http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Абрикос Печать Email

Сулиман Мусаев

Родился в 1974г. Живет в Чечне. Окончил ЧГУ /филолог, преподаватель русского языка и литературы/. Пишет прозу на чеченском и русском языках. Перевел на русский язык роман Ш. Окуева “Красные цветы на снегу”, а также многие произведения современных чеченских прозаиков. Успешно печатается на страницах республиканских газет и литературных журналов. Работает в редакции лит. журнала “Вайнах”.

Рассказ

Калитка укоризненно скрипнула и впустила меня во двор. Вот я и дома. Поставив на жухлую траву свою дорожную сумку, я прошел к низенькому, словно придавленному бедами к земле, саманному дому и, постояв немного, присел на деревянную ступеньку. Двор полностью зарос бурьяном, в котором вились узкие, протоптанные собаками тропинки. В глубине двора раскинул свои мощные ветви огромный грецкий орех. Я соскучился по этому гиганту, как по родному. Он был свидетелем многих моих детских забав и игр, свидетелем мирной, счастливой жизни, которая некогда кипела в этом доме. В детстве отец привязывал к нижней ветви ореха веревку, и мы с Имраном, старшим братом, качались по очереди на этих качелях. Мне всегда казалось, что его очередь наступает слишком быстро, я не желал уступать место брату, и у нас часто возникали ссоры. В конце концов, Имран уступал мне и раскачивал так сильно, что у меня захватывало дух, и я, желая скрыть свой испуг, громко смеялся. Когда Имран, найдя какое-нибудь другое занятие, оставлял качели, я тоже терял к ним интерес и присоединялся к нему. Мы были неразлучны с ним в детстве.

Заросли лебеды зашевелились, и из них выбежал щенок, белый, с мелкими черными крапинками. Увидев меня, он остановился и удивленно наклонил голову набок, неуверенно виляя хвостом.

– Кутя, кутя! – позвал я щенка, но он развернулся и быстро исчез, нырнув в заросли.

Скоро у забора послышалось поскуливание – видно, щенят там целый выводок. Я встал со ступенек и прошел в огород. Мои глаза сразу нашли то, что искали. За сараем вытянулось вверх небольшое дерево. Абрикос. Имран принес его саженец и посадил тем летом, когда я поступил в институт. «Этот абрикос будет напоминать нам день, когда наш Ибрагим стал студентом, – с улыбкой сказал он. – А для тебя, Ибрагим, пусть он станет маяком, чтобы ты не забывал родной дом, когда окончишь свой институт и станешь большим начальником». Нам так и не довелось вместе отведать его плодов. Не довелось…

Я провел рукой по шершавой поверхности дерева, и его ветви закачались, приветствуя меня. Сквозь зеленую листву проглядывало несколько крупных плодов, отливающих золотом. Я сорвал один, с трещинкой, долго вдыхал его аромат и надкусил. Сочная, сладкая мякоть, растекаясь, наполнила рот. Я, весь во власти острой, сосущей тоски, присел.

…Порой мне кажется, что Имран жил моей жизнью, своя же для него была мало значима. В школе я учился хорошо, закончил ее с золотой медалью. Затем поступил в один из московских вузов, на экономический факультет. Это Имран уговорил родителей отпустить меня в столицу на учебу. В стране вовсю шла перестройка, все дорожало чуть ли не с каждым днем, и мое поступление в институт сильно ударило по семейному бюджету – нужно было купить мне обнову, оплатить дорогу, проживание в Москве, нужны были, наконец, деньги на карманные расходы. Отец и Имран пошли по родственникам, знакомым, влезли в долги. Но, признаться, я воспринимал это тогда как должное, мне и в школе, и дома долгое время внушали, что я «подаю большие надежды», и я быстро привык к этому. В конце концов, пять лет пролетят быстро, незаметно, я закончу институт, устроюсь на престижную, высокооплачиваемую работу, и тогда семья не будет знать нужды ни в чем.

Пять лет действительно пролетели быстро. Летние каникулы я проводил дома, окруженный всеобщим вниманием и уважением. Я не замечал тогда (или не хотел замечать), каких трудов родителям и брату стоило поддерживать материально столичного студента. Работы в республике не было, да и те, кто ее имел, месяцами не получали зарплаты. Имран подрабатывал частным извозом на своем старом «Жигуленке», и это позволяло нашей семье держаться на плаву. Тем не менее для меня, когда наставало время возвращаться на учебу, деньги всегда находились. После окончания института я поступил в аспирантуру, нашел работу – стал консультантом в фирме «Эврика». Приезды домой стали реже, а если быть точнее, за три года я так и не выкроил времени для родных. Да, я был занят. Порой целыми сутками пропадал в офисе, командировках, библиотеках, институте. Жил с Натальей, сотрудницей финансового отдела нашей фирмы, которая была на два года старше меня (домой об этом я, конечно, не сообщал). Диссертация и работа не оставляли ни минуты свободного времени. Я был занят, не то слово, и все же…

Когда через год после окончания первой войны я приехал домой, Имран без обиняков заявил мне, что я должен жениться – единственная сестра наша вышла замуж и матери нужна была помощница. Может, женитьбой они хотели удержать меня дома? Мать еще говорила: «Сынок, сколько же продлится эта твоя учеба? Может, достаточно того, чему ты уже научился? Останься дома. Найдешь здесь работу, а там, глядишь, все образуется». Я же отказался от предложения Имрана наотрез, заявив, что сперва должен жениться старший брат. «Подумай сам, что скажут люди, – сказал я. – Да надо мной будут смеяться, говорить, что у меня нет ни капли уважения к старшему брату». На самом же деле мне некогда было оставаться тут, через три дня я должен был возвращаться в Москву. Там у меня работа, незаконченная диссертация и… Наташа. Имран был очень недоволен, но попытался скрыть это, чтобы не омрачить радость долгожданной встречи. Скоро я уехал. Через полгода я получил телеграмму, в которой мать приглашала меня на свадьбу Имрана. Я не поехал – как раз готовился к защите диссертации. Послал только со случайно встретившимся односельчанином подарки – золотые часы для брата и снохи…

В конце девяносто девятого, когда стало ясно, что широкомасштабной войны в Чечне не избежать, я засобирался домой. Теленовости и рассказы немногих очевидцев, прибывших в Москву, слишком расходились. По словам последних, то, что происходило в республике, по своей жестокости превосходило ужасы первой войны. Первая война обошла наше село стороной, теперь же было ясно, что ее черное крыло намерено разметать всю республику, и я отправился в путь с твердым намерением вывезти своих родных в Москву. Пусть здесь переждут. Я нанял квартиру недалеко от себя, договорился на работе и выехал. Решение мое было спонтанным и, наверное, поэтому приготовления не заняли у меня много времени.

Родина встретила меня неприветливо. Низко нависали тяжелые свинцовые тучи, дул холодный, пронизывающий ветер, под ногами чавкало грязное месиво. Блокпосты, под стать дотам Второй мировой, ощетинились дулами автоматов и пулеметов. Пьяные военные, грубая брань и бесконечные колонны военной техники. Я ехал на старой белой «Волге». Шофер, мужчина средних лет с поседевшими висками, время от времени, по его словам, наведывался домой, в соседнее село, чтобы вывезти на своей машине хоть какие-то пожитки. Решив немного подработать, он взялся отвезти меня домой, благо, села наши находятся рядом. Заметив, что я не расположен к разговору, он после первых взаимных расспросов умолк, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерной работой двигателя. Я же был во власти гнетущего, тяжелого впечатления ото всего виденного мною в этот день. Тысячи, десятки тысяч беженцев, заполонивших Ингушетию… палаточные городки… плач полураздетых детей, месящих грязь резиновыми сапогами… стихийный лагерь у дороги – здесь те, кому не достались палатки, люди из подручного материала пытаются соорудить нечто, похожее на шалаши – укрытия от пронизывающего ветра и противной измороси… море затравленных взглядов, в которых сквозит обреченность, покорность судьбе, усталость, голод и порой, словно в угасающем костре от слабого дуновения ветерка, вспыхивает ненависть…

Последний пост федералов километрах в двадцати от нашего села. На этом посту нас досматривают особенно тщательно, но несколько пятидесятирублевых купюр оказывают магическое действие, и мы едем дальше.

– Начинается зона бомбардировок и обстрелов, – угрюмо произносит шофер.

Это территория, не занятая пока федеральными войсками. Вскоре по встречной полосе на большой скорости проскакивает «УАЗик» с тремя вооруженными боевиками.

Когда я появился в своем дворе, на лицах родных, сменяя друг друга, проявляется несколько чувств: радость, недоумение, страх.

– Тут этих не знаешь куда деть, ты-то зачем приехал? – недовольно произносит отец, а мать тихо плачет, стараясь скрыть свои слезы.

Этим же вечером село стали обстреливать. Я впервые в своей жизни слышал разрывы снарядов, слышал по-настоящему, не в кино. Ощущения были далеко не из приятных. Мои родители, брат со снохой реагировали на происходящее довольно спокойно, по крайнем мере, внешне. Мне же с непривычки очень трудно было казаться невозмутимым. Надо признать, после чашки горячего чая, сидя на мягком диване перед телевизором или слушая рассказ очевидца, совсем по-иному представляешь себе все это. В каждой клетке моего организма говорил, да что там! – вопил об опасности инстинкт самосохранения, требовал, чтобы я искал укрытия, бежал в подвал, врылся в землю, как крот, наконец. Я ходил по комнате из угла в угол.

– Не мельтеши перед окнами, сядь, – сказал отец. – Небось, в Москве своей все по-другому представлял! – добавил он, словно прочитав мои мысли.

Мне показалось, что последние слова он произнес с иронией, и я, пристыженный, сел. Сам же он безучастно сидел, перебирая четки, словно происходящее его нисколько не касалось. Мать со снохой укрылись в небольшом подвале, что под кухней. Брат сидел на маленькой табуретке. Очередной снаряд угодил в дом соседей, и у нас на кухне посыпались стекла. К полуночи, к счастью, обстрел прекратился.

Отец наотрез отказался покидать дом. К тому же, казалось, он был оскорблен одним этим предложением.

– Я стар, чтобы мыкаться по чужим углам, – заявил он твердо.

– Я не предлагаю по чужим углам, я снял квартиру, она оплачена на шесть месяцев вперед, и там никого нет, – повторил я.

– Я остаюсь, – стоял отец на своем. – Да и смерть, когда придет время умирать, настигнет в любом месте – хоть в Москве, хоть в Америке.

Мать не покинет отца, это было ясно и так. После долгих уговоров мне удалось склонить к отъезду Имрана, вернее, после долгих раздумий отец согласился, чтобы он с женой уехал со мной.

– Не ровен час, заберут они его в концлагерь, когда нагрянут, – добавил он.

Концлагерями он называл фильтрационные пункты, о которых был наслышан в первую войну.

Выезжали на второй день. После вчерашнего обстрела желающих покинуть село набралось человек сорок – большинство же жителей выехало еще месяца два назад – и у выезда из села собралась целая колонна – машин тринадцать-пятнадцать. Все стояли – говорили, что дорога закрыта. Наконец, к трем часам тронулись. К зеркалу заднего обзора передней машины была привязана палка с белой простыней. Мы на своих «Жигулях» ехали четвертыми. Погода была пасмурной. Через полчаса, впереди, прямо над трассой, показались самолеты. Их было три. У Имрана побелели костяшки пальцев, так сильно он сжал руль, взгляд его стал тревожно-сосредоточенным. Сноха прижала руки к груди, заплакала.

– Успокойся, ничего они нам не сделают – видят же, что едут мирные жители, – обратился я к ней.

Самолеты с оглушительным ревом пролетели на низкой высоте.

– Вот видишь, – обрадованно сказал я. – Каждый самолет вылетает с определенным заданием, имеет четкую инструкцию, какие цели поражать, какие нет, и они не станут… –  затараторил я и осекся. В правое стекло я увидел, что самолеты развернулись и летят в том же направлении, что и мы. Может, они возвращаются на свою базу? Тем временем, самолеты набрали высоту и улетели далеко вперед, превратившись в маленькие точки, и стали плавно разворачиваться. Очутившись над дорогой, они устремились нам навстречу, постепенно снижаясь.

– Наверное, хотят убедиться, что это беженцы, – неуверенно проговорил я, уставившись, словно завороженный, в приближающиеся самолеты.

Одни машины остановились, из них вышли люди – среди них женщины и дети, другие продолжали движение. Какая-то женщина с ребенком замахала свободной рукой. У самых самолетов появились белые облачки дыма, и, странное дело, я заметил, как от них отделяются ракеты. Через секунду спереди и сзади раздались взрывы. Самолеты пролетели, поливая дорогу огнем пулеметов.

– Выходите! В канаву! – страшным голосом закричал Имран, рывком открывая дверь.

Мы тоже выскочили на дорогу. Мои ноги сделались ватными, я был оглушен... и взрывами, и увиденной картиной: у женщины с ребенком осколком оторвало голову, но она еще какие-то секунды (а может, доли секунды, но для меня они растянулись) стояла, махая рукой. Затем она медленно повалилась, не выпуская ребенка. Я, шатаясь, подошел к ней и, стараясь не смотреть на шею, из которой хлестала кровь, взял ребенка, которого мать и мертвая не хотела выпускать из рук, и медленно зашагал к обочине. Несколько машин горело.

– Скорее! Ну скорее же! – толкнул меня в спину брат, и я чуть не упал.

Ребенок не плакал, только дико озирался вокруг, словно пытаясь понять, как это материнское лицо превратилось в лицо незнакомого мужчины. Он весь был забрызган кровью. Оглянувшись, я увидел, как брат выхватил белый флаг и выбежал вперед, навстречу самолетам, яростно размахивая им:

– Что вы делаете? Собаки! Грязные свиньи! – кричал он.

Положив ребенка на дно канавы, я стал выбираться из нее, чтобы увести с дороги брата. С криком: «Имра-ан!» я сделал шаг, но в этот момент раздались новые взрывы, земля вздрогнула, и я рухнул, как подкошенный. Когда я, выплевывая грязь изо рта, вышел на дорогу, брата не было. Я недоуменно огляделся. От того, что предстало глазам, мне показалось, что в жилах моих застыла кровь: на невысоком орехе, зацепившись за ветку, висел флаг, в древко его вцепилась окровавленная кисть руки… От брата больше ничего не осталось. Сноху нашел в лесополосе. Она лежала лицом вверх, мертвая… То, что произошло дальше, я помню плохо. Помню только, как бежал по дороге, навстречу пикирующим самолетам, осыпая их проклятьями, швыряя в их сторону камни и комья земли. Очнулся на асфальте. Стояла необычная, режущая слух тишина. Во рту скрипел песок. Поднявшись на ноги, огляделся и медленно направился к месту трагедии, от которого я, оказывается, отошел довольно далеко. Там остановилось несколько проезжавших машин. Груды покореженного металла еще дымились. У края дороги лежали трупы, сложенные в ряд. Лица их заботливо укрыты. Семнадцать трупов. Вдоль дороги и в придорожной канаве, с пакетами в руках, ходили, выискивая что-то на земле, несколько человек. Только заметив, как один из них подобрал и кинул в пакет какой-то красно-бурый кусок, я понял, что они собирают останки людей. Один отдирал ножом от асфальта кусок мяса. Болезненный спазм скрутил желудок, не в силах стоять, я опустился на землю. Меня стошнило. Потом вдруг вспомнил о ребенке, оставленном мною, спустился в канаву и долго искал его. Не найдя и решив, что его, видимо, нашли и подобрали, я хотел уже выбраться на дорогу, как заметил детский сапожок, проглядывающий сквозь рыхлую землю. Малыша полностью засыпало землей после взрыва. Я вытащил его и положил маленькое тельце рядом с другими трупами. Восемнадцатый. Затем зашел в лесополосу, подальше от людей, сел и, закрыв лицо ладонями, заплакал, заплакал впервые за долгие годы. Минут через десять кто-то легко тронул меня за плечо, я вздрогнул и оглянулся. Стоял невысокий мужчина в черной кожаной куртке и протягивал мне бутылку с минеральной водой. Я взял ее, и он, не говоря ни слова, ушел. Умывшись, прополоскав рот, я сделал несколько глотков. Потом пошел помогать людям. Кисть Имрана положил в кусок простыни и положил отдельно…

Через десять дней после похорон я уехал в Москву. Следующим летом беда вновь посетила нашу семью: погиб отец. Вечером он вышел за ворота, и в него попала шальная пуля: на блокпосту у въезда в село пьяные солдаты развлекались стрельбой. Через два дня после гибели отца остановилось и материнское сердце. Прошло еще два года. Месяц назад меня уволили с работы. Без всякой причины. Просто за то, что чеченец. После нескольких безуспешных попыток найти другую работу я вернулся домой. На этот раз навсегда. Только есть ли у меня теперь дом? Ведь никто и никогда больше так любяще и нежно не обнимет меня, как мать, не сдвинет с напускной суровостью брови и не спросит: «Ну, как там твоя диссертация? Не закончил еще?», как отец, бывало, спрашивал, никто с такой радостью на лице и распростертыми руками не устремится навстречу, как Имран, никто не скажет со смущенной улыбкой: «Садись за стол, Хаза КIант, еда стынет», как сноха… Я вернулся в опустевший дом, меня даже некому встретить. Одна сестра, и та с мужем в Казахстане. Я вернулся домой, вернулся, когда в городе, который считал родным и на который возлагал такие большие надежды, мне подрезали крылья.

Прости меня, мама, прости, отец, не стал я для вас хорошим сыном, не оправдал ваших надежд. Прости, Имран, в выборе между жизнью рядом с вами и работой, карьерой в Москве я отдал предпочтение призрачному счастью в большом городе. До сих пор в твоей гибели я виню себя. Как ты не хотел покидать родной дом, словно предчувствуя, что не вернешься больше в него!

Абрикос внимал моим словам и время от времени  тихо шелестел листвой, словно шептал мне в ответ что-то, понятное лишь ему.

 

Скрипнула калитка. Во двор зашла соседка.

Я поднялся и пошел к ней. Прежде чем поздороваться и заговорить с ней, я несколько раз кашлянул, боясь, что голос мой задрожит и выдаст меня.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.