http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Не больно Печать Email

Жансурат Зекорей

 

 

Зекорей Жансурат Мухамедовна. Родилась 2 декабря 1982 года в Кабардино-Балкарии, в г. Нальчик. Окончила лицей-школу №2 в Нальчике, затем Московский Государственный Институт Статистики, Информатики и Экономики по специальности «Юриспруденция».

С 2003 по 2007гг. работала заведующей международным отделом театра «Балет Москва» и преподавателем английского и французского языков в «Академии Европейских Языков» Москвы. С 1999 года печаталась в периодических изданиях, в частности, в газете «Нальчик-Экспресс». В данный момент работает внештатным журналистом на Государственном Телевидении Кабардино-Балкарии. Помимо европейских языков, успешно изучает языки народов Кавказа, в том числе и чеченский.

 

Мгновения, когда средь бела дня на улицах темнеет, воздух начинает сдавливать мысли, предгрозовое небо заволакивает Нальчик, а природа замирает на вдохе перед каскадом звенящих аккордов ливня, зовут наружу отдельных человеков, что находятся в разных местах, но связаны единой мерцающей паутиной. Они идут по городу, не узнанные торопящейся под крышу толпой, в потертой и заношенной одежде, в пыльных башмаках, иногда с папкой в руках. Некоторые, нервно разводя руками, ведут с собой диалог. Друг друга они не замечают в этот блаженный миг, и невидимая рука нежно касается их опьяненных лиц. И если у обычных людей затишье перед бурей глубоко внутри тревожит душу, то эти люди именно в такие моменты живут, почитая первые капли за откровение свыше…

 

…Я встретила его в Ореховой роще в солнечный весенний день. Он шел нетвердой поступью, сцепив руки сзади, но смотрел не под ноги, а жадно взирал на небо. На губах играла легкая улыбка, хотя радовался он, разумеется, не мне, а скорее шепоту листьев или дуновению ветра. Он был довольно аккуратно одет: приличное пальто, начищенные туфли, по-моему, на манжетах рубашки даже сверкнули запонки. Голова его показалась мне слишком большой на худеньком и маленьком тельце. Взгляд его коснулся моего лица, и он остановился в замешательстве. Подойдя ближе, всмотревшись, схватил мои руки и быстро заговорил:

- Как я рад! Я так рад! Так неожиданно увидеть тень из прошлого! Прям как знак какой-то… Как родители, родные, близкие? Я вот тут гуляю, освещаюсь светилом, прогреваю старые кости, злюсь на бесконечных мам с колясками! Но в целом недурно, только плитку плохо положили, хрустит под ногами, каблуки раньше времени стирает. Ну а ты так смотришь на меня, как в том стихотворении: «… она смотрела на письма, как души умерших взирают на нас с небес…». Это, конечно, не дословно, но именно так ты на меня и смотришь! Но ты должна пойти со мной, обязательно! К маме можно не заходить, она все равно почти никого не узнает. Тут же совсем рядом, в Больничном переулке, ты ведь помнишь?..

…Я помнила. Я помнила полного жизни и задора молодого мужчину, дядю по материнской линии, цитировавшего европейских классиков в оригинале, покуривающего либо привезенные другом-путешественником дешевенькие папироски, либо французские «Le Gitan», щеголяющего в поражающих буйством красок рубашках, выбегающего на балкон, размахивая руками в такт звукам рояля, доносившимся из музыкального училища, потягивающего терпкое вино и посмеивающегося над капризами судьбы. Он жил тогда вместе с матерью, боготворившей его. Со временем, купил в том же подъезде себе однокомнатную квартиру и к матери заходил по вечерам. Западные гении превратились в домашнее чтение для учеников,  «Le Gitan» уступили место «Приме» и «Тройке», рубашки a la Gogen - растянутым футболкам, звуки музыки стали раздражать дилетантской наивностью, а вино навсегда исчезло в водке, заменившей воздух…

…Теперь эта квартира мало напоминала прежнюю. Стены утратили тепло минувших лет, немые свидетели прошлой жизни породили забытую кучу хлама на балконе; обрывки, остатки, осколки той бриллиантовой молодости разметались по углам. От мебели остался только платяной дубовый шкаф, разбитая кровать и массивный литовский стол, некогда выменянный на дореволюционное парижское издание Бальзака, датированное 1902-м годом. Как правило, книги попадали к нему почти мистическими путями: с кружевных столов частных домов Прованса, карточных клубов Манчестера, из библиотек Дрездена, отелей Цюриха, букинистических лавок Йоханнесбурга, хранилищ Петербурга. Мелькали загадочные имена и фамилии, оставляющие за собой едва уловимый след дорогих сердцу историй… На столе громоздились кипы исписанных бумаг, разрозненные листки, с  чарующей легкостью разлетающиеся по всей комнате, фотографии, чьи-то агатовые бусы и несколько книг. Дверь на балкон была открыта настежь, капроновая занавеска тревожилась в ритм экспромту Шуберта, старательно выводимому на полурасстроенном инструменте.

Он жестом пригласил меня присесть на небрежно покрытую стареньким пледом кровать, сам, не раздеваясь, принялся расхаживать по комнате. Он все время смотрел перед собой, хмурясь:

- Я, вообще... не совсем помню, как тебя зовут. Буквы давно уже перестали складываться в имена, да и к чему все это помнить? Совершенно чужих людей, поглощенных только собой и своей жалкой жизнью? Когда во мне еще бурлила живая кровь, люди обычно проходили под словосочетаниями: к примеру, «клюющий на взгляды» или «идиотка-диссертантка»… Так вот, значит, живу я в этой келье. Не так давно еще приходили ученики - пожиратели  Кокто, Джойса и Манна, писались статьи в общественное чтиво, даже мелькнула диссертация - теперь уже ничего нет. Я всегда свободен. Но сейчас стало намного легче. Тише. Кроме…

Он стремительно шагнул к балкону и, чуть не оборвав изломанную линию занавески, плотно закрыл дверь.

- Если бы еще не это! Столько лишних звуков от этого заведения! Ну неужели непонятно, что ты никогда не станешь ни Скрябиным, ни Рахманиновым, ни даже… Как его звали?.. Забыл… Не важно! Обычно я так сижу, с закрытой дверью. Я красить дверь начал, но от краски голова закружилась, убрал все.

В комнате начала сгущаться духота. Я взяла со стола лист и обмахнула пару раз лицо. Он, не снимая наглухо застегнутого пальто, продолжал мерить помещение шагами и, уловив мое движение, произнес:

- Женщина любит положить ногу на ногу и, томно закатив глаза, обмахиваться, словно фея! Коварно! Тут соседка есть, вечно в цветном платье ходит, букли накручивает, сидит на скамейке во дворе, в тени деревьев, и ждет. Чего ждет? Счастья земного? Поздно уже! Морщины поползли по лицу, кожа обвисла, и волосы крашеные! - глаза его забегали. - Я ей так и крикнул как-то с балкона, а она взгляд  в другую сторону перевела - и опять ждет, ждет, ждет. «…Tu sais, pour кtre femme on peut bien briser son вme finallement…»№,  - пропел он едва слышно.

- А как мама? – спросила я осторожно.

- Мама лежит двумя этажами ниже, никого не узнает. Она хорошо выглядит, вообще - самая красивая! Слегка, может, лицо изменилось, но это не считается. Ну, сколько она уже лежит, я не помню, это как раз после того, как я уходил… - он выдержал небольшую паузу. - Я уходил тогда, мне очень надо было именно в тот момент! Я пошел к Нарту В Тюбетейке и у него эти таблетки увидел, я все выпил, пока он по телефону говорил. Это такой свет искрящийся был! Как будто если бы самые восхитительные люстры со всей Чехии засияли одной! И не больно! Слышишь? Не больно было! После света я маму на ногах не видел, со мной Брандо сидел. Но мама улыбается мне всегда, хотя, когда я недавно заходил к ней и посмотрел на ее стоптанные бордовые тапочки, внутри у меня закружилось... я же понимаю, что она их уже не наденет. И это мама сказала мне, что учеников больше не надо и лекции ходить читать тоже не стоит. Мне же приносят деньги каждый месяц. А почему раньше не носили?..

Он повысил голос, в котором проступил стальной оттенок:

- Раньше почему не носили, а?! Когда я любил всех и всё, я хотел обнять весь мир!!! Когда каждый новый день нес мне на вытянутых руках, боясь расплескать,  полную чашу с неповторимым содержимым под названием «жизнь»! Когда старинные, с элегантным ароматом плесени, книги туманили сознание и звали в неведомые места, а женщины все до единой были молоды и бесконечно красивы! Где тогда были эти аккуратные вероломные купюрки, старательно отсчитанные пролетарской рукой?! - он вплотную     приблизился к шкафу и с силой ударил по нему кулаком.

В эту минуту раздался раскат грома.

-А! - вскрикнул он. - Дождь! Ты знаешь, что такое дождь? Ты не знаешь, что такое дождь! - глаза его расширились, в них проступил нездоровый блеск, лицо постепенно скривилось в отталкивающую гримасу, а голос зазвучал намного громче, чем прежде. - Дождь - это жизнь, и чем сильнее излияние, тем правдивей жизнь. Дождь никогда не обманет! Он смоет всю человеческую грязь, гнусные помыслы и позорные поступки, он вернет тебя в перворожденное состояние и облегчит сердце. В его мелодии ты услышишь свое детство и поймешь, что, пока звучит музыка дождя, ты вечен, ибо он поет тебе, он поет о тебе. Он размоет все несбывшиеся надежды, промоет раны и омоет рубцы.

Небо вновь загрохотало. Голос оратора возвышался, в нем явственно слышался надрыв.

- Я жду его постоянно! Ради этих мгновений я теперь живу!

Он подошел к балкону и, распахнув дверь, вышел навстречу стихии. Снова  небо раскатисто громыхнуло. Он поднял голову и застыл. Руки его вцепились в перила так, что костяшки пальцев побелели. Редкие крупные капли плюхались на асфальт, и снизу потянуло пылью.

Он развернулся, выбежал с балкона, подскочил к входной двери и исчез за ступеньками.

Я закрыла балконную дверь, последний раз окинула комнату взглядом и вышла из квартиры.

На улице буйствовал ливень. Двор опустел, и лишь одинокая, уже вымокшая, сжавшаяся фигурка в пальто стояла посередине его. Дядя уронил голову на руки и закрыл ими лицо.

Острая игла поползла по сердцу.

Я покинула подъезд, подошла к нему, не двигавшемуся, и произнеся: «Не больно!», - удалилась прочь…

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.