http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Тропинка в прошлое Печать Email

Нура Цутиева

Воспоминания

/Продолжение. Начало - №8 - 2008г./

 

Со мной в одной школе, двумя классами ниже, училась младшая сестра Хадижат. Поскольку я была на несколько лет старше ее, по просьбе мамы я старалась во всем ей помогать, опекать ее, проводить с ней больше времени.

 

После смерти отца наш брат Абдулвагап пошел работать. Тогда ему было всего пятнадцать лет. Сначала он трудился в механической мастерской, где выучился на токаря, затем работал на радиоузле, усвоив радиотехнику. Позже Абдулвагап овладел профессией тракториста и работал на нефтяных промыслах. Испытывая большой интерес ко всякого рода технике, он за достаточно короткий промежуток времени приобрел несколько профессиий, одновременно стараясь больше заработать средств для семьи. Брат вскоре прославился ударным трудом, и это было предметом особой гордости нашей семьи. В свободное от работы время Абдулвагап освоил еще одну профессию – он научился водить машину. Однажды, успешно  сдав экзамен по вождению, пришел домой радостный, довольный, пересказывал нам какие-то особые моменты, встречавшиеся во время экзамена. Мама нарадоваться не могла, а мы с Хадижат болтали без умолку, задавая множество вопросов, скорее всего, нелепых, поскольку сами ничего в этом не понимали.Между тем, профессия водителя для брата стала самой любимой. Он отдавал ей все свое время: любовно ухаживал за машиной, советовался со знающими людьми, пытался узнать больше о тех новинках, которые появлялись в машиностроении. Абдулвагап очень любил автомобиль, знал о нем все. Работая водителем, объездил весь наш край и даже бывал в соседних республиках. Это было перед самым его уходом в армию.

Брат всегда восхищался природой нашего края. У него была возможность многое увидеть и оценить, так как ему как водителю приходилось бывать во многих местах. При этом он сочетал в себе многие, казалось бы, несочетаемые с его профессией, качества. Например, любовь к литературе. Абдулвагап с удовольствием читал и русских классиков, и произведения чеченских писателей. С особым удовольствием любил читать и цитировать юмористические произведения.

Ему еще не было и девятнадцати, когда он полюбил замечательную девушку и женился. Осенью 1939 года Абдулвагап был призван в армию. Перед самым отъездом на службу у них в семье родилась дочь, которую мы очень любили и берегли. В армии Абдулвагап был зачислен в пулеметно-стрелковое училище города Смоленск. Наличие технических знаний во многом помогло ему во время учебы в училище. Вскоре его имя стали называть в числе самых успешных курсантов.

А я тем временем мечтала стать учительницей. Очень хотелось закончить среднюю школу и поступить в грозненский пединститут. Часто в школе, по просьбе преподавателей, помогала отстающим учащимся. Я это делала с удовольствием. Преподаватели, прослушав мои объяснения, одобрительно отмечали, что это у меня получается довольно неплохо.

Неполную среднюю школу я закончила с отличными оценками по всем предметам. На родительском собрании по случаю окончания школы мама с нескрываемой гордостью слушала лестные отзывы в мой адрес. Я же была на седьмом небе оттого, что сумела доставить ей такую радость.

Моя следующая задача состояла в том, чтобы окончить среднюю школу и поступить в пединститут. Это была моя заветная мечта. Но получилось иначе. Мама спокойно объяснила мне, что хорошо понимает меня и уважает мое стремление, но при нашем трудном  материальном положении, когда рядом нет ни отца, ни брата, целесообразней будет поступить в планово-экономический техникум, к тому времени открывшийся в Грозном. Там я могла получить специальность плановика, экономиста, бухгалтера или статиста, и - одновременно - полное среднее образование. Получив профессию, возможно, придется работать, говорила мама, а потом уже думать о высшем образовании. Я, конечно, согласилась с ее мнением.

В те времена, когда в школах, а тем более в средних и высших учебных заведениях, училось считанное число чеченских девушек, мама делала все, чтобы мы имели возможность учиться и получить хорошую профессию. И еще она очень ревностно относилась к тому, чтобы мы строго придерживались тех обычаев и традиций, которые мама сама так полюбила, породнившись с народом, о котором раньше читала только в книгах. Мама всегда напоминала нам с сестрой о том, что наше поведение в обществе должно строго соответствовать обычаям и традициям чеченского народа. В связи с этим меня всегда удивляло одно обстоятельство: выросшая далеко за пределами Чечни, на совсем другой культурной почве, моя мама очень строго придерживалась наших традиций. Она всегда подолгу говорила с людьми, интересовалась историей народа, происхождением тех или иных обычаев. И еще мама старалась собрать рецепты старинной вайнахской кухни, сама научилась готовить большинство блюд и нам привила это умение.

Летом 1940 года я была зачислена в планово-экономический техникум без экзаменов - по предъявлению школьного аттестата. Наши занятия начались в сентябре. Вскоре я узнала, что я единственная студентка, представляющая в этом техникуме чеченцев и ингушей. Это меня ко многому обязывало – я должна была учиться хорошо, чтобы потом за мной потянулись остальные юноши и девушки коренной национальности. Честно говоря, я очень жалела, что в техникуме нет никого из вайнахов. Это меня очень удивляло и порождало в моей голове множество вопросов. Я много раз слышала, что республике нужны молодые, перспективные кадры из представителей коренной национальности. Но почему-то эти самые будущие кадры так и не появились в нашем техникуме. Конечно, я «прокручивала» в голове возможные ответы на мои вопросы. Главный ответ заключался в том, что кадры не из кого готовить, нет грамотных, перспективных людей. А потом я сама же спрашивала:

- А откуда же взялась я? Ведь я-то поступила!

Мне очень хотелось развеять миф о том, что представителей коренной национальности трудно обучить профессии, что им стоит постигать что-нибудь попроще, например, становиться трактористами, доярками, поварами или, в лучшем случае, какими-нибудь учетчиками и пр. Именно поэтому я стремилась учиться лучше, постигать азы професси настолько, насколько это может сделать прилежный студент. Когда мне удалось оказаться среди лучших, я много раз ловила себя на том, что мысленно благодарю своих замечательных учителей.  Они нам в свое время дали настоящие знания, они же помогли мне учиться на отлично и в техникуме.

Осенью 1940 года Абдулвагап приехал в краткосрочный отпуск, чем нас всех обрадовал. Однажды, перед самым отъездом, он со спокойным выражением лица сказал:

- Приехал со всеми вами увидеться. Ожидается война с Германией. Немецкие войска приближаются к советским границам. Об этом у нас там всем известно.

Естественно, мы все очень встревожились.

- А мы думали, что этого не случится, – тихо сказала мама, и глаза ее стали печальными.

Честно говоря, в это никак не верилось. Наверное, потому, что ежедневно во всех газетах и по радио беспрерывно твердили о незыблемости заключенного в 1939 году с гитлеровской Германией пакте о ненападении. Власти постоянно твердили о важности этого договора, и никто не смел в этом сомневаться, а если такие находились, они подлежали самому строгому наказанию.

Абдулвагап, после того, как увиделся с родственниками в городе, сразу же поехал в село. Там по-прежнему жили многие наши близкие и дальние родственники. И хотя времени у него было в обрез, постарался побывать в каждой семье, поговорить, справиться о здоровье, приободрить словом, выслушать. Родственники его обожали, всегда ставили в пример своим сыновьям. А мы им очень гордились. Вскоре он уехал. Прощание с братом было грустным, а на фоне слухов, которые время от времени приходилось слышать, в голову лезли очень тревожные мысли. Брат часто писал нам, рассказывал  о своих успехах в учебе, особенно на практических занятиях, присылал фотографии. Он был высокого роста, с волевым, мужественным лицом, красивый, добрый – именно таким он был на фотографиях, таким и запомнился нам.

Наша жизнь продолжалась достаточно спокойно. Училась я с большим желанием. Сдала экзамены на «отлично» и перешла на второй курс. Скорее хотелось получить профессию и начать работать. Сестра моя также продолжала учиться в школе.

И вот 22 июня 1941 года по радио знакомый голос сообщил: «Немецкие войска с мощной бронетанковой техникой и авиацией без всякого объявления войны вторглись на территорию Советского Союза в 4 часа утра и стали продвигаться во внутрь страны».

Помню, как на первой странице газеты «Грозненский рабочий» в сводке под заголовком «От Советского Информбюро» перечислялись крупные и малые города, населенные пункты, оставленные советскими войсками, отступавшими на восток.

Началась мобилизация в армию. Призывалось мужское население, а также девушки, достигшие 18-летнего возраста. В стране была установлена карточная система на продукты питания. Город Грозный был замаскирован, так как все чаще немецкие самолеты появляются над городом. В любое время, днем и ночью, можно было ожидать воздушную тревогу. Из техникумов и институтов парней также оправляли в армию. Много молодых людей из Чечено-Ингушетии добровольно ушли на фронт.

Я на втором курсе. Несмотря на войну, в сентябре начинаются занятия. Во время воздушной тревоги по всему городу отключается электричество, останавливается транспорт, а мы, студенты, освобожденные от занятий, разбегаемся по домам, часто - под проливным дождем. В середине ноября 1941 года, явившись на занятия, узнали, что техникум эвакуируется в Среднюю Азию, в связи с военной обстановкой. Так закончилась моя учеба в техникуме.

Грозный охранялся крупными зенитными орудиями и самолетами, так как являлся важным стратегическим объектом. Несмотря на тяжелое материальное положение, царившее в республике, на фронт отправлялись продукты питания, теплые вещи не только от производственных организаций – участвовать в этом старалась каждая семья. Все юноши и девушки 15-16 лет, состоявшие на учете в райкомах комсомола, пришли в рабочие цеха, где производилась продукция, предназначенная для фронта. Мне тоже пришлось работать в таком цехе.

Военное училище, где обучался мой брат, с началом войны было переведено из Смоленска в город Куйбышев. После досрочного окончания осенью 1941 года, как и все курсанты, брат в звании лейтенанта был направлен на фронт. С дороги Абдулвагап написал нам небольшое письмо, в котором успокаивал маму. Последние  слова в письме были такими: «За меня не беспокойтесь, я ничего не боюсь. Нас хорошо обучили военному делу. Помните, что я никогда не спрячусь за чужую спину - вы меня знаете. Высылаю вам свою первую зарплату. Следующее письмо вы получите с фронта».

Он оказался в боях под Ленинградом. В первом же письме с фронта Абдулвагап прислал вырезку из газеты «В бой за Родину». В статье под заголовком «Боевое крещение» речь шла о храбрых делах лейтенанта А. А. Чагаева, вместе со своей разведгруппой доставившего важные сведения. В следующем письме тоже была вырезка из той же газеты (к сожалению, я забыла заголовок той статьи), в которой рассказывалось, как лейтенант А. А. Чагаев вывел свою часть из окружения. Выход из окружения проходил под сильным пулеметным огнем. Мы все удивлялись тогда, как ему удалось вывести своих бойцов без потерь. В конце каждой статьи стояли слова: «Отмечен командованием». В своем письме Абдулвагап с мальчишеской гордостью писал: «Вот так я воюю!».

Командированный в Ленинград в штаб армии, он смог сфотографироваться во весь рост в своей лейтенантской форме: как всегда мужественный, сильный, красивый, в глазах - никакого страха, только печаль, которую нельзя было не заметить.  Он выслал нам эту фотографию с помощью своих боевых товарищей, а сам, тяжело раненый, лежал в госпитале. Хорошо запомнила  адрес этого госпиталя: Ленинград, улица Мира, дом N 5, 5-й этаж.

Отец наш всегда был против физического наказания детей, особенно мальчика. «Может вырасти трусом», – говорил он маме. Я много раз слышала эти слова. Я понимаю теперь, что отец хотел видеть своего сына не только умным, добрым, но и бесстрашным. Абдулвагап таким рос с детства. Жаль, что отец не увидел его таким, каким он стал…

В ноябре 1941 года мы получили письмо, написанное не его рукой. В нем сообщалось, что Абдулвагап получил большое ранение. Над словом «большое» была  поставлена частица не - это мы сразу заметили. В конце письма стояли слова: «Не беспокойтесь, еще встану на ноги».

Для нас начались тревожные дни. Ленинград к тому времени был в блокаде. Никто из нас не мог поехать к нему, никто не мог помочь. Мы даже увидеться с ним не могли. Наконец, в начале января мы получили письмо, написанное его рукой. Это нас обрадовало. В письме брат рассказал всю правду: ранен пулеметной  очередью, задеты дыхательные органы, ни один врач не обещает выздоровления. Дальше Абдулвагап написал: «Как вы все мне дороги, как хочется увидеть вас всех, хотя бы раз увидеть наш родной край». Привел несколько слов из любимой чеченской песни о Кавказских горах.

Мы много раз перечитывали это письмо. К нам домой приходили родственники и просили прочитать им письмо Абдулвагапа. Наш дядя еще и еще раз перечитывал это письмо, долго молчал, потом брал письмо в руки и снова читал. Именно тогда я впервые увидела слезы на на его глазах. Они с мамой решили поехать в Ленинград. Но это было непростое решение, вернее, осуществить это решение было непросто. Война со своими жестокими законами не позволяла вот так взять и поехать – ун ее свои законы. Я помню, как родственники ходатайствовали через Военный комиссариат республики, обращались в другие инстанции. Но все было безуспешно. Оказалось, что они просили о невозможном.

Вскоре от командования части, где служил мой брат, на имя нашей матери пришло письмо. В нем выражалась благодарность за воспитание такого сына. Мужество и храбрость ее сына в боях с немецко-фашистскими захватчиками были отмечены военным руководством следующими словами: «Родина благодарит вас за Вашего сына». Эти слова стояли в самом конце письма и не раз поднимали в моей душе горячую волну гордости за брата. Мы почти каждый день мы отправляли письма на знакомый адрес. В ответ – молчание. Нетрудно себе представить, что творилось на душе у мамы, хотя внешне она была очень сдержанной. Чем бы она ни занималась, о чем бы ни говорила, глаза ее были полны грусти. И никто не мог развеять эту грусть и облегчить ее страдания.

После долгого молчания в марте 1942 года мы получили от брата открытку. Ее текст помню дословно: «Дорогие мои, на удивление врачам, я стал поправляться, скоро начну ходить по палате и тогда приеду домой для окончательного выздоровления. Ждите меня». Эти последние слова дали нам столько надежды! И мы ждали его  в любое время суток – только бы приехал! Мы тут же откликались на  малейший стук в дверь или в окно, причем, к двери бежали все разом, даже не задумываясь о том, что сделать это можно и одному. Мы открывали дверь настежь, готовые броситься ему на шею. Но чуда не случилось. Не дождались.

В мае 1942 года маме на работе вручили извещение, в котором было сказано, что ее сын умер от тяжелого ранения 12 февраля 1942 года. Похоронен на Серафимовском кладбище. И в конце - слова от командования: «Родина не забудет мужество и храбрость, проявленные вашим сыном в боях с фашистскими захватчиками».

Все сказанное мной можно было бы подтвердить документально, если бы в день выселения не пропал наш чемодан с семейными документами и фотографиями. Но об этом я расскажу позже.

 

В блокадном Ленинграде, как известно, много жителей умерло от голода. В госпиталях с питанием тоже было трудно. Мама до конца своей жизни плакала, повторяя, что умер Абдулвагап от голода... И мы ничем не могли ему помочь.

Каково было нашей матери, оставшись одной, без мужа, растить детей... С самой юности она навсегда была разлучена со своими близкими родственниками. Сколько горя выпало на ее долю! А теперь погиб и единственный сын. Мне трудно представить, как она все это пережила.  Мама резко постарела, стала часто болеть. А ведь ей тогда было всего пятьдесят три года. Мы с сестрой старались ее беречь.

Все наши родственники очень тяжело переживали смерть брата. Все любили его за доброту, за уважение к старшим, гордились им…

В августе 1942 года наша семья переехала в село Старые Атаги, в родовой дом. Там жил наш единственный дядя Муци со своей семьей, там же жили некоторые  дети старших дядей. По соседству жили все наши родственники.

Осенью 1943 года я приступила к работе в школе – стала преподавать в начальных классах русский язык. Когда пришла в районо с заявлением о приеме на работу, там встретилась со старым учителем по имени Минга. Этот был тот самый учитель, который с моей мамой в 1925 году в Старых Атагах открыл первую школу. Узнав, что я дочь Аманты, он сразу оживился, стал расспрашивать о маме, о нашей семье. Потом, обратившись к сидящему в кабинете заведующему районо, сказал:

- Ее мама была настоящая учительница. Я ничуть не сомневаюсь, что дочь достойно займет ее место.

На душе у меня сразу стало светло и радостно, и сомнения в отношении предстоящей работы куда-то разом улетучились. Эти слова старого учителя подействовали на меня, как живительный эликсир, который помог перешагнуть рубеж моих сомнений. Поэтому я, вспоминая свои ощущения, когда старый учитель простыми, но  очень искренне произнесенными,  словами вселил в меня уверенность, никогда не упускала возможности поддержать и приободрить новичка, только-только встающего на учительскую стезю.

Мне нравилась работа с детьми. С ними у меня сложились по-настоящему дружеские отношения. На переменах я часто с ними играла, и это им очень нравилось. К моим урокам они относились с интересом, старались понять и усвоить все, что я говорила. Мои коллеги отмечали, что дети больше внимания уделяют моим урокам. Так продолжалась наша жизнь в селе. Каждый человек – молодой, старый – жил сообщениями с фронтов. Куда-то исчезла беспечная веселость, не было шумных праздников и вечеринок, даже дети казались необыкновенно взрослыми.

Начиная с осени 1943 года, в село стали прибывать войска. Их с каждым днем становилось все больше и больше. Военное командование объясняло эту ситуацию так: воинские части с Южного фронта отводятся на отдых на Кавказ, а на их место заступают другие части. Эти слова ни у кого не вызывали каких-либо сомнений. Жители с пониманием и сочувствием относились к военным, когда те обращались с просьбами насчет жилья, насчет посуды для приготовления пищи и другими бытовыми проблемами.

Осенью сады в Новых Атагах изобилуют фруктами. Военные нередко обращались к жителям с просьбой продать яблоки, груши, сливы, орехи… Никому и в голову не приходило брать с них деньги. Жители старались выбрать самые спелые и внешне красивые плоды и с удовольствием угощали военных. Я думаю, в эти минуты каждый вспоминал своих родных и близких, которые в тот период находились на фронтах Великой Отечественной войны. Помогая военным, которые в это время находились в Старых Атагах, они оказывали реальную помощь фронту. Так думали многие. Кстати, я не понаслышке знаю, с какой охотой люди откликались на призыв помочь собрать одежду для отправки на фронт. Люди без устали вязали  носки, свитера, шарфы и варежки, порой не позволяя себе одеть новые носки или варежки.

Настал февраль 1944-го. Помню, в самом начале месяца установилась ясная солнечная погода - снег повсюду растаял, высохли дороги, тропинки. Всех трудоспособных мужчин стали призывать на работы по ремонту дороги, ведущей через Старые Атаги в горные районы. В связи с этим, дома в основном оставались женщины и дети. Именно тогда в нашем селе прошел слух о предстоящем выселении. Люди часто заговаривали на эту тему, но мало кто верил в возможность подобной акции. Ясным солнечным утром двадцать третьего февраля 1944 года я шла в школу на занятия с детьми. Вдруг в одном из домов, мимо которого я проходила, в окно резко постучали - встревоженные женщины делали мне знаки, приглашая зайти. Это были наши дальние родственницы. Не успела я переступить порог, как они, перебивая друг друга, сбивчиво стали рассказывать о предстоящем выселении. Оказывается, кто-то смог предупредить об этом их соседей. Помню, как сказала им:

- Успокойтесь! Не могут же всех вот так взять и выслать. Возможно, есть люди, которых в чем-то подозревают... При чем тут вы?

В это время вошли трое военных. Я поняла, что двое из них, судя по погонам, были офицерами, и с ними один солдат. Старший по званию с ходу, не глядя ни на кого, повелительно гаркнул:

- Быстро собирайтесь! Можете взять с собой самое необходимое из одежды, ну, и одеяло. Вещи соберите в узел. Скоро подъедут машины, надо будет сразу загрузиться. Есть указ о вашем выселении.

Когда смысл сказанного дошел до их сознания, мать и две дочери возрастом младше меня, а вслед за ними и сын-подросток (глава семьи умер несколько лет назад) в голос зарыдали. Я постаралась их как-то утешить, предложила свою помощь и принялась собирать вещи в узел. Когда женщины немного успокоились, говорю военным:

- Мне нужно домой. Я живу не здесь.

Старший из них прикрикнул:

- Нельзя никуда!

Переждав несколько минут, я снова попыталась спокойно объяснить им ситуацию:

- Я шла в школу заниматься с детьми. Вот ученические тетради. Дома у меня мать, младшая сестра, есть еще племянница - дочь погибшего на фронте брата. У нас есть все документы.

Немного погодя, старший из офицеров велел солдату сопроводить меня до дома. На улице было очень много военных. Войдя в дом, я, стараясь держаться спокойно, говорю маме:

- Видно, все-таки собираются всех выселять. Мама, ты не беспокойся. Твои дочери уже взрослые, здоровые, грамотные. Не пропадем.

Тут появился еще один незваный гость - военный лет пятидесяти, представился капитаном. Одет он был в черный кожаный плащ. Сначала спросил, есть ли в доме мужчины. Я принялась объяснять, что отец наш давно умер, а брат погиб на фронте. Он присел на стул, достал из полевой сумки большой лист бумаги и зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР, согласно которому весь народ предстояло выслать. Затем принялся рассматривать наши документы - письма погибшего брата, его фотографии, затем перевел взгляд на его дочь.

- Думаю, что разберемся с вами, и вы вернетесь на родину, - произнес он и замолчал.

Видимо, он ничего больше не имел права говорить. На его лице обозначилось явное сочувствие к нам. Он спокойно посоветовал:

- Соберите то, что получше из одежды. Если есть возможность, возьмите еду дней на десять.

Столько продуктов сразу вряд ли кто-нибудь мог собрать в то тяжелое военное время. Мы сложили в узел несколько кукурузных чуреков, немного сыра, лук, кукурузную муку. Военный указал нам, куда следует вынести вещи, и вышел из комнаты.

Мама совсем пала духом. На все смотрела невидящими глазами и слушала окружающих безучастно, как будто полностью отключилась от жизни.

Ко второй половине дня погода начала резко меняться, небо сплошь покрылось серыми тучами, сильно похолодало. Отовсюду слышалось мычанье некормленой скотины и лай встревоженных собак. Казалось, сама природа протестовала против совершающегося неслыханного злодеяния. Мы перенесли свои узлы к указанному месту, а сами вернулись в комнату: здесь было теплее, хотя с самого утра в доме так ни разу и не затопили. При нас оставался только небольшой чемодан с одеждой, но главное, там были наши документы и фотографии, в том числе письма брата с фронта и из госпиталя.

Находиться дома я не могла – слишком велико было душевное смятение, которое я испытывала. Выйдя за порог, услышала с соседского двора громкий мужской крик и женские рыдания. Там жил мой двоюродный брат. Я бросилась туда и  увидела низкорослого лейтенанта, который истошно орал, напугав своими воплями хозяйку дома и ее дочь.

- Что вы так кричите!? Вы что, не видите? Они же вас не понимают! Они не знают русского языка!

Я старалась говорить спокойно, потому что было неизвестно, чего от него ждать. Но втайне я ненавидела его и ему подобных. Он сегодня был “героем”, мог безнаказанно упиваться своей властью, потому что не только в этом доме, где он бесновался, но и во всей округе не было мужчин - их в очередной раз забрали якобы для ремонта горной дороги.

Я, как могла, успокоила женщин, объяснила им, что от них требует этот вояка, помогла снести свои пожитки туда, где уже лежали наши узлы.

Машины, которые должны были отвезти нас к поезду, задерживались. Между тем от соседей мы узнали, что военные не разрешали им брать с собой необходимые вещи, отнимали у женщин их скромные золотые украшения, семейные реликвии, будь то нагрудник к платью, пояс от национальной одежды или что-нибудь еще, что представляло хоть какую-то ценность. Шел откровенный, наглый грабеж. Потом, много лет спустя, выяснится, что начальники тех, кто непосредственно занимался выселением, отослал немало посылок в  разные концы страны с отнятым у выселяемых добром.

Ближе к вечеру в селе появилась целая толпа людей, увешанных рюкзаками. Выселяемые догадались, что пришельцы собираются вселиться в их дома. В их владение переходило все, что было нажито людьми за целую жизнь.

Мне очень хотелось понять, за что нас обрекают на такую долю, в чем провинился народ, которого в самый холодный месяц года изгнали с родной земли и в каторжных условиях отправляют неизвестно куда. И все это происходило в то самое время, когда советские войска победоносно двигались к западным границам страны.

Чеченцы, устав от неисчислимых тягот войны, от бесконечных потерь, от тяжелейшего материального положения, как и все граждане Союза, ждали окончания войны, возвращения домой своих отцов, мужей, братьев, сыновей. И теперь вместо этого исстрадавшийся народ отправляли в неизвестность.

Мало оказалось для Сталина, Берия и их приспешников миллионов людей, загубленных в годы репрессий. Теперь мы наблюдали очередное злодеяние - жесточайший геноцид маленького народа. Мне хотелось рыдать в голос и причитать. От обиды, от бессилия, от унижения... Я представляю, что творилось в сердцах людей, у которых за плечами была целая жизнь, а ее остаток  им предстояло прожить на чужбине, в изгнании.

День клонился к вечеру, когда в село въехали открытые грузовики. Первыми на машины подняли маленьких детей и стариков, потом в кузова стали забираться остальные. Нас повезли на железнодорожную станцию, к вагонам товарного поезда. Когда выгрузились около вагона, в котором нам предстояло ехать, снег повалил крупными хлопьями.

Мы с сестрой решили пока оставить маму с племянницей снаружи, поставили рядом с ними чемодан, чтобы потом занести его в вагон. Мы хотели сначала как-то освоиться, зная, что в товарном вагоне нет мест в обычном понимании этого слова. Нам надо было подыскать для нашей семьи какой-нибудь угол. Там, где стояла мама, беспрерывно сновали военные, наблюдая за происходящим.

Мама, держа девочку на руках, беспокойно озиралась. Когда мы, наконец, сумели определиться с местом, я выбежала из вагона, чтобы забрать ее и племянницу. А чемодана уже не было: бравые служаки не растерялись - стащили его, воспользовавшись растерянностью женщины и тем, что она занята ребенком. А мы-то, хотя и были свидетельницами сцен грабежа, по не изжитой пока привычке посчитали, что здесь, рядом с военными, будет безопаснее...

Теперь мы остались без одежды, без фотографий, без документов и без фронтовых писем брата...

В нашем вагоне разместились 120 человек. Всю ночь, до шести часов утра, поезд простоял на железнодорожных путях. Когда рассвело, в два крошечных окна стал проникать свет. Люди принялись разбирать свои вещи. Узнав о пропаже нашего чемодана, старшие из мужчин велели всем развернуть свои узлы, чтобы удостовериться в том, что в вагоне вора нет. Все очень сочувствовали нам, сожалели о случившемся. Теперь мы окончательно убедились в том, что чемодан украли военные.

Двери снаружи были плотно закрыты, и открыть их могли только конвойные, сопровождающие нас. На исходе первого дня, когда солнце клонилось к западу, где-то в степи поезд остановился. Нам разрешили на один час покинуть вагон. Выйдя из полутьмы на свет, мы с трудом узнавали друг друга - все были черны от угольной пыли (в этих вагонах обычно перевозили уголь). Умылись кое-как талой водой, но выглядеть лучше не стали - угольную пыль непросто оттереть - она въедается в кожу.

На всем протяжении пути один раз в день из каждого вагона выпускали по два-три человека, чтобы те могли набрать питьевой воды для всех остальных. И ежедневные часовые остановки, когда можно было выйти из вагона, тоже вошли в привычку. Но трудно было привыкнуть к тому, что вокруг поезда сразу же выставлялась вооруженная охрана. Естественно, при каждом удобном случае люди задавали конвойным все тот же главный вопрос: “Куда нас везут?”, на что военные неизменно отвечали, что сами ничего не знают.

В вагонах появились первые больные, а спустя несколько дней мы узнали, что начали умирать обессилевшие в пути старики. Их хоронили здесь же, в степи, возле железнодорожного полотна..

Когда прошло более двух недель такого пути, поезд стал иногда останавливаться у окраины какого-нибудь населенного пункта. Мы слышали, как медицинские работники снаружи выкрикивали:

- Есть больные?

В вагоны, они, конечно, не входили: там, вне узкого душного пространства, где мы были заперты, простирался другой мир, и мало кто из его обитателей осмеливался ступить на “нашу” территорию.

Больные уже были во всех вагонах. Но кто оставит родного человека, понимая, что никогда больше его не увидит, не сможет похоронить, даже не узнает, где его могила? Так и везли в вагонах своих больных родственников, а позже - и умерших... Я знала, что в соседнем вагоне женщина везет, пряча в чемодане, своего трехмесячного сына-первенца. Малыш умер от переохлаждения.

За неделю до нашего приезда на место назначе¬ния мама тяжело заболела. Она лежала в углу вагона с высокой температурой, ослабевшая от бесконечно¬го, невероятно трудного пути, от всех несчастий, вы¬павших на нашу долю, от ужаса перед той неизвестностью, что ждет нас в чужом краю. Мы все понимали, что она не за собственную жизнь тревожится, а за нас, своих детей и единственную внучку.

На второй день болезни мама сильно ослабела. Она теперь и говорить не могла, слова произносила с расстановками, еле слышно. Я смотрела на нее, терзаясь жалостью и своей беспомощьностью. У меня даже не было возможности протянуть ей кружку горячей воды, чтобы она изнутри оттаяла от этого вселенского холода.

Уходя в другой угол вагона, я давала волю слезам, чтобы, наскоро выплакавшись, вернуться к семье, пряча покрасневшие глаза. Я была старшая, а значит, в ответе за остальных. Но что я могла сделать в этом замкнутом пространстве? Здесь даже помыть голову нельзя, а у всех женщин бьли длинные косы.

Наконец, 22 марта в одиннадцать часов дня нам разрешили выгрузиться в городе Лениногорск Восточно-Казахстанской области. Стояла настоящая зима. Холода и снежные заносы были под стать сибирским. Надо было видеть эту картину: ослабевшие переселенцы, еле передвигая ноги, выносили своих больных. Соорудив прямо на снегу что-то вроде ложа, бережно укладывали их. Вдоль всего длинного состава почти у каждого вагона лежали больные и мертвые. Сопровождавшие нас военные, не спеша, пересчитывали переселенцев и передавали эти списки сотрудникам комендатуры города.

Мы все сгрудились около мамы, стараясь согреть ее своим теплом и уберечь от пронизывающего холода. Помню, к нам подошли три русские женщины.

- Скажи, дочка, за что это вас так?

- Мы не знаем, за что нас выслали, - таковы были мои первые слова, произнесенные на новом месте. Я едва смогла их выговорить сквозь  закоченевшие губы.

Я старалась потеплее укрыть маму, а у самой, не переставая, слезы льются из глаз. Я видела, как тяжело она переносит мои слезы. Поэтому старалась повернуться к ней таким образом, чтобы она этого не видела.

Участливые взгляды этих женщин взволновали меня: я поделилась с ними мыслями, которые терзали мне душу всю дорогу. За какие такие преступления можно было выслать целый народ - не единицы, даже не отдельные семьи, а всех?! В лихое военное время, когда на передовой нужны солдаты, когда этот длинный состав мог бы послужить приближению победы над врагом, а эти люди, сорванные с родных мест, - принести пользу фронту...

А сколько наших мужчин в это самое время мужественно сражались за страну, которую считали родной! Многие из них погибли, остались на поле боя. Также, как и единственный сын моей матери, которая в эти минуты лежит на жалких тряпках, расстеленных на казахстанском снегу…

- Мы тоже высланы, как кулаки. Если бы вы только знали, сколько наших погибло в тюрьмах и лагерях, умерло от болезней! С тех пор и живем здесь. Поверьте, мы вам очень сочувствуем, - женщины, кутаясь в жалкую одежду, вытирали слезы.

Устроить больных в местную больницу - такова была первая забота прибывших. Никого, кроме самих переселенцев, это не занимало. Помощи со стороны медперсонала - никакой.

С огромным трудом нам удалось подвезти маму к больнице. Кругом толпилось множество людей, ожидавших приема. Оказывается, чуть раньше нас, сюда прибыл еще один эшелон. Среди сосланных разразилась эпидемия тифа. Многие больницы перевели в режим инфекционных. Мест катастрофически не хватало. Помню, как, из последних сил сдерживая рыдания, пыталась уговорить главного врача принять маму. Врач шел быстрым шагом из другого корпуса, торопясь скрыться от нас в здании больницы. Заметив, как я метнулась к нему, он бросил на ходу:

- Сюда нельзя!

Я не сразу заметила, что хватаю его за халат и, забегая вперед, пытаюсь объяснить, что у нас никого не осталось, кроме мамы. Мне казалось, будто я тону в густом тумане и нет никакого выхода. Но вдруг отчетливо услышала слова:

- Занесите ее мать!

Всю жизнь с величайшей благодарностью вспоминаю этого врача, благодаря которому нам удалось спасти маму. Если бы не он, мы так и остались бы под открытым небом.

В ту страшную ночь многих не стало. Больные, голодные, обессилевшие в пути люди замерзали прямо на снегу, так и не найдя приюта на новом месте. И никто ответственности за это не нес. Местные чиновники, которые должны были принять переселяемых, прекрасно сознавали, что никто не будет наказывать их за такое преступное отношение к людям.

Не помня себя от радости, мы внесли маму в ванную, искупали ее, одели в больничную одежду, а затем я, вместе с санитарками, подняла ее на второй этаж. Как только мы уложили ее в постель, на душе полегчало, хотя мама по-прежнему была очень слаба. Присев рядом с ней, я сделала вид, что у нас все хорошо, осталось только ей выздороветь.

А нас сначала загнали в холодное помещение с цементным полом. В этом здании, как мы потом узнали, размещался военный завод, эвакуированный из Москвы. Людей буквально трясло от холода. Они были голодны, а новое жилище не располагало к тому, чтобы хоть немного привести себя в человеческий вид, отойти от тягот того жуткого пути, который мы прошли.

Через сутки нас всех, ослабевших и смертельно уставших, отправили в баню. Многим становилось плохо. Видимо, сказывалось нечеловеческое напряжение, в котором мы находились в течение месяца. Я тоже на себе это ощутила. Теплую одежду нам вернули после дезинфекции в совершенно испорченном состоянии. Носить это было невозможно.

Итак, мы прибыли на место назначения, но и здесь все оборачивалось так, будто тяжелый нескончаемый сон так и не кончился. Позже нас стали размещать в пустующих зданиях и распределять на работу. Никто не интересовался, у кого какое образование, какая профессия. Всех подряд определяли на трудоемкие и низкооплачиваемые работы.

Так началась наша серая, однообразная жизнь на чужбине. Прозябание в резервации. Отсюда за малейшую провинность человека могли отправить в тюрьму или в ссылку – еще дальше, в Сибирь. Не отметился вовремя в комендатуре – наказание, не хватает трудодней – снова наказание, а выезд без специального разрешения за пределы населенного пункта, куда тебя определили, вообще карался многими годами лагерей. Вот на такую жизнь нас обрекли, и полукаторжное существование продолжалось долгих тринадцать лет.

К печати подготовила Тамара Чагаева

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.