http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ОРЁЛ В РОДНОМ НЕБЕ Печать Email

Николай Егоров

 

В конце 1990 года исполнилось 80 лет одному из зачинателей письменной чеченской литературы Магомеду Мамакаеву. Мы хорошо были знакомы с ним, я переводил его стихи. Меня пригласили на юбилейные торжества, состоявшиеся в первых числах января 1991-го в Грозном. В те же дни я свиделся с тамошним поэтом и литературоведом Юрием Верольским. Он сказал мне, что скоро – и столь же широко – будет отмечено 75-летие народного поэта Чечено-Ингушетии Джемалдина Яндиева (1916-1979), моего давнего друга, к тому времени, к сожалению, уже скончавшегося. По просьбе Верольского я написал воспоминания о Джемалдине для сборника статей о его жизни и творчестве. Но начались события, от которых до сих пор горько и кроваво – Чечено-Ингушетия распалась на две республики. Книга об ингушском классике Д. Яндиеве так и не вышла.

 

Осенью сорокового я и мой друг Иван Рогов, через год погибший на войне, решились пойти в Союз писателей и показать свои стихи профессиональным поэтам. Жил я тогда в двух шагах от Союза, в доме, соседнем с тем старинным белым зданием, в котором был расположен Грозненский горсовет, так что далеко идти не пришлось, а высоко – пришлось: на самый верхний этаж. Найдя нужную дверь, мы оробели и долго томились в коридоре, прежде чем постучались.

Союз писателей занимал две смежные комнаты, светлые и веселые. В первой, большей, сидели за столами консультанты – ингуш Идрис Базоркин и чеченец Арби Мамакаев. А вторую, меньшую, занимал председатель Джемалдин Яндиев, очень молодой и очень видный. Густые черные волосы громоздились надо лбом. Орлиный профиль его внушал бы опаску, если бы не удивительно дружелюбные глаза поэта. Одет он был в синие суконные рубаху с накладными карманами и галифе, обут в легкие черные сапоги. Кстати, точно такую одежду носил рыжий, с едва отросшими после заключения волосами, Арби. Идрис был в пиджачной паре и светлой рубашке с галстуком.

Приняли нас тепло и приветливо. Правда, Базоркин скоро снова погрузился в свою работу: ему, известному прозаику и драматургу, видно, было не до начинающих поэтов.

Арби вслед за нами перебрался в кабинет Джемалдина. Мы читали свои стихи, Арби поощрял: мол, давайте еще, не тушуйтесь! Малоразговорчивый Джемалдин согласно кивал, и неподъемная шевелюра его покачивалась, как корона.

– Работайте, ребята, – восклицал темпераментный Арби, - работайте везде и всегда!

– Да, ребята, – коротко подтверждал Джемалдин.

Арби достал из нагрудного кармана пустую, сплюснутую пачку из-под папирос «Темп». На чистых сторонах – едва различимые синие строчки – стихи, написанные в тюремной камере.

– Тайком писал. Нашел обломок грифеля химического карандаша, развел чаем, писал обожженной спичкой, – рассказывал Арби под одобрительные кивки Джемалдина Хамурзаевича.

Затем Арби посоветовал нам попробовать свои силы в переводах, что, мол, поможет нашему творческому росту. Да и неплохо, дескать, иметь в республике своих переводчиков, не полагаясь на одних уважаемых, но все-таки заезжих москвичей.

Мы с Иваном сказали, что готовы испытать себя в этом деле, и не знаю уж как, но Иван вызвался переводить Арби, а я – Джемалдина.

Нетерпеливый Арби сразу же сел за свой стол, усадил рядышком Ивана и принялся за подстрочный перевод стихотворения «Ненавижу эгоистов».

Я остался наедине с Джемалдином.

– Давай пока отложим подстрочники, - предложил мне поэт. – Ты попиши свои стихи, а я сам сделаю подстрочники. К новой встрече все будет готово. А сейчас у меня срочная работа... Приходи, рад буду.

Мог ли я догадаться тогда, что дождусь его подстрочников без малого через два десятилетия?

Я приходил к Джемалдину, он, чувствовалось, вправду был рад мне: расспрашивал о родителях, о моем житье-бытье, просил почитать стихи вслух. А подстрочников не было: говорил, что очень занят, не успевает их сделать, но скоро-скоро все будет в порядке. Однажды он подарил мне сборник своих стихов на ингушском языке «Горный орел». Я знал его стихи в переводах А. Тарковского и Н. Асанова, они нравились мне. По душе были лиричность и раздумчивость его строк. Я и сам тяготел к жанру поэтической миниатюры, к сдержанности и точности этого вида поэзии. Очень хотелось перевести хоть одно четверостишие! Но всякий раз расставался с Джемалдином не солоно хлебавши.

Как-то он сказал мне:

– Надо бы тебе встретиться с опытными русскими поэтами. Вот приедут – познакомлю тебя с ними. А пока сведу с одним здешним, способным и умелым лириком.

Его звали Николаем Мусиным. Мы не раз виделись, он читал мне свои стихи, часто одни и те же; как мэтр, подробно рассказывал о том, что и как нашел, охотно давал мне советы. Я уважительно слушал Николая, а тянуло меня к Яндиеву – его стихи (в переводах на русский) были мне ближе. Особенно не докучая молодому председателю Союза, я время от времени забредал к нему. Он так искренне огорчался, что не сдержал обещания! Я не обижался, тоже огорчался. И жалел Джемалдина...

Грянуло 22 июня 1941 года. В тот же день, возвращаясь из военкомата, где подал заявление с просьбой немедля отправить меня добровольцем на фронт, шел я проспектом Революции в сторону Сунжи и на углу с Комсомольской улицей встретил наголо остриженных Джемалдина Яндиева, Арби Мамакаева и Идриса Базоркина.

– Ты идешь на фронт? – подступил ко мне Арби.

– Только что подал заявление.

– Мы – идем, – коротко заявил Джемалдин, а Идрис молча пожал мне руку.

Кончилась война. Я вернулся в родной город. Республика стала областью. Чеченцы и ингуши были высланы в Киргизию и Казахстан. Еще на фронте я начал печататься, но Союза писателей в Грозном не было, и мы, молодые, создали областное литературное объединение. Порой к нам наезжали писатели-москвичи, от них мы узнавали литературные новости. Мне довелось познакомиться с Николаем Асановым, и от него я узнал кое-что о судьбах чеченских и ингушских писателей. Асанов и рассказал мне, что Джемалдин жив, что в Киргизии ему приходится нелегко, что Константин Симонов попытался было напечатать в «Новом мире» цикл стихов Яндиева, но ничего из этого не вышло - не дают ссыльным печататься...

Но настал срок – свиделись и мы с Джемалдином. Годы минули, и какие годы, но Джемалдина, милого и доброго Джима, я узнал сразу, хотя от его роскошной шевелюры и следа не осталось, а орлиный профиль стал еще орлиней. И пережитое отражалось на его сухом лице. Я уже жил в Ростове, но в Грозном бывал часто – к отцу наведывался, да и литературные дела были. Приезжая, я немедленно разыскивал Джемалдина или в Союзе писателей, или на радио, где он работал. Подолгу мы ходили по городу – поговорить было о чем. Правда, о себе он почти ничего не говорил – больше о друзьях. Никогда не жаловался на судьбу свою. О некоторых подробностях его жизни в Киргизии я наслышан был от балкарских поэтов Кайсына Кулиева и Сафара Макитова.

Свидетельствую: Кайсын нежно любил Джемалдина и заслуженно высоко ценил его как поэта. Сопровождая слова характерным своим, широким и плавным, жестом, Кайсын провозглашал:

– О, Джемал-эд-дин, гусар! Это поэт от Бога! Это мастер! Горжусь братом моим Джемал-эд-дином!

В литературной среде часто говорят о своих книгах, читательских письмах-хвалах и каверзах завистливых соратников по цеху. Джим никогда не заводил таких разговоров. Он был честен и незлобив. Как святой. Впрочем, он был из святых, не чуждых греху - пристрастию к вину. И, как истинные поэты, только себе самому. Джим не был способен на лицемерие и вероломство; если и сердился когда, то по-рыцарски добросердечно. Нередко мы выпивали вместе, и я, подняв бокал, говаривал:

– Да услышит нас Аллах!

– Он видит все и слышит все, – заверял Джим. – И простит нас – мы достойны того.

Мне и в голову не приходило напомнить ему о том, что с сорокового года за ним должок. К тому времени у меня были и свои книги, и немалый опыт переводческой работы в прозе и стихах. Я был бы рад перевести на русский стихи Джима, да не вызывался. Но обстоятельства, в виде руководства Чечено-Ингушского книжного издательства, вернули нас к тому, что не получилось в сороковом.

В шестидесятых, в самом их начале, мне официально предложили перевести стихи Джемалдина для новой его книги на русском. Разумеется, я благодарно принял предложение, подписал договор, а издатели заверили, что скоро пришлют мне подстрочники, над которыми работает автор.

И пошло, полетело, заторопилось время. Я предвкушал интересную работу, которую ждал столь долго. С каждой почтой я высматривал пакет из Грозного. И тщетно. Я теребил издательство, однако, оно само недоумевало и злилось. Редкий случай: автор стихов не подталкивал издательство, а подводил его, не сдавая к сроку рукопись. Я поехал в Грозный, встретился с Джемалдином; он сетовал на занятость и обещал на этот раз поспешить. На то, чтобы провести вместе целый день, он времени не пожалел. Я назойливо напоминал ему о подстрочниках, он успокаивал меня: сказал – сделаю.

В Ростов я вернулся обнадеженный, но подстрочников так и не получил. И снова отправился в Грозный. Джим винился, в больших глазах его стояла такая смиренная печаль, губы красиво вырезанного рта так горько кривились, что мне стало не по себе: беспокою его тем, что связано не с главным – написанием стихов, а со второстепенным, суетным – с их изданием. И не знал я, как быть. Выход нашел сам Джим:

– Ладно, пошли ко мне домой, посидим и вдвоем в темпе сделаем все! Согласен?

Еще бы я не был бы согласен! Пришли мы к нему, и, разумеется, он захотел сначала угостить меня – поймал меня на уважении к законам гор. Обидеть его отказом принять угощение я не мог, тем более что и сам – горец. Расположились на кухне и просидели до позднего вечера за бесценным дружеским разговором. Встретились мы и на следующий день. И занялись подстрочниками на этот раз под давлением жены поэта, которая, отвергая все законы, нравы, привычки, пригрозила нам, что даже хлеба нам не даст, пока мы не сделаем того, ради чего она впустила нас, непутевых, в дом.

Какая же это захватывающая работа была  –  подготовка подстрочников! Я попросил Джима не облегчать мне переводческую долю, ничего не упрощать, не приспосабливать, чтобы до русского читателя дошло как можно больше того, что предназначалось для читателя ингушского. Долго мы корпели. Джим взвешивал каждое слово, каждую строчку, пробовал их едва ли не на зуб. Он перебирал синонимы, расшифровывал метафоры. Не раз он обращался к моему знанию природы республики, нравов ее коренных народов. Я старался уловить ту, присущую Джемалдину-поэту сдержанность чувств, глубину мыслей, за которыми – огромное волнение, темперамент, борение страстей, вера и надежда, не всегда защищенные от разочарования. Переведя стихи на русский, я повез их в Грозный, показал Джиму. Он их одобрил. Часть стихов была напечатана в журнале «Дон», а вся подборка вошла в книгу «Стихи», изданную в 1966 году. Мои переводы заключают сборник, и последнее из стихотворений называется «Спасибо, жизнь!». Как оно звучит сегодня, когда столько лет минуло, а самого Джемалдина смерть увела в могилу – в землю, которую он любил, от которой насильно был оторван, на которую, к счастью, успел вернуться!..

Бывая в Грозном, проходя по улицам его, я всматривался в лица прохожих, надеясь встретить и узнать кого-либо из старых друзей и знакомых. Иные забылись. Иные ушли. Иные навсегда остались со мной, в моей памяти. На самом видном месте в ней Джемалдин Хамурзаевич Яндиев – мужественный и наивный, мудрый и добрый, немногословный и верный Джим.

Уже после кончины Джемалдина я написал стихи, посвященные ему; написал, помня, что он и сегодня – вершина ингушской поэзии. Он опоэтизировал небо и землю Чечено-Ингушетии, горной, орлиной страны, родясь в которой можно уехать куда-то, но оторваться от которой невозможно.

 

Орел, сто тысяч раз воспетый,

в полнеба распростер крыла.

Но помню, помню я поэта,

что своего воспел орла.

И птицей той ширококрылой

поэта дерзкая душа

в холодной синеве парила,

к светилу звонкому спеша.

И в белое вонзаясь пламя,

неповторимый стих мотив.

Парит орел, парит,

крылами

полнеба разом охватив.

 

Это небо – родное мне, и, стоя среди гор и наблюдая летящего в небе орла, я думаю о Джемалдине Яндиеве. Он воспевал орла, а, хотел того или не хотел, воспел самого себя.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.