http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Малая проза Печать Email

Тауз Исс

 

Тауз Исс (Тауз Исаев). Родился в 1951 году. Поэт, эссеист, прозаик. Окончил Московский литературный институт им. М. Горького (семинар поэзии). Автор поэтических сборников «Пространство души», «Горсть», «Линии», эссеистики «Грани», прозы «Путешествие в полдень».

Вице-президент Академии культуры Кавказа. Член СП Абхазии (2002), ЧР и РФ (2007).

 

Идол

 

Рассказ

 

Мы шли по руинам, пеплу, крови, праху... Имя дня было: свобода, плен, весна, страх...

 

Перед этим мы трое постояли в центре города, обтекаемые толпами, из чего запомнились две фразы, сказанные братом о том, что говорят в народе: «Итпа сбежал, – сказал он, улыбаясь, – а Койс, говорят, суров со всеми».

Потом мы пошли к автобусу, третий остался, брат говорил в сердцах: «Вы все, все вы всегда мне только мешали!» Трудно было понять, насколько прав человек, живущий странной жизнью, пытаясь постичь себя и мир в одиночку.

Город был месивом, где рождалось что-то новое, или то же самое, что было, но по-другому. Автобус петлял в хаосе, мы проехали мимо того места, где некогда стоял всесильный идол, а потом долго торчали его останки – постамент с нарисованным на нем кем-то крупным «Ъ». Теперь здесь было пусто, и брат, посмеиваясь, рассказал, как два-три дня назад убрали постамент, а потом выковыряли и корень идола.

– Трактор железной киркой разбил его корневище, – сказал брат, – и потом все выковырял, все до основания.

«Наконец-то!» – подумал я, вспоминая, сколько событий, времени, жизней и войн понадобилось, чтобы убрать идола, простоявшего здесь, в самом центре города, каменным божеством десятилетия.

Идол жил в каждом из нас, он ушел, посеяв раздоры, руины и страх... Сюда, к идолу, в особенно торжественные дни и даты, возлагая цветы и славословя, утверждая, что идол «живее всех живых», стекались толпы. Он стоял – один из миллионов, усеявших огромную страну, как всегда и как везде с указующим жестом и в броской позе. В механизме государственной машины он был наиглавнейшей деталью в деле управления массами.

И массы привыкли к идолу, он был свой, родной и близкий, оставивший пятидесятипятитомное наследие, которое, разумеется, никто не читал.

И вот теперь, когда его не было, совсем не было, вспомнился тот день, когда его сдернули с постамента.

В тот день на площадь имени идола, будто зная, что сегодня решается его судьба, стеклись огромные толпы народа. Идол стоял беспристрастный, все с тем же указующим жестом. Никому из собравшихся по-настоящему не верилось, что идол будет низвергнут, и многие даже побаивались этого, и странные чувства, смешанные со страхом и ликованием, клокотали в каждом.

После полудня, когда уже стало ясно, что судьба идола окончательно решена, площадь не вмещала народ. Потом некоторые, потеряв интерес или же спеша по неотложным делам, начали уходить с площади. Все было ясно, но для того, чтобы событие свершилось, надо было, чтобы кто-то высказал это вслух. И тогда, когда некто сказал об этом, идол, кажется, вздрогнул, и в самой толпе нашлись люди, готовые встать на защиту идола. И толпа, разделившись на большую и меньшую части, стала что-то обсуждать. Идол смотрел сверху равнодушным невидящим оком истукана и ждал своего последнего часа.

Первым петлять идола по длинной трубе, принесенной кем-то, полез сухощавый парень. Следом за ним поднялись еще двое. Подогнали большую машину и тросом заарканили истукана-вождя. Машина, взревев, рванула раз, два, три... десятый раз... идол стоял, как стоял.

Наконец, в который раз, машина рванула трос, и идол, накренившись, начал падать с вышины и упал на огромную площадь, грохнувшись об нее головой и, вздрогнув, остался лежать ничком с огромной дырой во лбу. Толпа, возликовав, взревела.

До самых сумерек, до ранней ночи, идола кромсали те, кто брал себе часть идола на сувениры. Стучали молотки, кувалды, зубила и другие инструменты. Наконец, когда толпа насытилась, идола поволокли прочь от площади. Он грохотал вслед за трактором, тащившего его в неизвестном направлении сквозь ночь. Остался стоять, как осколок, постамент, на котором кто-то водрузил новый флаг.

Через пару дней, гуляя вдоль реки, я наткнулся на страшную картину: обезображенный идол лежал, как утопленник, в реке, ближе к берегу, и река не могла покрыть его водой, до того он был огромный. Он смотрел, недоумевая, невидящими глазищами в небо, которое увидел впервые. Теперь его место было здесь, в реке, на краю мусорной свалки.

 

Постамент долго стоял пустой, разрисованный разными письменами, среди которых выделялся «Ъ» – твердый знак.

Постамент стал трибуной, и на место идола всходило глаголить множество людей, но они никак не могли избавиться от идола в себе, и речи их были похожи на те, которые говорились идолом и при идоле.

Так продолжалось долго – десятилетия. Прошла ураганом одна война, минула смерчем другая, а постамент-осколок все стоял.И вот несколько дней назад его не стало.

 

Мы шли по руинам, пеплу, крови, праху...

Брат перестал роптать, а я все вспоминал тот день и тот страшный вопль толпы, который на мгновение, вселяя ужас, поглотил разом разум в преддверии страха, страха, живущего до сих пор, не кончаясь...

 

Продавец хлеба

 

Из путевых заметок

 

Наконец-то я понял, кем бы я хотел быть и кем не стал, едучи от руин к руинам по территории бывшей нерушимой страны, объятой глобальными проблемами, первой среди которых торжествует – страх... Чтобы доехать к месту, надо обогнуть Большой Кавказский хребет, сделав гигантский крюк. Другой дороги нет, хотя не так давно, всего лишь пару тысяч лет назад, а то и меньше, ездили и ходили напрямую – через хребет. По мере ускорения темпов прогресса дороги и тропы, шедшие от и к Великому шелковому пути и от народа к народу, заглохли. Впрочем, не так просто стало передвигаться не только по горам, но и по равнинам: блок-посты, шлагбаумы, автоматы, БТР-ы, проверки, танки, паспорта – сплошное уныние. Работа... Во Владикавказе (читай – владей Кавказом) было тихо, пусто, непразднично. Только у огромного черного идола, с запятнанной голубями головой, стояли призраки прошлого в странных замысловатых позах. Фоном красовались кумачовые плакаты и галерея бородатых международных вождей. Последним в этом ряду гляделся безбородый – то ли Ким Ир Сен, то ли Ким Чен Ир. Старенькие, ветхие трамваи дребезжали мимо этого единственного в своем роде яркого зрелища. Несмотря на весну, город производил впечатление осыпающегося в осень, и было необычно холодно. Одна половина дли-и-и-нной улицы казалась вымершей. По другой  ноги спотыкались о выщербленный тротуар. Здания, утратив свой недавний ложный лоск, стояли грустные и потускневшие. Редко-редко со свинцового неба падала ледяная капля и потом, через вечность – следующая.

Будучи здесь же, семь с половиной лет назад, не успел посмотреть Терек, который жил, тек где-то здесь, в пределах этого странного города.

...Машины беспрестанно атаковали грохочущий мост, который сторожили с обеих сторон аляповатые львы и барсы. Внизу, через множество искусственных порогов, текла стальная река. Вдалеке, там, где она рождалась, из тумана высились горы, а еще выше – белые вершины. Мне вспомнились строки друга: «Владикавказ, краснокирпичный, в нем сохранилась старина...», и еще: «...мой черный хлеб и черная вода...» Однажды понимаешь: какие мы разные и... одинаковые.

После долгих поисков нашелся книжный. Спросил Метерлинка, Хуана де ла Круса и Хосе де Лиму. НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

В поезде глухонемой разносчик принес кипу газет и журналов. Поверх всего кричало слово: «СКАНДАЛ!».  Играли в карты. Веселое занятие, особенно в пути. Особенно для тех, кому нечем и не о чем думать. Одна из играющих групп методически дребезжала смехом, перерастающим иногда в гомерический хохот. В дорогу я взял П.В. Палиевского «Из выводов 20 века». Выводы были налицо, подтверждая мысль из книги: мы вступили в цивилизацию от дикости, минуя культуру.

Как жаль, что прозрение пришло так поздно. Может быть, для того, чтобы оно произошло, и случилось падение: войны, разруха... Теперь, после всего, я действительно хотел бы стать продавцом хлеба. Не правда ли – очень мирное занятие?

Постскриптум: Утром мы были за хребтом. Поезд шел берегом моря под чистым небом. Впереди опять: шлагбаумы, компьютеры, досмотры. Наши заурядные реалии...

 

Грозный – Сухум

 

Старик и гора

 

Притча

 

Старик, гора и река жили вместе, в одном кругу, и было это так давно, что старик и не помнил, потому что уже переставал помнить и себя. Реку он называл мысленно – поющей, а гору – молчащей. У нее он и научился молчанию. С детства он слышал, как взрослые рассказывали, что гора хранит в себе несметные сокровища, и думал о том, чтобы хоть раз в жизни увидеть таящееся в горе.

Так шли годы. Река пела свои песни. Гора учила его молчанию, и молчание постепенно становилось его сущностью. Он подолгу молча разговаривал с горой. Гора научила его не бояться смерти, ибо смерть есть всего лишь перемена состояния. Старик поседел, но силы еще были. И вот однажды он решил подняться на гору. По его расчету, он мог успеть взойти на гору к полуденному намазу и, совершив его там наверху, спокойно вернуться до вечера домой. Он так и сделал.

Стояла ранняя осень. Река начала понемногу мелеть. Весь его путь на гору был легким, как в молодые годы. К полудню он был на вершине горы. В ложбине нашелся родник, и после омовения он совершил намаз. После, когда он сидел, перебирая четки, ему показалось, что земля под ним и вся гора начали подрагивать. Он подумал, что это ему кажется, но дрожание и гул нарастали, и он не поверил увиденному. Гора медленно расходилась, и оттуда шло сияние. Он испугался и начал шептать слова молитвы. Потом набрался смелости и подошел чуть ближе – туда, откуда шло сияние. Он осмелел и подошел к сиянию еще ближе, и увиденное поразило его. Открывшееся нутро горы играло всеми красками сияющих сокровищ, которые слепили глаза. Гора словно говорила ему: «Бери! Они твои!». Так они и стояли долго друг против друга: сверкающие сокровища и очарованный старик.

Он ничего не взял. Ему достаточно было увидеть. Он прикрыл глаза от боли руками, а когда открыл, гора начала незаметно сдвигаться. Пораженный всем увиденным, он присел. Сколько времени прошло, он не помнил, но когда очнулся, понял, что пора идти. И он пошел счастливый, оттого, что его мечта сбылась. Жизнь казалась ему теперь новой, чистой, полной.

Вечером, перед омовением, сидя у реки, он обнаружил у себя в кармане камешек необыкновенной красоты, излучающий теплое сияние. Старик, помня, что их трое, опустил камешек в реку. Она засияла в сумерках, а потом свет побежал наверх, к вершине горы и первым звездам... Река текла беззвучно, старик совершал свой намаз, а гора смотрела сверху и радовалась... Допоздна все трое слушали мир, в котором стояла тишина, и им казалось, что слышится откуда-то издалека-издалека и неизвестно откуда непонятная, почти неслышная песня. Она звучала оттуда, откуда мы не знаем, как не знаем мы и то, откуда мы.

 

Октябрь 2006 г.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.