохо, мы помогать тебе будем» – и понесся он прямо на Масират. Зеркальные стенки его чисты, и она удивленно смотрит на свое отражение: ведь она же молода и по-настоящему красива. Подруги говорят: ее глаза как будто заранее тебя ждут и любят, в них утопаешь зачарованная, коса длинная, черты лица такие, что даже редкая женщина не придет в восхищение, а ее голос предназначен произносить только слова любви – и она об этом знает.

Но тогда отчего природа не дала ей главного? Не дала именно ей, кто на всем свете, быть может, больше других женщин этого желала? И почему этот шар застыл перед нею? Улетай прочь, унеси ее боль далеко-далеко отсюда, чтобы не помнить о ней. И разве могут ее счастью помешать темные сельские люди, его родня? Кто может знать о том времени, когда чрево ее наполнится желанным плодом? Не им решать ее судьбу.

Но тот, кто мог и должен был решать ее судьбу, сейчас невозмутимо возится у машины за окном, хотя еще вчера говорил, что с утра поедет в районный центр по срочным делам. Присмотреться – его движения не имеют какого-либо смысла. Он без всякой надобности снимает и ставит обратно свечные колпачки, а то возьмет ключ и выкрутит одну из них, посмотрит грустно вдаль поверх деревьев и снова вкрутит,  даже не сняв со свечи легкого нагара. И непонятно, для чего он теперь принялся за фары, к тому же, неудачно поддев отверткой одну из крепительных металлических клипс, стекло  треснуло – и это при его-то всегдашней осторожности во всем.  Нет, должно быть, и у него сейчас на душе неспокойно. Его для того и удержали дома, чтобы предупредить возможные осложнения по ее вине. Нет, ничего этого не будет. Пусть не думают. Разве они ее не знают. Стало быть, между родственниками все решено. Как поступить с Масират принято общим мнением, а он всего лишь ожидает объявления о благополучном исходе переговоров, сам-то он определился.

А ведь еще только ночью они мирно лежали вместе, и перед сном Масират узнавала и ловила этот ароматный запах мужниного тела, какого, вероятно, нет ни у одного мужчины. Он лежал совершенно отстраненный, думая о своем, – понятно, много проблем на новой работе, – и ни слова об ожидающем Масират разговоре с его родителями. Чему удивляться – не любит он объяснений: за все пять лет им не было произнесено ни одного упрека, даже ни одного сколько-нибудь серьезного обсуждения между ними не случилось. Считалось, люди они умные, все понимают и без слов. Хотя, надо признать, был он всегда трусоват, предпочитал прятаться от проблемы, лишь бы не оставаться с нею наедине – а там время решит, как нужно. Вот и сейчас с Масират объясняются его родственники.

Сам он тихий, по-своему милый муж и послушный родителям сын. Семья у них как семья – старший сын и дочь. Но вот дочь, та совсем другая: бойкая и веселая, открытая, искренняя, могла быть ей лучшей подругой. Но скоро она вышла замуж за военного, и уехали они в северные края служить родине и родили там двух девочек. За все годы пребывания Масират в их семье та приезжала только раз, но успели подружиться с нею и полюбить друг друга. Она не позволила бы своим родственникам так унизительно избавляться от Масират. Этот же не нашел в себе мужества даже поговорить с нею.

После «Невесту мы уже подыскали и согласие получили» Масират больше не слышала их голосов. Как вынести это унижение? Где взять силы подняться прямо сейчас и уйти? Как пережить ближайшие часы, чтобы не сойти с ума? И тут она отчетливо увидела комнату, наполненную теми шарообразными пузырями, внутри которых томились ожившие слова, они походили на бесформенные, меняющие свои очертания тельца с изможденными человеческими лицами и просили о помощи. В тщетной попытке разорвать упруго-тягучие стенки и вырваться наружу они растекались по ней вязким кроваво-красным месивом. И в ту же минуту она почувствовала резкий тошнотворный запах из дальней гостевой комнаты, где под громадным чугунным сейфом, впрочем, которого там никогда не было, начали смердеть упрятанные там разговоры из неприятных слов. И отчего-то вдруг подумала о реке, протекающей за холмом, что и она высохла до узенькой хилой речушки, а  русло ее успели обжить камыши да лягушки.

Масират не могла бы в точности сказать, на самом ли деле слышала эти слова или же в бредовом забытьи мозг ее продолжил предыдущий разговор: «Материну корову Муру заберешь, кормов дадим, невесту уже подыскали, да ты ее, наверное, знаешь, сегодня скот не выгоняем, на все село ни одного пастуха не найти – все умные стали, может быть, рада будешь за мужа, вы учились вместе и привыкли друг к другу, а это пройдет, отрубей, и на свадьбу приходи обязательно, сена завезем, как же ему и нам без детей, кукурузы дробленной, согласие она дала, и родители хорошие, не оставаться же сыну единственному без счастья, кур, постель, подушки само собой и мебель, какую захочешь, уток, гусей, индюшек на вывод дадим, видно, Всевышнему так  было угодно,  одну без пригляда и в обиде не оставим, мы люди не такие…»

Через какое-то время перед нею открылась та же комната. На столе графин с водой, мокрое полотенце, картонная коробка из-под обуви с лекарствами, а в комнате, несмотря на открытое окно, удушливый старческий запах. Отец мужа, красный толстенький мужичок, его жена, в точности, как их пузатый зеленый чайник в белый горошек и еще два угрюмых силуэта тесным полукругом застыли над нею, и умоляющему взгляду Масират некуда оттуда выбраться. Слабость в теле до того немыслимая, что нет уверенности, сможет ли вообще подняться, даже пошевелиться. И все же отыскивается окно – оно почему-то оказалось с другой стороны – за ней стояла машина, но ни машины, ни мужа нет. Перехватив ее взгляд, свекор виновато сообщил, что Масират с ним сама говорила и потребовала сейчас же ехать по делам и оставить ее в покое. Пусть она лежит – не двигается, заботливо вступила в разговор зеленый чайник, набирается сил, надо же, какой слабый у нее организм оказался, никогда бы не подумала. Но сын скоро вернется, пусть не подумает чего о нем плохого. Дела сделает и сразу обратно. Стало быть, уехал. Он, конечно, вернется, он же у них во всем правильный. Ах, да, такая же мысль возникла у нее вчера перед сном: лицо у него и даже все тело без единого изъяна – нет ничего такого, что хотелось бы поправить. Правильное изобретение родителей, не приносящее никому ни радости, ни пользы.

Они продолжали еще что-то говорить, но, закрыв глаза, Масират их уже не слышала. Ее теперь беспокоил один важный, по ее мнению, фрагмент только что виденного сна или – не знает, как точно определить, – видения наяву, что ли. Он никак не давался восстановлению. Очень может быть, что он  имел отношение к матери. Хотя нет, этот важный для нее фрагмент  она увидела после, перед самым пробуждением, и был он связан с полетом. Но нет никакой возможности выйти на искомую картину – не за что ухватиться. А плечо? При этом сильно болело левое плечо. Поднимает рукав  кофты и обнаруживает довольно большое фиолетовое пятно. Откуда это? Она не падала, она вообще не вставала с дивана, о подробностях же короткого ее забытья спрашивать присутствующих, разумеется, не станет. Они и без того сейчас на нее смотрят, точно она свалилась с неба. Что это у тебя с плечом, спрашивают они, ты так стонала сейчас? Как хотелось, чтобы они ее ни о чем не спрашивали. Да и что за глупость спрашивать ее о чем-либо в такую минуту. Пошли бы все прочь.  Но почему не открывается тот фрагмент сна, если он связан с плечом? А он связан, в том сомнения никакого. Но нет, не получается. Какого же душевного напряжения требует одно только усилие восстановить увиденную картину, а сил не хватает.

Голоса снова достигают слуха: ты лежи, Масират, лежи, сын-то как  ругался с нами, никогда его таким не видели, никто не понимает горечи родительских страданий, даже дети свои – не так говорили, не так говорили – а как говорить? на вот, попей отвару, а, может, кислого молока хочешь? Она уклоняется от поднесенной ко рту голубой керамической кружки и тихо, но решительно произносит: «Везите к матери. Отвезите, очень вас прошу. Скорей».

Она не захотела дожидаться ни мужа на машине, ни кого бы то ни было, а только твердила и им, и себе: скорее домой, в дом матери, и корову заберу сейчас, раз в поле не выгоняли. Откуда-то нашлись силы подняться, но кружилась голова и трудно было бороться с тошнотой. Кое-как собрались вещи первой необходимости, она положила их не в  большую дорожную сумку, а почему-то кинула все на цветную простыню и завязала узлом, как это делали в прежние времена.

Обеспокоенный и пристыженный, свекор по ее настоянию запрягал коня, обильно потел под жарким солнцем и говорил сам с собою: везти ее в телеге на виду у всего села да еще с коровой – что скажут люди? Рта им не закроешь, и пойдет молва – страшнее  не придумаешь, каждому не объяснишь своей душевной боли, а им бы только посудачить да посмеяться,  неприятности у других только радуют сельчан.

Он сердито бросил в телегу по мешку комбикормов, кукурузного зерна, отрубей, а также стопку свежескошенной травы. Скотину кормить надо, она думает одна управиться – учительница родного языка! Но сейчас ей перечить он не решался. В нем боролись два смешанных чувства: дело, которого они с женой боялись больше всего, благополучно решилось, сын свободен и нет препятствий для новой жизни, но после разговора остался такой отравляющей горечи осадок, что лучше бы и вовсе его не было – разбирались бы сами, без них.

Под слезы и глухие причитания свекрови, которых никто не слушал, они выехали со двора. Масират не села рядом со свекром на скамью, а выбрала, как он считал, враждебное по отношению к нему место в хвосте телеги, свесив при этом сиротливо ноги, точно обездоленная путница, приютившаяся по дороге. А главное, она демонстративно держала большой узел с вещами на коленях, склонившись над ним с такой печалью во всем облике, что не прочитать по ней случившегося было невозможно. В довершение же всего – они вели на привязи  корову Муру, которая, точно ему назло, ранее невиданной за нею резвостью выражала в некотором роде подъем своих животных сил и какую-то непонятную ему коровью радость.

Дом матери находился на другом конце села. По тихой улочке, что проходит вдоль маслобойного завода, свекор выехал на окраину села, чтобы по ней добраться до места – все ж меньше людей. После дождя, бывшего здесь дня три назад, глина на солнце высохла, окаменела и дорога сделалась сухой, жесткой и кочковатой. Горячий воздух был напитан ароматами цветущих деревьев и набирающихся соками плодов,  скошенной утром травы, закинутой на крыши сараев для сушки. К ним время от времени примешивались привычные запахи навозных куч, плывущие из загонов для скота. Улицы были пустынны, лишь кое-где на лавочках встречались сельчане: кто присматривал за гусятами или индюшатами, кто нянчил беспокойного внука, кто вязал, а кто просто сидел, провожая редких прохожих бессмысленным взглядом, тяжело и лениво приветствуя их вставанием.

Масират думала, что утром в ней произошла перемена, которую до конца еще не осознала, но одно в ней определилось отчетливо – ей стало все равно. То ли и в самом деле внезапная боль сделала ее бесчувственной ко всему, то ли физическая слабость способствовала временному душевному онемению, но в ней сейчас не было ни агонии сменяющих друг друга неприятных образов, ни бесконечного повторения ранящих душу фраз. Да, ей безразличны сейчас все люди: знакомые, родственники, сельчане со своими житейскими проблемами, их мнения и разговоры по поводу нее, и даже весь мир.

Равнодушие и пустота ее не пугают, кажется, так и могла бы сейчас пройти по селу голой – и ей было бы все равно, что скажут люди. Утешает возникший вдруг интерес к вновь обретенному состоянию, которое допускает столь дикое проявление своего протеста, как пройтись по селу в таком виде. И что больше всего ее удивляло: она  спокойно обдумывала такую возможность, не считая при этом себя сумасшедшей. Хотя какой сумасшедший, подумала она,  себя таковым считает.

Сейчас Масират смотрела на старый дом по-иному, хотя и бывала здесь после смерти матери каждую неделю – к ней вернулись ощущения детства. Прежде она садилась в саду под грушевым деревом, стоящем в одиночестве вдали от ровных яблоневых рядов прямо на входе. И тут же сад оживал присутствием отца. Только теперь Масират стала понимать, как он был красив – смуглый, жилистый, он явно выделялся среди мужчин их села. Всегда веселый и шутливый, он имел привычку в поучение детям пояснять свои действия – будь то разведение химикатов для опрыскивания или способ собирания и хранения плодов. Смотрите, мол, учитесь, это надо знать всем: сад, пусть не очень богатый, но кормит нас. И странно было наблюдать за ним, когда он оставался один, – отец продолжал говорить сам с собой, точно читал монолог из какой-нибудь пьесы. Появлялась мать – неизменный объект его шуток – и между ними по всякому поводу происходило безобидное сражение, основанное на  шутках и остротах, где каждый по-доброму выставлял слабости другого с самой что ни на есть комической стороны. Матери это скоро надоедало, и она покидала сад – своих дел по хозяйству полно. Отец торжествовал победу,  и не беда, что он теперь оставался один – две маленькие дочери в помощницы не годились, скорее, мешали, – побеждать всегда было для него по-ребячески важно. Если отцы семейств предпочитали избавляться от общества жен и детей, чтобы провести время в компании своих приятелей, то их отец был человек иного рода – он всюду водил с собой своих дочерей поочередно. Это и дни рождения у родни, и сбор на работе по случаю очередного праздника, и концерт в связи с приездом столичных артистов. Или просто поход на природу с шашлыками и всякого рода вкусностями. Старшей сестре чаще выпада такая радость, и только потому, что была старше и доставляла отцу хлопот меньше, чем Масират.

Вот и случилось это в один из летних жарких дней на озере. То было местом встречи его друзей и сослуживцев, где они собирались за картами, шахматами и выпивкой. Возможно, еще сидя за импровизированным столом и слушая бессмысленно длинный тост захмелевшего приятеля или находясь в пылу игрового азарта – неизвестно, чем именно он был тогда занят, он никогда больше не произнесет ни одного слова по этому поводу, – отец что-то почувствовал. Как говорили свидетели, он  внезапно встал и спешно направился к озеру. Поднявшись на дамбу, он увидел идущего ему навстречу сторожа правительственной дачи, расположенной у озера. В руках тот держал бездыханное тело его дочери и плакал, не в силах остановиться: что же ты, сукин сын, не смотришь за своим дитя, я ничего не мог уже сделать, ничего, пока бежал... А внизу, у кромки воды, оцепенев, стояла ватага ребятишек, вовремя не заметивших  исчезновения девятилетней девочки. Отец не скажет больше ни слова, во всяком случае, Масират ничего от него уже не услышит, точнее, не вспомнит, чтобы слышала его голос. Он умрет через шесть месяцев после этого случая, умрет, как будет потом сказано множество раз, просто потому, что хотел умереть, отказавшись от пищи, от лечения, от жизни.

Эта история жила в памяти все годы, но именно сейчас, в минуту, когда вернулась домой навсегда, она вспомнилась ей с пронизывающей болью. Ей стало тяжело оставаться на ногах, уйдя в дом, она закрылась на ключ и прилегла на материнской кровати.

Свекор разгрузил телегу, повозился с коровой, устраивая ее на старом месте, привезенную траву закинул в кормушку, насыпал в таз сухого корма, поставил рядом ведро воды и вернулся во двор. Он дернул ручку входной двери дома, посмотрел в летней кухне, затем в котельной – Масират нигде не было. С мыслью «видно, к соседям пошла» он сел на ступеньках крыльца, закурил. Затягиваясь горьким дымом пролежавших на солнце сигарет (оставил с утра на подоконнике – изжарились), он только сейчас осознал преступную несогласованность сегодняшнего их разговора с Масират. Уж о чем, о чем, но почему было нужно упоминать об очередной их невестке, каково слышать такое живому человеку, все она, жена глупая, стыд-то какой.

Сказать бы сейчас доброе слово Масират, ведь все годы иначе, как только доченькой, ее не называл, родною стала. А разве им легко было на это решиться? В беде своей, конечно, вины самой Масират нет. Да и претензий по дому, можно сказать, ни разу к ней не было, чистая и правильная, одним словом – учительница. Странной только иногда бывала. Много мечтаний в голове ее возникало, а семья и хозяйство требуют всего тебя. Школа, тетради, книги, книги – а что книги? Баловство одно и отвлекает от жизни. Может, через это и не дал Аллах детей. А ведь говорил сыну: вдовьих дочерей и не думай брать в жены. Хотя Масират женщина хоть куда оказалась, воспитание и смирение – все при ней. Но не одно, так другое, прости Аллах. Да и, сказать по правде, всех богатств у них – одна корова. Разве такую невесту они желали? Дочь главы администрации, дочь районного начальника милиции, наконец, дочь его приятеля, ферму огромную имеет – все выдали бы своих дочерей за его сына, да сын в этом деле непутевый оказался. Что об этом теперь… Он выглянул на улицу, вернулся во двор, снова дернул ручку двери – заперта. Постучал. И только тогда заметил, что под дверью стоят ее туфли. Он грустно вздохнул: и в самом деле, с чего ей теперь с ними церемониться, ее понять можно. С намерением завтра ее навестить он уехал.

Дом со временем как будто стал похож на мать. Выражение двух окон, смотрящих на улицу, шероховатый, с облупившейся голубой краской фронтон, низкое крыльцо, убранство внутри – все как будто овеяно запахом, обаянием и теплом матери. Дом был всегда тих, уютен, располагал к покою, кажется, он всегда с тобой соглашается во всем. Вот и сейчас он не открыл ставен, не зажег свет, а сразу уложил Масират в материнскую кровать, окутал прохладой после июльского зноя: ложись, дитя мое, отдохни, и знай, что тебя здесь любят, здесь ты всегда права, и только здесь могут быть счастье и покой.

И совсем ее не удивило появление матери у изголовья, она прикоснулась к лицу Масират теплой шершавой рукой, пахнущей ароматным тестом. Она стала рассказывать о своей тете – Масират видела эту пожилую женщину когда-то в детстве, – о ее  семье, непослушных детях, разъехавшихся по разным городам, еще о том, что Масират внешне очень похожа на эту самую тетю. Рассказ матери не имел ни стройного развития, ни смысла, и она не могла понять, для чего ей история семьи какой-то  родственницы, которую она видела всего лишь раз в жизни. Но потом появилась сама тетя с тарелкой пшенного супа – да, да, она ела именно пшенный суп  со сметаной, когда Масират ее видела в  детстве. И очень хорошо запомнила, когда суп вытекал из угла ее беззубого рта, и после каждой ложки (она была деревянной, не в меру глубокой, и в самом деле весьма неудобной для еды) она утиралась оранжевым махровым полотенцем. Скажи ей, говорила она матери, скажи ей найти это место в себе, у каждого оно свое – единственное, там сходится вся жизнь…

Но дальше различить слова было трудно, голоса матери и ее тети сливались в один невнятный протяжный звук, и смысла произносимых фраз было уже не понять. Тетя снова поднесла ко рту расписную деревянную ложку и снова на подбородке заблестели от незримого света следы пшенного супа. На минуту стала понятна речь матери: да, доченька, все именно так, оттуда рукою можно достать то, чего желает сердце, там все сходится и все расходится, принеси в жертву Муру и встань на дорогу. Далее ряд фраз, как то: «пой сердцем навстречу», «станет ясно», «сесть и принять», «острым лихим ножом», которые при попытке поставить их в любом порядке образовывали сущую бессмыслицу. И это стало  раздражать.

Из кухни донесся запах разогретого до шипения подсолнечного масла, и мать спешно встала: пойду, брошу в масло сдобные лепешки, какие ты любишь. Да, продолжила тетя, оставшись с Масират наедине, тогда твои половинки не останутся в разладе, они сольются в тебе, я сколько раз своим пыталась это донести – все зря.

От невозможности понять их слова Масират становилось неуютно и нестерпимо душно. Из другой комнаты было слышно, как мать переворачивает лепешки, вынимает их, бросает следующие, но ей почему-то не приносит и сама к ней не возвращается. Между тем очень хотелось есть, но ни позвать, ни пойти к матери почему-то не получалось.

Вдруг комнату осветил яркий свет, и на ее левое плечо сел странный мальчик. Так вот же он, тот искомый фрагмент утренних видений. Мальчик был похож на серое облачко с четкими темными отметинами волос, глаз, бровей, овалов ноздрей и рта. В его вьющихся волосах чуть выше лба сияла белая отметина размером с его кулачок. С виду кажущееся невесомым, его бесплотное тело опустилось и придавило плечо Масират с такой силой, что железная кровать отозвалась резким скрипом. Дыхание передавило так, что казалось, вот-вот она лишится рассудка, а мальчик радовался ей, и чудилось, вся радость мира светилась в его глазах.

Через мгновение он взлетел к потолку и стал кружить вокруг люстры, удивленно рассматривая плафоны в форме лотоса. Затем оказался у стены с фотографиями, отчего-то засмеялся, издал невнятные звуки, похожие на попытку произнести человеческие слова, и снова сел Масират на плечо, с  восторгом глядя на нее. И тогда  она вскрикнула от ощущения боли и счастья одновременно…

Нажан, соседка и подруга Масират, стояла над ней и поглаживала ее лицо ладонью, пахнущая ароматным тестом. Что ж она заперлась, ей пришлось возвращаться домой за ключом, поди, лепешки уже остыли. Когда они подъехали к дому, она как раз жарила их – Мася, думаю, голодная приехала. Знаешь, она испугалась, когда застала дверь на замке – мало ли, что в таком состоянии человеку может прийти в голову. Кстати, пусть не удивляется – она все уже знает. Как же она перепугалась, не помнит даже, как бежала за ключом. А потом видит: Мася ее спит мирным сном и ни о чем не беспокоится. Правильно, так и надо – ну их всех. Она не хотела будить Масират, только погладила ее лицо – она почувствовала ее руки? –  ой, тестом до сих пор пахнут, хотя и помыла тщательно. Сидела потом  в соседней комнате и сон ее охраняла – бедняжка моя. Но как ее напугал этот крик! – подошла и стала успокаивать Масират. Но отчего она так закричала?  Привиделось что-то во сне? Ну и пусть, сами потом пожалеют. Та, которую они выбрали сыну, им еще покажет. Ну, давай, пусть встает и идет к столу, она уверена, Масират с утра ничего не ела – да о чем говорить после таких страстей. Но надо постараться немного поесть, у нее тут и лепешки, и сыр, и сметана, индейка вареная, помидоры, огурцы, а здесь-то, у Масират, пока везде пусто.

Как хорошо, что она здесь: милая подружка, простушка-хохотушка. За неделю, что ее не видела, коротенько постриглась – ей идет. И так отчетливо теперь выражены на лице полные губы, серые глаза, тонкий полукруг бровей. Вернулась с ребенком к родителям, а муж – то ли пьет, то ли просто неисправимо глупый человек. Она утверждает: и то, и другое вместе (ее украли, семья жениха богатая была по сельским меркам, вот и не дали воротиться ни свои, ни его родственники). А дома, конечно,  домашняя еда: всегда мясо, если курица то в сметанном соусе, каждый день пироги да хлеб, пекущиеся на дому, сыры, печеночные колбасы – отец и младший брат всего этого любители, вот и она приобщилась к этим роскошным блюдам заодно с ними. Но те целый день если не на сенокосе, то на мельнице мешки ворочают, то свою ферму под бычков достраивают – то есть всегда при физическом труде, а она что? Школьная медсестра – весь день в кабинете. Перестала следить за собой, округлилась, хотя вернее сказать, стала привлекательно пышной – такие здешним мужчинам нравятся. Но как Масират ей благодарна за внимание к матери – она была всегда рядом и мать могла позвать Нажан по любой своей надобности.

Масират ела медленно, у нее было ощущение, что она успела забыть вкус привычных продуктов и с удивлением заново их  узнавала. Она все боялась, что Нажан – простая душа – начнет обсуждать с нею подробности сегодняшнего события, объясняя каждую из произнесенных между сторонами фраз, в ее, Масират, пользу и оправдание. Разумеется, такою и должна быть подруга – иначе на что она? – но Масират сейчас этого не нужно. Не потому, что подобный разговор заставит пережить все заново или она отказывается от доброго женского участия, а потому, что ей не нужны утешения вообще, ее, как ни странно, случившееся уже не беспокоит.

Но разве может она кому-то рассказать, как на нее подействовали сегодняшние видения, перед которыми меркнут не только ее душевные тревоги и житейские заботы, но и, как ей кажется, земные дела всех людей? Убежденность в чрезвычайности произошедшего заключалась в навязчивом повторении одного и того же сна, чего никогда с нею не происходило. И хотя она не могла объяснить смысла услышанных во сне фраз и значения летающего мальчика с белой отметиной на голове – в важности их появления она не сомневалась.

Нажан завела разговор – видно, посчитала его сейчас кстати – о своей бывшей свекрови и воинственных с нею отношениях. Но не трудно было догадаться, что затем он перейдет на Масират. Ей этого никак не хотелось. Она пожурила подругу за лишние килограммы и спросила: разве Нажан не смотрит на себя в зеркало? Нажан встала и, поглаживая бедра, покрутилась перед зеркалом – ее это, поверь, нисколько не смущает: что делать, не из такой она породы, что Масират. Продолжать разговор не было желания. Но совсем не из-за того, что Нажан, готовая поддержать любой разговор, говорит шумно, много и быстро, не позволяя собеседнику вставить слово, – Масират почувствовала, что съеденная пища вызвала состояние вязкой сонливости и теперь она все равно не выдержала бы продолжительного разговора. Она поблагодарила Нажан и попросила и оставить одну – в тишине и полной темноте она теперь будет спать долго. Хорошо бы еще принести ей воды из колодца в большом деревянном ковше и запереть ее на ключ.

Но сон не шел, обрывки воспоминаний беспорядочной чередой всплывали и проходили в сознании без особого ее внимания. Утреннее событие, несмотря на его назойливые попытки быть рассмотренным и разобранным с большей тщательностью, отодвигалось в сторону без намерения к нему вернуться. Хотелось думать о милых сердцу людях: о прежних друзьях, своих однокурсниках, разъехавшихся по стране устраивать свои судьбы, – где они, что с ними стало, как они теперь выглядят? Или вспоминать о прошлой жизни в их селе, когда все были дружны, ходили друг к другу в гости, родители были молоды, а она с сестрой маленькими. Но в каждое воспоминание неумолимо врезались образы дневного сна, волнуя смутным предчувствием чего-то неприятного. Означают ли они нечто такое, на что нужно обратить особое внимание, или это обыкновенно образы воспаленного мозга, какие видятся всякому в подобном состоянии?

В таких случаях душа в первую очередь устремляется к  родному человеку или к памяти о нем, если нет его в живых. Таким человеком для Масират была мать, и ничего странного нет в том, что именно она привиделась ей в трудную минуту. Раньше в ее снах никто ни на что не указывал, ни к чему не призывал, не произносил провидческих фраз, не было даже намека на какую-нибудь особенность в появлении тех или иных людей. В этих снах возникала лишь характерная часть их быта, сопровождаемая обыденными разговорами. Здесь же, в словах матери и ее тети, вне сомнения, была заключена какая-то загадка. Раскрывать смысл этих слов было не только занимательно, но занятие это странным образом указывало на ее причастность к какому-то таинственному акту, настойчиво совершающемуся по чьей-то воле.

Набожность матери, обретенная ею после ухода старшей дочери и мужа, не оказала на Масират никакого влияния за долгие годы. Робкие ее попытки приобщить дочь к чтению священных книг, напротив, утвердили Масират в бесполезности, даже нелепости такого рода занятия. Не было, да и не могло быть иной реальности, кроме той, в которой пребывает она здесь и сейчас, а вся эта досужая литература есть только хитроумно изложенные  представления людей о неизвестном. Правда, в детстве они с подругами частенько  загадывали желания у вишневого дерева, обращаясь к неведомому божеству. Но ведь это происходило давно и было всего лишь игрою. А теперь, если ей случалось услышать о загадочном явлении, толкуемом окружающими с религиозно-мистической стороны, то она следила за их рассуждениями не иначе как за увлекательным сюжетом какого-нибудь художественного произведения.

Не сказать, что ее мнение теперь переменилось, но сегодня у нее возникла одна занятная мысль, которая чуть было не исчезла. Она взметнулась из глубины сознания  юркой рыбкой и зазывно блеснула серебристой чешуей. Масират вдруг пожелала, чтобы все это сказочно-мистические приукрашивание людьми живой жизни оказалось самой что ни на есть  реальностью. Как было бы это справедливо по отношению к ней, иначе, оставаясь невостребованными, теряли смысл ее очарование, душевная чистота, ум. Как просто, оказалось, сделать такое допущение и принять его всем сердцем, а фраза из сна «пой сердцем навстречу» нашла вдруг свое объяснение. Ведь ее иначе не объяснить, кроме как: сердце твое для принятия истины должно быть открыто и идти к ней ты должна с радостью,  что вполне равнозначно пению сердца.

После такого открытия Масират встала, включила свет и прошлась по комнате, с каждым шагом ощущая усиливающееся напряжение в мышцах, ошибочно принимаемое ею за прилив сил. Она перешла в соседнюю комнату, где на столе оставалась еда, принесенная Нажан. Масират села и с аппетитом принялась есть. В голове пульсировала одна важная мысль: «сесть и принять» – повторила она несколько раз. Где-то она уже слышала эту фразу? Ах, да.

Было это пять лет тому назад, в день их обручения, когда приглашенному на церемонию мулле, уже после завершения положенного ритуала, родители мужа наперебой стали задавать вопросы. А что, спрашивали они, можно ли спиной поворачиваться к Корану – вдруг забудешься да и повернешься, нет ли здесь греха? Или: а можно ли  прервать чтение Священной Книги, если тебя позвал сосед? Или что-то в том же духе. Они находились в соседней комнате, от которой невестку Масират отделяли  шторы. Все это не столь важно, с грустью в голосе отвечал молодой мулла. Главное, это вера в Аллаха, а как поступать в остальном – придет само собой. Да как же уверовать, не унимались новые родственники Масират, ты научи нас, как открыть нам Его, как увидеть и принять? То ли мулла счел неуместным в подобной ситуации читать проповеди, то ли устал от глупых вопросов, но ответ муллы чрезвычайно поразил тогда Масират. Этому, сказал он, научить нельзя, сути Его человеческими словами не объяснишь, пути к Нему не укажешь, Его можно только сесть и принять.

Как же она об этом не вспомнила сразу – так вот что имелось в виду! Должно быть, и другие фразы, услышанные ею во сне, имеют объяснения, надо только доискаться до их смысла. Скажем, фраза «станет ясно» – само по себе не несет никакой законченной мысли, скорее, она часть предложения. Возможно, она означает, что все станет ясно, когда Масират расшифрует другие данные ей знаки. Или вот другая: «острым лихим ножом» – тоже ничего не проясняет, во всяком случае, ей ни о чем не говорит. Нет, так ничего не прояснишь.

Но ведь были и другие, отчетливо услышанные фразы, а то и полные предложения. Тетя говорила о каком-то месте, которое ей необходимо отыскать – в этом месте сойдутся ее половинки. А мать подтвердила ее слова и добавила, что оттуда она дотянется до всего, чего пожелает сердце. Ну, да, это народная поговорка, точнее, доброе пожелание тостующего: живите так, чтобы ваша рука доставала то, чего пожелает сердце. А еще было указано, что в этом месте все сходится и расходится – как понять? Было и прямое указание: «принеси Муру в жертву и встань на дорогу». Может, ей предстоит дорога? Это вполне теперь возможно после сегодняшнего события. А для чего просила мать принести в жертву Муру? Может, имела в виду сделать это на годовщину своей смерти? Нет, на Муру она не могла бы так сказать, вернее, не должна была, матери та была дорога. А может, как раз для того и просила, что скучает по ней – кто поймет сокрытый от нас мир? Поди разберись, если все это принимать всерьез.

Вот именно – если принимать всерьез. И тут Масират решила, что все ее догадки и построения совершенно нелепы, даже смешны. Ну что такое «пой сердцем навстречу»? И что такое ее рассуждения по этому поводу? – глупость и только. А «сесть и принять»? Так она уже звучала в ее жизни из уст муллы и вполне объясняемым образом всплыла в одном из ее снов – ничего удивительного, тем более мистического, в том нет. А все эти сходящиеся дороги, корова Мура, острый лихой нож и тетя с ее пшенным супом – просто блуждания сонного разума, заново перебирающего образы давних лет. И чем она теперь отличается от осмеянных ею приятельниц своих, вполне осознанно и деловито пытавшихся управлять своей судьбой снами и гороскопами?

Но как быть с тем чудесным летающим мальчиком? Боль в плече и оставшийся от него зримый след, его сияющая неземным светом улыбка и, главное, ощущение ее родства с этим маленьким существом – разве не в пользу достоверности происходящего? Почему нельзя допустить, что временные и пространственные границы вселенной сдвинулись, поддавшись влиянию каких-то катаклизмов, и где-то образовалась внеземная щель, через которую стала доступна связь с иными временами и пространствами? И связь эта оказалась возможной и доступной только для тех, кто больше всего в ней нуждается.

Эта мысль принесла успокоение, но без радости открытия, а так – с намерением осмыслить, когда появятся силы. Масират расслабилась – и только тогда почувствовала, в каком напряжении она находилась последние минуты. Она снова легла и быстро уснула.

Рано утром к дому подъехал муж. Он несколько раз не очень убедительно постучал по забору напротив ее окон и звал ее негромко, когда из своего дома вышла Нажан с метлой. Она стала подметать у ворот, нарочно не обращая внимания на нервно прохаживающегося раннего гостя. Здравствуй, Нажан, не очень-то ее подруга торопится открывать ему калитку, поди, еще спит. Как же она откроет – была невозмутимой Нажан, – когда она с утра пораньше уехала в город? – и думает: вот тебе, получай, получай! Да? он не знал, а куда именно она могла поехать в город? Откуда ей знать, поехала и поехала, мало ли какие могут быть у человека дела в городе, хотя – здесь бы паузу подольше удержать – в больницу,  например. Как в больницу, навестить, что ли, кого? Да нет, по собственной надобности, ее чуть удар вчера не хватил, она, Нажан, с трудом привела Масират в себя, может, ее обидел кто – он случайно не знает, кто? Ведь муж все-таки?

Он не стал больше ни о чем допытываться и сразу же уехал. Тут же открылась дверь и появилась на крыльце Масират: зайди ко мне, вот ты, Нажан, умница, – горше всего на свете было бы сейчас с ним объясняться. Да что ж, разве она не понимает, сразу смекнула, что к чему и, по правде сказать, делать ему здесь больше нечего, пусть не упрашивает теперь возвращаться. Да нет, Нажан, не за этим он сюда приезжал – хотел увидеть в ее глазах прощение, для него это важно, она-то его знает. Ой, какие страсти, подробнее бы про это узнать, но поговорить сейчас не получится, отец поручил Нажан съездить в город в ветеринарную аптеку за лекарствами. А после она сразу же к ней придет, и – наговоримся вдоволь.

Выходило, что Масират почти на весь день останется одна. Что ж, первым делом надо навести порядок в доме, хотя порядок здесь хранился идеальный – как перед праздником в ожидании гостей. Только пыль немного протереть и коснуться каждой вещи, чтобы как-то оживить и запечатлеть на них свое присутствие. Время от времени Масират смотрела в тот угол материной комнаты, где накануне видела  свое изображение, и у нее было ощущение, что на нее направлены чьи-то взгляды. Ей чудилось: то  были это мать с отцом, то сестра из далекого детства, то летающий мальчик из сна, причем взгляд его теперь казался ей разумно-внимательным, даже испытующим, то тетя с пшенным супом, неизвестно для чего впутавшаяся в ее сновидения.

Она пыталась представить их как можно ярче и думала-гадала, какою она сама видится им оттуда. Такое с ней происходило впервые – смотреть на себя со стороны, чужими глазами.  Что если Масират каким-то образом остается подсудной им? Что если они наблюдают за ее жизнью, по-своему переживают, но ничем не могут повлиять на ее судьбу? А что если они и в самом деле ведают о каждом ее поступке и каждой ее мысли? Конечно, все они милые и дорогие ее сердцу люди, но как, должно быть, такое наблюдение неприятно. Но что любопытно, все ее мысли о них странным образом связывались с коровой Мурой. Стоило ей о ком-нибудь из них подумать, как тут же ей представлялась она, Мура, стоящая в полутемном хлеву в ожидании какого-то неприятного события, и Масират всякий раз с содроганием ощущала на себе таинственный блеск ее холодных, напряженных зрачков. Где-то отдаленно в ее сознании присутствовала мысль о причастности  Муры к какой-то важной, но недоступной Масират тайне.

Масират показалось, что предположения ее подтвердились, когда она направилась в загон, к Муре. В щели между досками входной двери Масират разглядела только ее белые бока и светящиеся во тьме глаза, обращенные к входу, к звуку ее шагов. К сену она, кажется, и не прикасалась вовсе, алюминиевый таз с вареной смесью кукурузы, отрубей и комбикормов был опрокинут, – а ведь каприза или безалаберности за ней никогда не наблюдалось.

При виде Масират корова вытянула шею навстречу, как бы приветствуя ее, и всем своим видом пытаясь сообщить: «Единственная моя, родная моя!» Масират обняла Муру за шею и долго так стояла, поглаживая ее. Не заболела любимица матери? Умела бы она говорить, ах, как о многом бы  ей поведала. Но для чего мать в том странном сне просила принести Муру в жертву? Никакого объяснения она тому не находила.

Был уже полдень, и до вечера Масират решила убраться в саду. Он обильно зарос жесткой травой и лопухами, перезрелые плоды, упавшие с деревьев, пьяно-сладким ароматом исходили в густых зарослях. Над кустарниками, цветками и листвой по-хозяйски роились злато-медоносные пчелы. Отовсюду, как в чаще лесной, доносились причудливые голоса   невидимых птиц. А вон там, под вишневым деревом, проросшая голенастыми сорняками, до сих пор стоят почерневшие от времени скамейка и круглый столик – место для девичьих таинств и упражнений в волшебстве. Волшебство заключалось в том, что у  подружек был свой ритуал обращения к высшим силам. Следовало приложить правую руку к наросту на дереве в виде бугорка, на котором имелись волнистые желто-коричневые кольца, и, сообщив дереву самую  сокровенную на тот момент свою тайну, взамен попросить об исполнении  желания. И в скором времени оно непременно сбывалось.

Масират долго еще тянуло к магическому дереву. Даже в студенческие годы ни один экзамен или зачет не сдавались без священнодействия у дерева. Но то был уже скромный знак уважения к привычке, вынесенной из детства, которой она дорожила, как старой любимой игрушкой.

Но сейчас вспомнился сон, где тетя упоминала о месте, которое непременно нужно найти Масират. Ведь место то у каждого человека свое, там сходится вся его жизнь, оттуда, как было ей сообщено, можно достать до чего захочешь. Но как вся жизнь может сойтись в одном месте, и до чего, собственно, можно оттуда достать? Не понятно. Нет, конечно же, это не серьезно – все равно, что варить колдовские зелья или гадать на картах. Как посмеялись бы теперь над нею подруги и сослуживцы. Но если допустить – из любопытства, разумеется, и только на минуточку, – что в этом есть некий смысл, а местом таким для Масират является скамеечка под вишневым деревом – что тогда? Ведь именно здесь так много чудесного происходило с нею в ту пору. Именно отсюда девичьи мечтания уносили ее в дали сказочные, в царства волшебные. Тогда, вероятно, ей следует снова встать к дереву, приложить правую руку к наросту с кольцами и ожидать каких-нибудь знаков или какого-то необычного ощущения. Это не трудно сделать, надо только расчистить к нему путь.

И что же? Нет, никаких новых ощущений, никакого особого волнения в ней не наблюдается. Ну, разве что с удовольствием пережила детское мироощущение, насколько это возможно и доступно взрослому человеку. А жаль, образ, привнесенный из сна, и сама возможность существования такого места ей необычайно понравились. Прийти в трудный свой час, – как она, например, – встать на заветное место и увидеть прошлое свое и будущее в единой картине, соединить свои потерянные половинки, залечить израненную душу и ощутить всю полноту жизни во всей ее прелести.

Может, надо, не уставая, искать это место всю жизнь и тогда придет награда за упорство и лишения? А может, знаки эти были даны прежде, только исчезли они, оказавшись невостребованными, неузнанными? А может,  это место следует понимать вовсе не в географическом смысле, а здесь имеется в виду определенная жизненная ситуация, своего рода внезапное совпадение времени действия и условий открытия, когда человек узнает некую главную истину, которою держится земля и род людской?

Мысли у нее смешались, хуже нет, чем оставаться одной с рядом нелепых, и оттого неразрешимых, вопросов. Нет спокойствия на душе, а Нажан, верно, задержится до самого вечера, говорила что-то о родившемся ребенке у двоюродной сестры – надо поздравить, да и выехала она поздно, только в обед.

Может, прогуляться до озера, погладить склонившиеся к воде ивы, посидеть у родника и опустить ноги в холодную речушку, вытекающую из него? Как давно не приходилось беззаботно пройтись по этому краю села, можно сказать, с выпускного школьного вечера... Потом подняться на вершину холма, зайти на кладбище и посидеть у могилы родных. Только надо переодеться в велюровый красный халат, он ей идет больше других и очень нарядно смотрится – в поле непременно кого-нибудь да встретишь.

Через семь дворов кончается их квартал, неподалеку заунывно гудит мельница, и сразу же открывается поле, используемое сельчанами под пастбище. За ним – озеро, неподалеку в овраге – родник, а еще дальше, на холме, кладбище. Далеко вверху, над  лесистыми горами темнеет небо, ветер обнаруживает себя только здесь, на просторе, ударяя в лицо запахами с гречишных, кукурузных и подсолнечниковых полей. Обеспокоено носятся ласточки между коровами, которые, по всей видимости, и сегодня еще не имеют своего пастуха.

Несколько человек, четверо мужчин и три женщины, стоят неподалеку, мирно беседуют и заодно присматривают за своими коровами. Не подойти к ним не представляется возможным, и Масират направляется в их сторону. Оказавшись вблизи, она поняла, что пока шла, разговор был о ней, сельчан выдали любопытные и вместе с тем смущенные взгляды, точно их неожиданно застали за неблаговидным занятием. Что ж, теперь она брошенная жена, не утаишь, все село, поди, знает. Поздоровалась, поговорили о трудности поиска хорошего пастуха, вроде с завтрашнего дня выйдет один человек, он из соседнего села. Так что Масират может выгонять с утра свою Муру. Надо же, и о том, что Муру забрала, тоже знают. Да, тогда, конечно, и она свою корову выгонит. Попрощалась, а вслед ей женщины говорят, ну, прелесть ты, Масират, красавица наша, выглядишь просто великолепно. Спасибо. И, без сомнения, оживленный разговор снова о ней.

Вот и знакомые ивы, здесь, под тем деревом, что одиноко стоит возле шлюза у кромки воды, она встретилась в первый раз наедине со своим будущим мужем. Юная, с робостью и дрожью в теле, точно вышла в сумерках на преступление, она направилась на первое свое свидание, а ее парень, добрый и внимательный, терпеливо ожидал ее здесь. Он был умница, много говорил, и вкрадчивый его голос пьянил ее с каждым разом все сильнее. А он позволил себе только лишь раз дотронуться до ее руки, в момент, когда попросил стать его женой.

Так может, снова спуститься вниз, сесть под ивой и попробовать оживить ощущения ее единственной любви? Пусть нет ее теперь, пусть больше никогда такое не повторится, но сейчас она, если это возможно, хотела бы на миг вернуть те душевные движения, когда любила она и любили ее. Может, здесь и находится то заветное место, ведь много счастливых вечеров она провела именно под этим деревом.

Но снова нет никаких ощущений. Только грусть, уже почерневшая от времени, холодом дохнула из глубины ее. Вдобавок ветер внезапно вскинул ветку прямо к ее лицу, мол, прочь, для тебя здесь ничего уже не осталось, все вами предано, все утрачено, все умерло.

Масират поднялась наверх, не замечая, как почернело небо, не чувствуя вдруг похолодевшего ветра, хватавшего ее за полы халата. И только спускаясь к роднику, она заметила, как вспыхнула под ногами земля, осветив ее до корня трав, до упавшего между ними едва видимого глазу семечка. За молнией, немного припоздав, прозвучал гром такой силы, что от испуга она опустилась на землю. Просидела минуту, со страхом и удивлением слушая стук сердца – да что с нею такое? Добраться бы до родника, тут несколько шагов осталось, облить лицо холодной водой и скорее домой. Но как только она склонилась к маленькому озерцу над бьющим из-под земли ключом – ужаснулась: в нем кишело множество каких-то коротких белых червей. Да как такое возможно: в чистой холодной воде,  в священном роднике завелись черви?! Не сон ли это?

Она выбралась из оврага и почти бегом направилась в сторону своего дома. Ее гнал не страх оказаться под ливнем, ни даже гром и молнии, которых она всю жизнь боялась, – так или иначе, это привычные, вполне преодолимые страхи, – но отвращение и ужас от белых червей. Стало быстро темнеть, в какой-то час исчезли люди, ласточки и мирно пасущееся стадо. По пути сюда еще работала мельница, а сейчас там, кажется, ни души, даже свет некому зажечь, хотя света не видно и ни в одном из ближайших домов. Наверное, отключили на электростанции, чтобы не наделалось пожару от такого небесного светопреставления.

Но хоть бы кого из людей увидеть. Ведь должны же они где-то у себя во дворе шуметь, загоняя в укрытие птицу и скот перед бурей? Кто-то же должен, страшась надвигающегося бедствия, бежать домой, чтобы добраться до своего ребенка, оставленного без пригляда на часок, успокоить его, закрыть окна и зажечь керосиновую лампу? И где соседские ребятишки, что любят носиться под проливным дождем, и обеспокоенные их матери, безуспешно пытающиеся разобрать детей по домам?

Но никого нигде не видно, точно сговорились одну ее оставить на всем белом свете. Только одинокий всадник на миг показался на другом конце улицы, но так же внезапно нечеткий его силуэт размылся за обильными струями дождя. Ветер всей мощью наваливался на окружающие деревья, прямо перед Масират он надломил и нагнул до земли ветку соседской акации, пережившей на своем веку множество бурь. То тут, то там он пробегал по жестяным кровлям, желобам и водосточным трубам, срывал шифера с хилых сараев и бросал их далеко в чужие огороды.

Масират подошла к своему дому, дрожа от холода и пытаясь согреть живот руками. Вода лилась с нее, не задерживаясь в одежде. Дневная красавица превратилась в съежившуюся, болезненного вида женщину. Со стороны могло показаться, что она либо пьяна, либо подслеповата – в грязи ноги не слушались,  а у ворот она не сразу взялась за ручку калитки и отыскала ее только на ощупь. Она не обратила внимания, как от ветра надрывно хлопали из стороны в сторону ставни и как с потолка тонкой струей стекала вода на пол. Несколько раз она бесцельно прошлась из комнаты в комнату, затем поочередно протянула руку к обоим  окнам и, удостоверившись, что стекла целы, стала переодеваться. Накинула розовый материн халат на голое тело, распустила волосы и, не просушив их, села на кровать, спрятавшись с головою под одеяло, – так быстрее согреться от своего дыхания.

Но не это важно – по дороге домой, когда увидела всадника, у нее мелькнула странная мысль, но упустила ее и не смогла развить. Она снова возникла перед ней в виде образа, напоминающего некую закрытую для понимания призрачную фразу. Подобное ощущение она испытала когда-то во сне: в тягучем и беспокойном забытьи она без всякого успеха пыталась объяснить ученикам значение какого-то слова, смысла которого сама никак не могла постигнуть. В этой абсурдной и безвыходной ситуации она находилась, как ей казалось, мучительно долго, пока через силу не заставила себя проснуться.

И теперь она пытается найти название этому призраку, хотя и понимает, что ни разглядеть отчетливо, ни даже мельком его увидеть невозможно. Очевидно, нечто, находящееся перед нею, не может иметь формы вообще. Если бы все это происходило в привычном измерении и мысли развивались в логической последовательности, то впору было задаться вопросом: что это за призрак? Выяснить, сила ли это какая, сгусток ли энергии или чья-то воля, направленная на нее с определенной целью? И здесь, учитывая необычность явления, можно было рассчитывать на встречу с некой истиной, после чего нынешняя жизнь лишилась бы смысла, но открылась бы другая – осознанная, высокая и справедливая.

Очередная картина нисколько ее не удивила, напротив, она приняла ее как давно живший в сознании образ. Возможно, Масират и раньше смутно желала увидеть мир со стороны, вот как сейчас: она находится в невесомости где-то в глубине ночного звездного пространства и держит в руках Землю. Осторожно поворачивая, она осматривает ее со всех сторон. Чтобы не навредить земным строениям, она берется за планету с двух сторон: то в месте безжизненных горных территорий и жарких пустынь, то запускает одну руку в страшные джунгли, а другую окунает в холодные воды мирового океана.

Вот она отыскала местонахождение их села. Здесь вчера  ее оскорбили,  унизили и выставили из дома мужа. Поначалу казалось жизнь конченной, но вдруг явилась какая-то таинственная сила и помогла пережить случившееся. И это вовсе не была ее заслуга – не Масират ее призвала, не она попросила о помощи, та явилась сама и вошла в ослабленную и безвольно распахнутую ее душу.

Вдруг стало ясно, что все то, к чему она была привязана в жизни, заманивало ее, оказывается, ложной значимостью, иллюзией скорого свершения всех мечтаний. И пустота прошлого теперь открылась с мстительной очевидностью. Сколько душевных сил отдано пустым переживаниям, тому, что должно уйти без слез и сожаления... И всего-то нужно было не играть в слова, а оттолкнуть от себя саму жизнь со всем нагромождением  нелепых представлений о ней с той же легкостью, как сейчас она оттолкнет эту бутафорскую Землю. Плыви же от меня прочь по своей орбите, крутись, играй светом и тенью для простаков, купайся в ледяном свете ночных звезд – только меня  оставь в покое. И Земля стала от нее удаляться, тяжело и мерно вращаясь вокруг оси под глухой вселенский гул.

Масират испытала одновременно испуг и восторг, как это бывает в момент прыжка с высоты или неожиданного взлета. Она сбросила одеяло, опустила ноги и коснулась холодного мокрого пола. Что за странные чувства она сейчас переживает? Что с ней, наконец, происходит? Но как подумать о чем-нибудь своем, когда на ее глазах порвалась струна на инструменте великого поэта и певца, жившего несколько веков назад на другом конце света. И струна эта,  спрессовав страдания и боли столетий, полосонула по сердцу юноши, ее однокурсника, обреченно шагнувшего затем с высотного здания. И на какой-то миг Масират явилась свидетелем всей жизни древнего поэта и несчастного юноши и увидела незримую для всего мира таинственную между ними связь. Но для чего ей эта информация, и каким образом она вдруг к ней явилась? Не успела она осмыслить странное видение, как чередою  поплыли другие.

Они стремительно исчезали и так же возникали без влияния друг на друга, как несвязные фрагменты сна. Она видела события и человеческие судьбы в разном порядке и разном приближении. Если однокурсник предстал со всей отчетливостью и причины, и трагического завершения своей истории, то как объяснить появление юной девушки из средневекового города, Масират не знала. Чувствовала только, что та находится в смятении и что через минуту она выбежит на лужайку к кустам алых роз и больно уколет себе палец. А через год умрет, оставив возлюбленному дневник – самое трогательное признание в любви, когда-либо сделанное. В какой связи она явилась из небытия и какое отношение имела к ней, осталось загадкой. Но со следующим видением Масират перестала искать в них смысл и стала лишь сторонним наблюдателем. Перед нею развертывались интриги и заговоры, она была невольным свидетелем принимаемых решений, творческих волнений, предательств, измен, признаний, гениальных открытий, переживала со всеми героями их чувства. Люди с их страстями, мечтами, переживаниями проносились перед ее глазами. Весь род человеческий со всей обнаженностью своих устремлений оказался вдруг перед нею, и не находила она  никакого оправдания их жизни...

Внезапно видения прекратились – другая, иного рода мысль остановила их движение. Где-то в глубине сознания, как в детском калейдоскопе, сошлись значения какой-то важной задачи и показалось решение. И с этого момента стало казаться, что все возникающие в сознании мысли принадлежат будто бы не ей: чудным образом исчезло  физическое родство с ними и та важная, как она думала, составляющая всех ее мыслительных процессов – ответственность за них.

В коридоре, в кухонном шкафу, на ощупь отыскиваются спички, там же, в прикрепленном к стене металлическом ободе стоит керосиновая лампа. Зажигает фитилек с дрожью в пальцах, а потом, одолевая тусклым светом тугое пространство тьмы, выходит из дома босиком и по траве, напитанной холодной дождевой водой, направляется в сарай. Да-да, именно здесь: между шифером, вымазанным изнутри голубой краской, и  нижним концом стропила отец хранил невероятно острый нож, завернутый в ее детскую велюровую юбочку. Он дорожил этим ножом и прятал даже от жены, потому что она могла бы не удержаться и в его отсутствие дать кому-нибудь из соседей, вечно просящих у него то пилу, то топор, то рубанок, то еще что-нибудь. Сам он  никому нож не одалживал и брал только когда звали помочь разделать быка или овцу по случаю какого-нибудь торжества или поминок. На руки не даю – смотрите так, говорил отец любопытствующим, ведь им можно рассечь пополам даже медведя.

Вот здесь слева, под крышей, и прятал он нож, Масират это не раз видела. Что ему было скрывать от них, девочки не достали бы его при всем желании да интереса к подобным предметам не имели. Но как же годы уменьшили сарай, теперь ей легко дотянуться до самой крыши, вот выглядывает часть детской юбки, а вот и рукоятка – Боже, за все это время  никто к нему даже не прикасался... И что странно: ни разу за все  годы ей не приходила в голову мысль об этом ноже.

Масират с нежностью развернула тряпицу, тоже для нее дорогую, и взяла нож за рукоятку, в ее руке он смотрелся большим и тяжелым. Лезвие даже при тусклом свете блестело, притягивая какой-то неопровержимой красотой. Она невольно провела по острию подушечкой большого пальца левой руки, и тут же нежная кожа на подушечке разошлась. Пошла кровь,  и она, машинально ухватившись почему-то за мочку уха, испачкала себе щеку и шею. Потом попыталась ее остановить, прижавшись к ране губами, но и это не помогло, разве только ощутила во рту неприятный вкус собственной крови. Острый лихой нож – не о тебе ли было упоминание в сегодняшнем сне? Эти слова она мысленно произнесла с предощущением священного ритуала, неминуемо  ожидавшего ее теперь.

Дождь ослабел, но не прекратился. Только сейчас Масират стала различать его шум, там, в саду, он напряженно и однозвучно шелестел в листве. Она вышла из сарая, прислушиваясь к стуку своего сердца, намокшие петли бесшумно притворили за нею дощатую дверь. Сделала несколько шагов вглубь сада, взбухшая грунтовая тропинка пыталась из-под нее вывернуться. Склонившаяся над нею с обеих сторон высокая трава преграждала путь, полы халата намокли, и сделалось холодно ногам. Из раны на пальце обильно сочилась кровь, вкус ее все ощутимее нарастал во рту. Дождь мог потушить огонь, и она правой рукой, державшей нож, попыталась прикрыть отверстие стеклянного колпака, но больно обожгла пальцы.

Зачем она идет в темный сад? А идет она затем, чтобы не смотреть в сторону загона, где находится Мура, который уже миновала. Она задрожала от страха и с трудом удержалась на ногах, они мгновенно ослабели и перестали слушаться. С немалым усилием ей удалось упереться правой ногой в грязь и повернуться в обратную сторону.   Выбравшись, поставила лампу на землю и еще с минуту стояла недвижно, прислушиваясь неизвестно к чему. Ей казалось, что и там, за дверью, где стоит Мура, к ней тоже прислушиваются в ожидании от нее решительности. Первые шаги снова отозвались дрожью в руках и ногах, но вместе с тем было отчетливое сознание, что не убежит от страха в дом, а исполнит положенное.

Масират не ощущала уже своего тела, что-то медленно ее несло к двери, и она глазами отмеряла оставшееся до нее расстояние. Нет, в щель между досками она смотреть больше не станет, жутко будет сейчас видеть очертания одних только белых пятен на теле Муры, повисших в воздухе. Да, так и есть: Мура даже не ложилась, она стоит в напряжении, и взгляд ее тоже по-человечески напряжен. Здесь темно, ах, да, лампу забыла, Мура протягивает шею: «родная моя, единственная». Масират заносит над ней руку: вот рога, на них цепи, вот лоб, гладит его левой рукой, под рукой блеснул зрачок, не смотри на меня, Мура, пожалуйста, очень тебя прошу. Правая рука с ножом тянется снизу к ее шее, а за воротами слышится: Масират! А, Масират! Это Нажан, зачем ее сейчас принесло? Весь день ее не было, а теперь явилась. А калитка – да, заперта. Этим ножом можно пополам рассечь медведя. Острый лихой нож! Правая рука, наконец, встречает искомую преграду. И вот движение, которому никогда ее не учили, но как легко и просто она это проделывает. Знакомое ощущение, точно разрезаешь тесто, но с той лишь разницей, что теперь снизу вверх. Да, получилось, это, оказывается, совсем несложно. И почему это семеро мужчин едва только управляются с таким же делом, и сколько разговоров, сколько криков! Ты возьмись с этого края, а ты встань справа от меня и тяни на себя веревку, ноги теперь оттягивай в его сторону, голову, как ты держишь голову, да ты, я вижу, только с курицами имел дело! О чем это я? Грудь и живот болят, точно в меня ударили стенобитным орудием. Это, наверное, от непривычки. Кровь из горла Муры хлещет – хоть тазы подставляй, а она стоит пока и терпеливо выносит страдания. Знаю – все ради меня. Но что делать, это ее, коровья, участь. Но боль моя – невыносимая. Где папин нож, его терять никак нельзя, попадет же мне за него. И почему я лежу в грязи, дождь льется на лицо, здесь холодно и неприютно. Вокруг меня в агонии носится Мура с полуотрезанной шеей, копыта несколько раз пролетели близко над моей головой, как бы она не наступила на меня. Но вот Мура падает рядом со мною, она уже доходит, последние хрипы доносятся из перерезанной глотки. Масират! А, Масират! – второй раз кричит Нажан. Ну что тебе, душа моя подруга, уходила бы ты к себе домой, не до тебя сейчас. Не видишь разве, как закрутилась вкруг меня земля воронкою, повалились строения, сад мой весь уходит со мною в кружение, прощай, добрая подруга, хоть ты меня и не слышишь! Весь двор с постройками смешался вместе со мною в едином вихре, да так быстро все кружится, что не успеваешь сожалеть о разрушении. Бруски, осколки шифера, доски с гвоздями больно ранят тело, цепь, чем привязывала Муру, замотала мои ноги, навозная жижа пропитала халат. Нас крутит в обнимку с Мурой, в ноздри бьет теплый животный запах ее кожи, влажные губы ее слюнявят мне шею, зубы ее скребут по моим зубам, шерстинки лезут мне в рот. Наши спутники – дождевые черви, корни растений, ржавые винтовки, наконечники стрел и кинжалы минувших веков, женские украшения, деньги, человеческие кости, подземные воды и – пустота, дальше мы летим, не встречая сопротивления на пути.

Благостная невесомость, только Мура и я посреди ослепительной неземной голубизны. Тишина, покой и пустота. Возникло и осталось во мне одно только ни с чем несравнимое из ранее знакомых ощущение – любовь, и непонятно, на кого и на что она направлена, она просто во мне есть. Я кажусь себе огромной, где-то там, далеко-далеко внизу, за прозрачной дымкой облаков, пасутся стада, и я думаю: это Мура обрела родное пристанище. Понемногу, слева и справа в воздухе, проступают еще покрытые туманом очертания речных долин, лесов и цветущих невообразимо яркими красками лугов. А надо мною открывается безграничное звездное небо. И вижу я у подножия одного из ближайших холмов дом наш, вот мать первая идет уже навстречу, затем отец с моей сестрой, уже взрослой. Мы не произносим ни слова, мы сливаемся в единое целое, как хорошо, именно это и есть абсолютное счастье. Ты явилась, и дом свой выстроила здесь, говорит, наконец, мама, отсюда ты достанешь до всего. Ты знаешь, и вы с сестрой явились мне задолго до того, как я встретила вашего отца. А что я говорила, встревает вдруг откуда-то явившаяся тетя, вот он, стоит и тебя дожидается. Он единственный, кто во все времена определен был мужем быть и возлюбленным твоим. Там вы не находите друг друга. А он оказался здесь в годы переселения нашего народа за море, с того минуло почти два века по вашему исчислению, ушел на дно морское вместе с другими. Видишь, он в дом твой входит – войди в него и ты. Высокий, худощавый, с красивыми усами, одетый в черкеску, коня он привязал к крыльцу и теперь поднимается по ступеням – я узнала в нем всадника, что видела во время бури за пеленою дождевого потока. Но скоро тает и рассеивается все вокруг меня, оставляя одну только ослепительно неземную голубизну, пустоту, тишину и покой.

Масират, а, Масират! – в третий раз кричит Нажан. Она уже сама изловчилась и с помощью палки выдвинула затвор калитки, а теперь направляется к Масират. Что случилось, что с тобой происходит, родная моя? да ты вся в крови! Для чего нож у тебя в руке? давай его сюда! не нужно этого. Ах, чуяло мое сердце, не надо было тебя одну оставлять, какая же я дура... Убирает с лица Масират растрепавшиеся липкие волосы, пытается ее поднять, сама опускается на колени, прижимает к себе и плачет. Как же это так, разве можно с собою такое делать... Масират упрямо высвобождается из объятий Нажан. Уперев мутный взгляд в открытый дверной проем загона, она спиной вперед медленно отползает к фундаменту дома и облегченно к нему прижимается. В загоне, совершенно невредимая, стоит Мура и так же напряженно на них глядит. Ты, Нажан, теперь оставь меня, произносит Масират едва слышно, я пойду и сама приведу себя в порядок, мне так надо, а ты не ходи за мной в дом. Да как же она ее оставит сейчас, пусть и не думает даже – одну ее, видите ли, надо оставить. Пошли, пошли, я все сама сделаю, обмою тебя, уложу и до утра с тобой побуду, ни за что теперь тебя одну не оставлю. Вдвоем они трудными шагами направляются в дом. Но, подойдя к двери, Масират спиной закрывает туда доступ и умоляюще смотрит на подругу: Нажан должна ее сегодня оставить, завтра обо всем расскажет сама. Решительный взгляд утомленных глаз не ожидает сейчас никаких возражений – или она ей не подруга. Там разве кто-то есть? – напоследок недоуменно произносит Нажан. До утра. А теперь, прошу тебя: иди.

Утром, как было договорено, Нажан спозаранку явилась в соседний дом, пробыла в нем около часа и вернулась домой. Она быстро переоделась с тревожной рассеянностью в глазах, незаметно вышла на улицу и направилась в сторону трассы. Через какое-то время она вернулась на едва не разваливающейся на ходу легковой машине, открыла ворота Масират и велела водителю въезжать. Еще через час машина выехала со двора и, поднимая густую пыль сельской дороги, что не видно было пассажиров внутри, вскоре исчезла. Нажан вернулась под вечер, устало прилегла на краю дивана и, однозначно отвечая на ненавязчивые вопросы матери, касающиеся в основном хозяйства, уснула с таинственной полуулыбкой на лице.

Спустя три года, когда уже рассеялись и забылись все разговоры и пересуды о внезапном отъезде брошенной мужем Масират, в один солнечный осенний день почтальон принес Нажан телеграмму. Через четыре дня, согласно указанной в телеграмме дате, она собралась и, никому ничего не сообщив, уехала в районный центр на железнодорожный вокзал. Поезд здесь стоит только две минуты. Боясь не совладать с собой от волнения и не расплакаться на людях, она решила пока не выходить на привокзальную площадку и села на скамью в палисаднике, нервно теребя ручку сумки. Но они, оказывается, уже вышли из четвертого от нее вагона – как же она не заметила – выставили багаж и неторопливо осматривались. Масират в длинном светлом плаще, поверх него длинная коса – Боже, она краше прежнего. Возле нее в строгом сером костюме привлекательный мужчина с красивыми усами. Вокруг него бегал маленький мальчик, на голове его, чуть выше лба, сияла белая отметина размером с его кулачок. Пытаясь сдержать волнение, Нажан глубоко вздохнула и сжала руки на груди. Боже, как хорошо, шепчет она, я здесь, здесь я, не опоздала, я давно пришла, к вам иду. Она подошла к кованой решетке, отделяющую палисадник от перрона, но вдруг она опустилась на бетонный уступ фундамента, закрыла лицо сумкой и заревела на всю станцию, не в силах себя остановить.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.