http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Мой отец - писатель Басанг Дорджиев* Печать Email

Данара Дорджиева. Известный литературовед, критик. Родилась 1 марта 1944 года в далеком хакасском селе Приисковый Красноярского края в семье замечательного калмыцкого писателя Басанга Бюрюновича Дорджиева. С юных лет она открыла для себя чудесный мир русской и родной литературы.

Данара Басанговна вспоминает: «...Все остальное имущество (взятое семьей Б. Дорджиева в Сибирь 28 декабря 1943 г. - Э. Э.) состояло из рукописей отца и нескольких книг на калмыцком языке. Самая главная из этих книг - сборник «Калмыцкий фольклор», изданный в 1941 году. Для отца этот сборник был самой важной вещью, так как в него были включены главы эпоса, песни, сказки, записанные им от известных джангарчи - М. Басангова, М. Бадмаева, Дж. Джанахаева и других». В семье Басанга Дорджиева книги хранили как реликвию.

После окончания Ростовского университета Данара Дорджиева некоторое время работает в системе высшего образования, в учреждениях культуры республики. В 1981 году она начинает работу в журнале «Теегин герл» («Свет в степи») ответственным секретарем, и в этой должности проработала до 1988 года. Такие ее произведения, как «По велению времени», «Певец страны Бумба», «О времени и о себе...», «Земли калмыцкой песнетворец», «Поющая в степи», «Строй находить в нестройном вихре чувства» и многие другие говорят о том, что критика для нее - это не только подробный комментарий к творчеству поэтов, но и инструмент познания жизни. Работам Дорджиевой присуще объективное, уважительное отношение к личности писателя. Она не только анализирует современный литературный процесс, но и воодушевляет калмыцких писателей в их нелегком творческом труде.

Настоящий талант литературного критика, исходя из природы этой профессии, - редкий дар, а в наши дни и вовсе уникальный. Литературно-критический талант Данары Дорджиевой отличается высоким уровнем художественной культуры, выразительностью и темпераментом, индивидуальной интонацией. Она хорошо владеет жанром литературного портрета - в лучших образцах этого жанра ею созданы очерки об известных калмыцких писателях, среди которых имена А. Амур-Санана, С. Каляева, М. Хонинова, Л. Инджиева, Д. Кугультинова, В. Пюрвеева и других.

Данара Дорджиева - директор Калмыцкого книжного издательства. Издание многих книг, в наше очень непростое время для некоммерческого книгоиздания, стало возможным и благодаря ее организаторскому дару, блестящим рецензиям.

Данара Басанговна внимательно следит за ростом молодых дарований. Обращаясь к ним, она говорит: «Поэзия - это не баловство рифмами. От древних римлян осталась фраза: «Сказал, и тем облегчил душу». Так что, думается, поэзия - это для облегчения не только своей души, а для душ многих. Для этого надо быть интересным не только для себя, но и для других». По словам известного писателя Анара, «профессиональная критика - зеркало литературы. Писателю, для того, чтобы увидеть себя, необходимо вглядеться в это зеркало, в котором, однако, незримо присутствуют следы многих его предшественников и современников. Честная критика - это совесть литературы». Литературоведческие работы Дорджиевой отличаются внимательным, чутким отношением к самым разным сторонам литературного процесса Калмыкии. За большой вклад в укрепление авторитета калмыцкой литературы и культуры член Союза российских писателей Данара Дорджиева удостоена почетного звания «Заслуженный работник культуры Российской Федерации».

Данара ДОРДЖИЕВА

 

...Сейчас трудно сказать, насколько точен день рождения Басанга Дорджиева, ведь в те годы даты записывались по калмыцкому лунному календарю. Известно лишь, что это был месяц Коня и год Коня, значит, по европейскому календарю апрель 1918 года.

“Мой отец был одним из трех братьев, - пишет Басанг Дорджиев. - Он был средним. Старший - Очир, младший - Менке”. Писатель довольно подробно описывает характеры своего отца и его братьев. Родные братья, они были совершенно разные по складу характера, и каждый из них являл собой характерный тип калмыков на рубеже 19-20 в.в. Но несмотря на разность характеров, в межсемейных отношениях был установлен особый порядок, на мой взгляд, типичный для калмыцкого общества того времени. Да и понятие семьи тоже было не совсем привычным для нас, сегодняшних. Взаимоотношения внутри рода, между братьями, их женами и детьми были обычны для калмыцких семей, живущих за счет маленького хозяйства, еле-еле сводящих концы с концами. Вот как пишет об этом Басанг Дорджиев в новелле “Как я пас баранов”. “Хотя у всех братьев были свои семьи, дети, их хозяйство было общим. Каждая семья готовила пищу отдельно, но источник этой пищи был один - это несколько коров. Когда корова приносила приплод, никто в голове и мысли не держал произнести вслух: “Этот теленок ваш, а этот наш”. Негласно было установлено по неписанной традиции: первый родившийся теленок - семье старшего дяди, следующий - нашей семье, еще следующий - семье младшего дяди. Если забивали овцу или корову, то это делали во дворе старшего дяди, тут же отваривали те части, которые было положено съедать сразу. Все три семьи собирались вместе, ели, а оставшуюся часть туши делили по семьям, причем тоже по устоявшейся традиции: семье старшего брата - самую большую долю, семье среднего - немного поменьше, ну а младшему из братьев доставалось меньше всех. В этом не было никакого тайного сговора, так было извечно заведено: старший в роду почитался младшим.

Несмотря на такой дележ пропитания, никто не роптал, не обижался, младший не завидовал старшему, все были единогласны. Более того, даже жены трех братьев жили в мире и согласии, без упреков и зависти”.

Сейчас еще можно представить желание братьев жить в согласии, но вот с трудом могу вообразить такое единомыслие трех невесток в одном хозяйстве.

Впрочем, был еще один дорогой для Басанга Дорджиева человек, о котором он вспоминал как о важной, объединяющей жизнь трех семей персоне. Родовой корень межсемейного единства - это была бабушка Басанга, мать трех братьев.

Всю свою жизнь он хранил в памяти ее образ, ей посвятил самые благодарные строки в поэтических и прозаических произведениях. Эта скромная и мудрая калмычка была главным воспитателем Басанга, а он - любимчиком бабушки, да и, к слову сказать, не только ее, но и всех старших. От природы был он чрезвычайный выдумщик и шалун. Но шалости, порой довольно опасные для его жизни, как-то - бросить песком в глаза хотонскому яростному быку, а потом со всех ног удирать от взбесившегося животного, или взбираться на самый верх войлочного дома и в дымовое отверстие бросать камешки в котел с чаем, - сходили маленькому озорнику с рук. Возможно, в этом было подспудное предчувствие старших того, что он “далеко” пойдет и выйдет первым в роду в большой мир. Одному Басангу прощались рискованные шалости, как, возможно, надежде всего рода, поэтому ему, первому из них, была дана возможность обучиться грамоте, так и оставшейся несбыточной мечтой для старших. Правда, впоследствии, уже после смерти писателя, его неординарную судьбу родные объясняли необычайной приметой: в полуденное время маленький Басанг увидел в небе яркую звезду, что, по верованию старых калмыков, являлось особым предзнаменованием судьбы. Но, я думаю, что сам он этому не придавал никакого значения, как и не был набожным, вроде старшего дяди Очира.

“Наша бабушка, - пишет отец, - в то время была в уже очень почтенном возрасте. Поэтому она не вмешивалась в общесемейные дела и разговоры. Она обычно сидела на кровати в правой части нашего дома, читая шепотом молитвы и перебирая четки”. Очень набожная (видимо, потому что она, как я прочитала впоследствии в черновиках отца, происходила из хотона, относившегося к Ики-хурулу, широко известного в Калмыкии), она, несмотря на свой почти семидесятилетний возраст, в дни весенних и осенних буддийских праздников просила оседлать лошадь и отправлялась верхом за 30-40 км в хурул, в течение суток успевала добраться до него, участвовать в большом богослужении и вернуться домой”. И хотя путь был некороткий по тем временам, никто, - пишет Басанг Дорджиев, - ни разу не слышал от нее жалоб, что тело ее измучено дальней дорогой, не видел, чтобы она валилась с ног от усталости”. Далее Басанг Дорджиев писал: “Я до сих пор удивляюсь одному: почему бабушка жила в нашей семье? Ведь она была чрезвычайно набожным человеком, старший и младший из ее сыновей унаследовали от нее эту глубокую религиозность. Старший - Очир - вообще свято следовал раз и навсегда принятому буддийскому обету: не брал в рот ни капли спиртного, соблюдал заповеди Будды и в знак этого носил на шее красную ленту строгого обета. Поэтому он пользовался огромным уважением даже среди тех, кто был намного старше его.

Средний сын бабушки - мой отец, наоборот, был совершенно равнодушен к религии, не признавал ни богов, ни их служителей, не держал ни буддийских статуэток, ни их изображений на танке. Зимой и летом, весной и осенью, в течение всего года его заботой был уход за скотом, работа по хозяйству. Я припоминаю, у бабушки была единственная статуэтка Будды, но и ее мой отец не позволял своей матери выставлять открыто. “Матушка, вы ее спрячьте долой с моих глаз, или я брошу ее в огонь”, - сказал он как-то, и после этих слов наша бабушка, обернув статуэтку в ткань, всегда хранила ее у себя под подушкой. “Причину такой антирелигиозной настроенности Басанг Дорджиев подробно объясняет одним случаем, свидетелем которого был отец писателя в раннем детстве и который навсегда вызвал неприятие им священнослужителей. Зная эту причину, ни мать, ни братья никогда не упрекали его в безбожии.

Совершенно иным предстанет из описания Басанга Дорджиева младший дядя. Это был другой тип степняка - калмыка. Он был совершенно отличен от старших братьев по характеру: этакий, по-джангаровски, щедрый малый, который жил, ничего не деля на “мое” и “твое”, не жалел своего добра для других, но и не прочь был выпросить и чужое, если ему это было необходимо. Он мог без сожаления отдать свою вещь кому угодно, но, если ему приглянулась чужая вещь, которая в данный момент была ему необходима, то он не считал зазорным выпросить ее для себя, говоря: “Мне она очень нужна”. В нем не было склонности преклоняться перед кем-либо, как и не было чувства превосходства перед другими, душа его была светла и щедра”. Но я никогда не слышал, - пишет отец, - чтобы братья его упрекали, одергивали, выговаривали за его характер. Но зато он был незаменим в работе, безотказно косил камыш, траву и мог эту работу делать отменно хорошо. Одна была у него страсть - охота. Лошаденка, охотничья собака, ружьецо - вот что, казалось, заполняло всю его душу. Иногда он собирал целую свору собак - до четырнадцати-пятнадцати голов. И тогда они заполняли весь двор, возлежали на его постели, и он нередко не чурался спать рядом с ними”.

Такими предстают в новелле типы характеров степняков-калмыков - не ропщущих на долю, трудившихся от зари до зари, стремящихся к нравственной чистоте и праведности или не придававших нисколько значения богопочитанию, а то и резко не принимавших буддийские принципы, суровых и щедрых, мудрых и наивных, достойных лучшей участи судьбы и не осчастливленных ею. Значило ли что-нибудь для моего отца понятие “род”, “древние корни”? Я думаю, да.

В поэме “Смена времен”, в лирическом отступлении главы второй, Басанг Дорджиев писал о своих древних предках:

 

Уж если речь завел я о родне,

То можно вспомнить множество историй.

Скажу о том лишь, что известно мне, -

Откуда род наш, где его истоки.

 

Все знают Эркетеновский улус.

Один нойон там бедняков тиранил,

Обидел парня... Парень был не трус:

Ножом нойона он смертельно ранил.

 

Потом ушел с ватагой удальцов,

Но поплатился наш аймак за это.

Совет нойонов нас, в конце концов,

Переселил, верней, сослал в Дербеты.

 

От Каспия до Каакта-реки

Со всем хозяйством мы откочевали.

По имени той речки старики

И нас всех каактинцами прозвали.

 

Так нам пришлось осесть в чужом краю.

А сызначала были мы - меркиты.

Простите, что нескромно говорю.

Роды другие тоже знамениты.

 

Но у калмыков - наш древнейший род.

Хвалиться этим не к лицу мужчине,

Я говорю лишь по одной причине,

Что у меня к Санджи особый счет.

 

Забыл Санджи обычай старый наш:

Сородичи сильны, когда мы в сборе.

Для ближнего - последнее отдашь,

Ну и тебя всегда поддержат в горе...

 

Итак, в этом отрывке нашли свое отражение факты истории рода: причина переселения в Кетченеры, мифологическое предание о древнем происхождении рода меркитского, вера в родовое единство. Действительно, память о своем меркитском происхождении была довольно крепка в роду. Известен эпизод из повести “Счастье” первого калмыцкого профессора Баты Бадмаевича Бадмаева. Бата Бадмаевич так вспоминает о меркитских корнях своего рода: во время грозы их род не боялся грома и молнии. “Мой отец, - вспоминает Бата Бадмаевич, - во время грозы заставлял меня громко кричать: “Боженька- боженька, пронесись мимо! Мы - меркиты!” После дождя мой отец объяснил, почему наш род не должен бояться грозы. “Ты сегодня очень хорошо кричал. Но в следующий раз обязательно при этом читай молитву. Хотя мы по происхождению настоящие меркиты, все-таки молитву читать надо”. Далее он продолжал: “Когда-то давным-давно у нас был предок по имени Меркит. Однажды он на своем серо-сивом коне ехал по степи, вдруг со всех сторон в небе появились тучи, началась гроза. Чтобы избежать ливня, Меркит пришпорил своего серо-сивого коня, припал к гриве и помчался. В это время в него ударил гром. Ударить-то он ударил, да угодил в хвост коня и при ударе небесный дракон выронил свой волшебный талисман - чиндамани. Утратив талисман, дракон превратился в маленького верблюжонка и стал тянуться, чтобы подобрать свой талисман, дающий непобедимость. Увидел это Меркит, развернулся обратно, стал плеткой стегать верблюжонка и схватил талисман. Дракон, лишившись талисмана, заговорил человеческим голосом, стал умолять Меркита вернуть ему талисман, обещая более никогда не трогать людей из рода Меркита. Тогда вернул ему чудодейственный талисман Меркит. С тех пор в нашем роду, когда идет гроза, все должны кричать громко: “Мы - меркиты!”...

Меркиты - племя непокорное - были рассредоточены Чингис-ханом среди всех монгольских и ойратских племен. Время от времени, видимо, “бунтарский дух” закипал в потомках меркитов. В одной из новелл Басанг Дорджиев писал о реальном бунте каакнахинцев против деспотичного зайсанга, который произошел в недалеком прошлом и участниками которого были старшие в роду Басанга. Данный эпизод стал основой для поэмы “Лицом к лицу”. Старшие родичи отца рассказывали мне об этом в 80-е годы как о реальном событии. Независимый характер потомков славных бунтарей раскрыт и в другой новелле “Соперничество с зайсангом”, где главные герои - реальные исторические лица, потомки которых живут рядом с нами. Независимость характера, нежелание быть “орудием” в чьих-либо руках, на мой взгляд, унаследовал от своих предков и Басанг Дорджиев, и “это отозвалось” в годы депортации в далеком сибирском краю и позднее - в 60-е годы, когда от “поведения” зависели многие литературные почести.

В своей повести “Мой хотон” Басанг Дорджиев пишет: «В нашем хотоне жил один старик - Кегшинов Манджи Кюменович. В молодости он обучался грамоте, русскому языку, был слугой у крупного богача из Приманычья - Цымбелева. Позже, по возрасту, он оставил службу и переехал в свои родные места, при поддержке родичей обосновался в нашем хотоне. Так как он объездил многие места, многое повидал, он был сведущ во многих делах. Видя, что я пасу отару и не хожу в школу, он, видимо, проникся ко мне сочувствием. Однажды он вдруг меня спросил:

- Тебе хочется учиться?

- Так меня же не отвозят в школу, - ответил я.

- А ты без школы, дома будешь учиться. Я тебя буду учить. Хочешь учиться? - продолжал он.

- Если покажете, буду учиться...

- Ну, хорошо, я буду твоим учителем, - сказал Манджи и, ласково погладив по голове, засмеялся.

В ту же минуту я вихрем помчался домой.

- Дайте мне бумагу. Я хочу учиться грамоте, - выпалил я на одном дыхании.

- Что за бумагу, откуда ее взять, что за учеба? -  удивилась моя мать.

- Меня будет учить дед Манджи. Дайте бумагу, - теребил я без остановки.

- Да не сходи с ума! Где я возьму тебе бумагу!

Я не переставал клянчить и моя мать, не выдержав моих слезных просьб, порылась в сундучке и вытащила со дна плитку калмыцкого чая. В те времена плитка калмыцкого чая была обернута в тонкую желтоватую бумагу. Мать протянула мне эту чайную обертку и сказала: “На, иди, учись!”

Схватив эту бумагу, я прибежал к деду Манджи.

- Вот бумага, напишите мне на ней буквы. Я буду учить, - говорю. Дед Манджи взял мой листок, смеясь, повертел в руках, свернул, положил на свою подушку и сказал жене:

- Ну-ка, Босхомджи (так звали его жену), подай-ка из сундука бумагу и карандаш.

Старушка поднялась, пошарила в сундуке и вытащила из него тетрадь в синей обложке и желтый карандаш.

Дед вырвал из этой тетради один листок, сидя на кровати и положив его на колени, написал буквы, подозвав меня к себе и поставив рядом, сначала произнес буквы сам, потом заставил несколько раз повторять вслед за собой.

Так начались мои первые уроки по изучению азбуки. Перво-наперво я изучил буквы. Но у меня не было букваря. Дед Манджи извлек из сундука очень старую книгу и заставил по ней читать слова. Читать-то я прочитал, но, не зная ни единого слова по-русски, я так и не понял, о чем говорится в книге. Позже, вспоминая об этой книге, я пришел к мысли, что эта книга была на какую-то экономическую тему. Почему? Да потому что там чаще всего повторялись слова “экономика”, “экономический”. Эти слова уж очень точно врезались мне в память. До сих пор помню отлично. Так шло время, однажды мой дядя Очир поехал на ярмарку в Ставку  и привез оттуда одну тетрадку, желтый карандаш и одну книжку. Это стало для меня настоящей, огромной радостью. Я так и не узнал: купил все это он на ярмарке или выпросил у кого-то. Как бы там он ни достал все эти вещи, они теперь занимали мой ум и сердце, лишили меня сна. Эта книжка была “Джангар”, точнее две главы из эпоса - “О свирепом Шар Гюргю” и “О свирепом Хар Кинясе”.

Вскоре наступила зима, люди откочевали на зимовье. Дни стали короче, ночи длиннее. Мужчины и женщины, не занятые работой в этот период года, вечерами стали собираться в доме у нашего старшего дяди. На земляной пол они сбрасывали свои тулупы, кто сидя, кто полулежа располагались на них кругом, в середине круга расстилали для меня войлочный коврик, ставили передо мной лампу и заставляли читать вслух “Джангар”. Жилище нашего дяди было немалым: в длину около пяти саженей, кроме очага, посредине ничего не загромождало помещения, без всяких громоздких вещей, просторное широкое пространство. И тем не менее народу набивалось до отказа. Приготовят заранее целый котел чая без молока, и начинается слушание “Джангара”. Пока из двух глав не закончу читать одну, никто не смыкает глаз. Чтение могло длиться далеко заполночь, и если начиналось поздно вечером, то вообще завершалось на рассвете. Но тем не менее ни один человек не проявлял усталости, не дремал. До такой степени увлекал их “Джангар”, овладевал их сердцами и помыслами. Лишь в напряженные моменты схватки богатырей, отсюда или оттуда раздавались возгласы: “Пе-е!!”, “Ну-ка, покажи ему!”, “Какая смелость!”, “Какое сердце!”. Такая горячая поддержка богатырских подвигов слушателями еще более воодушевляла меня: голос мой становился звонче, я весь окрылялся. После того как я заканчивал читать, передо мной на коврике собиралась “оплата” моего труда: тридцать пятаков или пятьдесят монет по две копейки, иногда даже и семьдесят копеек. Эта была благодарность и благословение слушателей за чтение “Джангара”.

Через каждые пять-шесть дней люди собирались слушать чтение одной из двух глав эпоса. В конце концов, я уже знал эти две главы наизусть и начал исполнять их по памяти, при этом не просто исполнять, а петь, как делают это джангарчи-сказители. Этим я окончательно потряс своих слушателей, пение глав наизусть оказалось куда более впечатляющим, нежели чтение. Воодушевление слушателей возрастало в несколько раз. Они чувствовали себя участниками богатырских историй.

Сейчас, вспоминая об этом далеком прошлом, я прихожу к мысли на протяжении всей своей жизни: любовь к “Джангару”, более того - мой приход в литературу берут свое начало оттуда, с того чтения эпоса однохотонцам, с того исполнения его наизусть.

На следующий год осенью младший дядя повез меня “поступать в школу”.

Мы пришли в школу. Сначала дядя вошел в комнату один и, пробыв там недолго, вышел оттуда и позвал меня.

В комнате было несколько человек. Когда я вошел, все стали пристально разглядывать меня. Рядом со мной дядя, держа шапку в руках, переминался с ноги на ногу.

- Что же это, мальчик впервые пришел в школу? - спросил один из сидящих.

- Да. В первый раз пришел, - сказал дядя.

- Что же он до сих пор не ходил в школу?

- Да вот так пришлось, не было возможности, - ответил дядя и посмотрел на меня.

- Сильно шалит? - спросил один из учителей.

- Да нет, он не шалун. Смирный, спокойный мальчик.

- Конечно, что ему шалить, ведь он уже большой, - вставил другой учитель.

“Ну, погодите, дайте время, освоюсь, я вам покажу, какой я смирный,” - подумал я, едва улыбаясь.

- Вообще-то он уже переросток. Как же он будет сидеть с такими малышами? - один из учителей ладонью показал приблизительный рост детей.

- Да он уже умеет читать и писать, - широко улыбаясь, произнес дядя, желая задобрить учительские сердца.

- Где, кто обучил? - удивились учителя.

- Дома “выучился”, ему один человек показал, вот он самостоятельно и выучился. Он способный.

- Вот как! Если так, то другое дело, - сказал один из учителей.

- Что ж, выйдите на улицу и подождите там, - сказал другой.

Нам пришлось ждать довольно долго, пока не вышел один из учителей и не позвал нас с дядей в дом.

- Ну-ка, подойди к столу, - сказал он и, положив передо мной раскрытую книгу, приказал: “Прочитай вот это”.

Я на одном дыхании громко и быстро прочитал.

- О-о, да он уже изрядно грамотный человек, - сказал учитель.

Второй положил передо мной другую книгу и, раскрыв ее, стал показывать цифры и заставил складывать и вычитать их. Я быстро справился с этим заданием.

“Вот я какой!” - я горделиво оглянулся на дядю и увидел, как от волнения по его скулам вниз стекает ручьем пот.

- Да, оказывается, он, сидя дома, одолел всю грамоту! - весело сказал один из экзаменаторов. Я знал, что они говорят все это в шутку. Все-таки мне уже минуло десять лет и я уже понимал многое, что к чему.

- Да он способный, сообразительный, очень сообразительный, - гордо улыбаясь, повторял мой дядя.

- Ну, что ж, хорошо, пойдешь во второй класс, - сказал один из учителей. Наверное, он был среди них главным, потому что никто не возражал ему. Видимо, это решение было принято после того, как нас выпроводили за дверь. Поэтому они вновь вызвали меня и заставили читать книгу и решать математические примеры. Это было вроде экзамена.

- Теперь мальчика оставьте здесь, сами можете возвращаться домой, - сказали они моему дяде.

Дядя Менке вышел со мной на улицу, вынул два рубля, завязал в угол маленького платочка и засунул мне в карман.

- Не балуйся, баловаться нельзя. Хорошо учи уроки. Настает время, когда грамота будет нужна каждому человеку, без нее не будет хорошей жизни. Не скучай по дому. Мы будем часто навещать тебя, - напутствовал он меня.

Дядя направился домой. Отъехав на небольшое расстояние, он обернулся и, на мгновение посмотрев на меня, поехал дальше. Отдалившись еще немного, он во второй раз обернулся. Посмотрел ли он на меня или нет, я уже не видел, потому что мои глаза были полны слез и ничего не различали вокруг.

Так я в первый раз пришел в школу. Это была осень тысяча девятьсот двадцать девятого года. Прошло с того дня более сорока лет, но все, что произошло, все события тех лет ясны в памяти передо мной, словно вот эти пять пальцев моей руки. Вот она, это прошлая картина, передо мной во всех своих подробностях”.

С высот сегодняшнего нашего университетского образования нетрудно представить, что хотонский учитель, впервые обучавший грамоте Басанга Дорджиева, и сам-то, наверное, не был слишком сведущ в педагогическом деле, но сколько впоследствии известных в республике учителей, врачей, ученых, писателей, общественных деятелей, обязаны таким, как этот первый учитель Басанга Дорджиева, людям. Неудивительно, что отец всю жизнь помнил его имя и фамилию и посвятил ему стихотворение и рассказ.

Жизнь родителей моего отца, видимо, была нелегкой и потому не очень долгой, вследствие чего наш отец и его малолетние сестра и брат рано осиротели, оставшись на попечении младшего дяди Менке и его жены Байн. Тетушку Байн отец почитал как свою родную мать, уже вернувшись из Сибири и будучи сам отцом четверых детей, всегда оказывал ей большое почтение. Любопытно, что героини его произведений носят имя Байн, я думаю - это в память о родной матери, которую звали так же, и тетушки, взявшей на себя груз воспитания племянников мужа после смерти их родителей.

После смерти родителей отца определили в Малодербетовскую школу-интернат. Здесь для него началась новая жизнь, которая привела его на литературную стезю.

В 70-х годах я как-то случайно разговорилась с пожилой женщиной, которая, узнав меня по фамилии, стала вспоминать, как она училась в этой же школе на 2-3 класса ниже моего отца. По ее словам, отец наш тогда, ученик 6 или 7 класса, был одержим сочинением стихов и воспринимался младшеклассниками в те далекие  интернатские годы поэтом, потому что всегда читал своим одноклассникам стихи. По их представлениям, это казалось достаточным, чтобы автора считать “состоявшимся” поэтом, тем более, что и автор сам активно искал пути для их публикации, и за неимением печатного органа, взял и сам организовал рукописный журнал и литературный кружок. Конечно же, страницы этого журнала - “Улан туг” - были заполнены его собственными стихами и стихами членов литературного кружка. Младшеклассникам оставался удел быть первыми слушателями и первыми ценителями творчества своих старших товарищей, внимать им с открытыми ртами, взирать восхищенными глазами. Такая сцена и запечатлена на школьной фотографии, пожелтевшей и ветхой от времени.

Но, может быть, это “неомраченное критиками” авторское “нахальство” и дало возможность настоящим талантам пробиться “сквозь тернии”, может быть, излишняя скромность во многих из нас стирает начисто “искру” таланта, боязнь “быть смешным”, быть раскритикованным подавляет пробивающийся росток творчества? Как бы там ни было, отец в своей малодербетовской “глубинке” знать не знает о литературных “битвах” в Элисте и в 1935 году по поручению литературного кружка везет рукописный журнал “Улан туг” в дар 1-му съезду калмыцких писателей. Окрыленный ответственным поручением, он приветствует съезд своими стихами, обращая на себя внимание маститых литераторов.

После девятого класса его, по комсомольской путевке, направляют на учительские курсы. После их завершения Басанг Дорджиев должен пополнить ряды учителей, которых катастрофически не хватает в школах республики. Но, учитывая его творческие способности, будущего учителя привлекают на другое поприще - журналистское. Так определилось дело всей его жизни - редакционная работа, которая стала продолжением творческой, вплоть до последнего месяца жизни. Иногда говорят, что она, эта редакционная работа, и помешала ему полностью сосредоточиться на литературном творчестве. Возможно, и так, более того, думаю, что публицистическое перо оказывало стилевое влияние на поэтическое творчество.

Видимо, немеренная редакционная работа с ее бесконечной необходимостью переводить с телетайпа сразу в номер длиннющие материалы съездов, конференций, огромные доклады партийных и правительственных лидеров - все это сжигало в нем силы, необходимые для литературного творчества, для которого оставались лишь часы глубокой ночи и очень раннего утра. Ведь многие поэты по возвращении из Сибири начинали с работы в редакции газеты “Хальмг унн”, но немногие затем остались в ней, и это было оправданным шагом - литературное творчество требует полной отдачи, без “переключения” на другую работу.

Для отца газета, редакционная работа была не менее важной частью жизни, неким нравственным долгом.

Мне вспоминается, как в последний месяц жизни, когда ему стало тяжело уже выходить на улицу, преодолевая путь от дома до редакции “Хальмг унн” в Красном доме, и надо было решиться оставить работу, это было пережито им трагически. Словно прервалась некая пуповина, связывающая его с жизнью. Я вижу сейчас перед собой его мертвенно бледное лицо, срывающийся голос, когда он произнес, что оставил должность ответственного секретаря “Хальмг унн”, рекомендовав на свое место своего заместителя - Бурулова Николая Яковлевича - надежную замену. Мы притворно начали выражать свою радость, успокаивать его, видя, как ему невыносимо тяжело, словно потеряна часть жизненно важной плоти. А ведь это на самом деле было так. А как можно иначе оценить дело, которому он отдал всего себя и в котором он был мастером. Давид Никитич Кугультинов рассказывал о поражавшей его и всех других очевидцев способности отца сразу, с ходу диктовать на две машинки перевод огромных тассовских материалов, причем машинистки едва успевали за его переводом и диктовкой. Все это было следствием прекрасного знания калмыцкого и русского языков.

Стихотворный перевод С.А. Козина

*Отрывок из автобиографического эссе «Созревших лет перебродивший дух...»

 
©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.