http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ИЗ СТИХОВ ХАСАНА, СЫНА ЦУТЫ Печать Email

 

Николай Егоров

 

Эти небольшие рассказы – из книги прозы Н.М. Егорова «Ливень», работу над рукописью которой он завершил недавно. В их основе – действительные события, сохранившиеся в благодарной памяти писателя: большинства героев этих прекрасных миниатюр нет уже в живых.

Часть книги в 2008 году опубликована в журнале «Дон». Предлагаемые читателю произведения совсем новы.

Чем дольше живу на этом неустроенном свете, тем с большей благодарностью вспоминаю своих давних друзей. Многие из них ушли из этой юдоли, но для меня они и теперь живы – будь иначе, я не был бы собой.

Один из них - Хасан Цутиев, с которым мы вместе учились в 20-й грозненской школе. Это был умный, добрый и веселый парень, верный товарищ. Живой, быстрый в движениях, непоседливый, он тем не менее любил математику, которая, как известно, требует немало усидчивости. Лишь занимаясь ею, он становился спокойным и сосредоточенным. Не чужды были ему и некоторая мечтательность, романтизм. Может, поэтому Хасан одобрял мое увлечение поэзией, ему нравились мои стихи, и, думаю, он и сам умел их сочинять…

В последний раз виделись мы с ним в конце декабря 41-го года, да и то мельком, - в день, когда я  окончил Грозненское военное училище и спешил домой - уже в командирской форме, чтобы успеть попрощаться с родителями и младшим братом: ночью мы, лейтенанты свежего выпуска, отбывали на фронт.

Сразу после войны от нашего общего друга я узнал, что Хасан – в депортации, вместе со всеми вайнахами. Когда они вернулись, вернулся и он. Работал врачом. Однако его собственное здоровье было уже подорвано, и вскоре Хасана не стало.

Мне так горько, что не удалось свидеться и поговорить с моим старым другом! И душа моя никак не может смириться с невозможностью этой встречи, и нередко я воображаю, что он жив, что заметы памяти теснятся в его сердце и заставляют писать стихи.

Я представляю, как рукопись с его произведениями через друзей попадает ко мне и как я перевожу их на русский язык…

Я верю в это и надеюсь, что читатели тоже поверят вместе со мной. Узы дружбы так прочны, что их не разорвать...

 

 

*   *   *

Над саклей моею бегут облака,

Бегут напрямик – из веков и в века,

А мне  напрямик не пройти по горам,

И все-таки путь мой уверен и прям:

Петляю меж скал, но тропою иду

На ту, что отец указал мне, звезду.

Куда бы меня ни сносило, она

Туда приведет, где родная страна.

 

*   *   *

Я стал, как снег кавказский, сед –

Сто лет я вижу этот свет,

Овец пасу с тех давних пор,

Когда под небом – выше гор, –

Раскинув дерзкие крыла,

Летали враз по три орла,

И не хватало тетиве

Сил, чтоб, стрелою в синеве,

Достичь их.

Лишь моя душа

И песнь моя, в ту высь спеша,

Парили часто средь орлов,

И смысл моих правдивых слов

Когда-то осознает тот,

Кто взреет до таких высот.

 

*   *   *

Сосед мне, как сын моего отца,

И краток наш путь –

От крыльца до крыльца –

Ни хлеба не жаль для него, ни воды,

Бедую и я от соседской беды.

У ветра в ущелье повадка хитра:

Он холодом севера дует с утра,

Приносит печальной закатной порой

Туман непроглядный, тяжелый, сырой.

И утром сосед мной прикрыт и храним,

А к ночи прикрыт я соседом своим.

И дружбы такой не нарушат вовек

Ни голод, ни злой человек.

 

*   *   *

Аргун рокочет меж камней –

Аргун быстрей, Аргун сильней –

Аргун расталкивает их:

Не стал бы он собою – тих.

С укором говорит он мне:

«Где ты бродил, в какой стране?

В каком краю? И почему

Ты кров нашел в чужом дому?»

Я говорю ему в укор:

«И ты уйдешь из наших гор,

Но не сумеешь никогда, –

И в старости, прийти сюда.

А я, сполна хлебнув беды,

Пришел испить твоей воды.

Желаю, чтоб когда-нибудь

И ты проделал этот путь,

Хоть облаком, чтоб вслед за мной

Ты возвратился бы собой».

 

*   *   *

Плечом к плечу идем дорогой

Далекой и для нас одной,

И как услышим зов тревоги,

Друг к другу станем мы спиной.

И разом выхватим кинжалы,

И боевую песнь споем.

И сколь врагов ни набежало б,

Мы в схватке выстоим вдвоем.

 

*   *   *

Горы молчаливы.

Их молчанье

Крепко и надежно, как скала,

Полно напряженья, как в колчане

Острая и быстрая стрела.

А шумят в крутых ущельях воды

И неудержимые ветра,

Грозы под высоким небосводом,

Птичьи стаи, бодрые с утра.

Но лишь слово человечье впору

Главам гор, что выстроились в ряд:

Если я заговорю, то горы

Голосом моим заговорят.

Нас тогда услышат в каждой сакле

И поймут – мы в слове не грешим:

Не забудет гор чеченских всякий,

Кто рожден под сенью их вершин.

 

*   *   *

В небе над Шатоем синева.

Горы здесь –

Белее нет на свете,

И свистит меж скал, как тетива,

Чистый, свежий и упругий ветер.

Зеленеют склоны над водой,

Над такой серебряной водою!

И иду по берегу седой,

Под горой – ровесницей седою.

Стар, как я, мой каменный Шатой

Не годами – мерой испытаний,

Выпавшей на долю жизни той,

Что забытой никогда не станет.

 

*   *   *

Где б ни был я,

Чечня со мной,

Чечня была и есть во мне –

В Чечне в любой я стороне.

В душе моей был тот замок,

Что чистой дал ее сберечь,

И в горе выстоять я смог,

Храня надежду, память, речь.

 

 

СИСКАЛЬ 1

Вечер тихий, мягкий, медленный. Где-то затаился ветер – не дохнет, а море глухо ухает, тяжело бьется у галечникового берега – без наката и без пены, без зловещего шипения ее. Так бывает, когда откуда-то издалека доносятся отголоски шторма, может, даже уже отгрохотавшего. Мы сидим на удобной скамье, перед нами каменная подпорная стена – можно упереться в верхний край ногами. За нами – невысокие деревья с плотной и густой листвой. По вечернему томно и сыро пахнут цветы.

Справа от нас, на окоеме, солнце зависло у самой воды и никак не решится окунуться в нее.

Я обернулся к Раисе и пошутил:

- Оно, как я: не любит вечерних купаний.

Раиса рассмеялась:

- Или, как я: вовсе не любит барахтаться в море.

Я уже заметил, что она не бывает на пляже. Утром, в день ее приезда, мы встретились на дорожке у жилого корпуса. Я тогда спросил:

- Работать приехала или отдохнуть?

- Если бы ты знал, как я устала! А разве отдохнешь, когда у тебя столько задуманного, а то и начатого!.. Хорошо бы отдохнуть и поработать. Здесь-то сама буду распоряжаться своим временем. Никаких совещаний, телефонных звонков, домашних забот.

В ту пору Раиса Ахматова уже была дважды председателем: Верховного Совета Чечено-Ингушетии и писательского союза республики. Но я не думаю, что только новые стихи удерживали ее в своей комнате... Небось, иссушала ее не только работа – на службе и дома, - но и нездоровье.

Она не жаловалась, но чувствовалось, что невысказанная грусть стоит и за словами ее, и даже смехом – стоило только посмотреть в ее большие усталые глаза. Так ведь то, что выпало на ее долю, и здорового мужика сломит! Едва выйдя из подростковых годов, после переломного двадцать девятого, после голодных тридцать второго-тридцать четвертого, после тридцать седьмого грянул сорок первый – Раисе было всего тринадцать. В сорок четвертом на те же тринадцать – ссылка с ее унизительными тяготами. А потом, с восстановлением республики, неустанный труд – надо было наверстывать упущенное в ученье и работе.

- Понимаю, - откликнулся я тогда. – Это в других странах женщины – привилегированное сословие. А они у нас – класс, руководящий и направляющий, и за все отвечающий!

Как она смеялась! Хохоча, откидываясь на выгнутую спинку скамьи, падала лицом чуть ли не на колени свои. На ресницах блеснули слезы. Взмахнув рукой, она сквозь смех выговорила:

- Особенно когда вокруг руководящих кресел, считай, одни мужчины!

- Это уж слишком, - шутливо протянул я. – Ты это мужчине говоришь!

- Не сердись – ты мой друг, тебя это не касается. Да и расслабилась я здесь…

Не помню, когда и как мы познакомились. Мы работали в одной газете, в «Грозненском рабочем», но в разное время. Виделись нередко – и в Грозном, и в Ростове, и в Москве – на всяких писательских собраниях и совещаниях. Никогда не переводил ее стихов – у нее были подруги-переводчицы, хорошие русские поэты-женщины. Стихи ее мне нравились ясностью, прямотой, искренностью и нежностью, но в отличие от некоторых других поэтесс, Раиса никогда не напрашивалась на похвалы, не жеманясь, отмахивалась от попыток похвалить ее. В дружеских, даже доверительных отношениях мы были, сколько знал ее – до ее кончины. Она была добра и отзывчива... Неизмеримо добра и отзывчива, деятельна и обязательна.

– Не сердись, – повторила она, положив свою тонкую руку на спинку скамейки. – Ну, забыла, что и ты по рожденью чеченец!.. А скажи: ты еще не надумал?

Она возвращалась к давнему нашему разговору – вскоре после того, как ее избрали председателем правления союза писателей Чечено-Ингушетии. Еще во время одной из первых встреч она спросила:

– Как тебе тут живется?

– Нормально живется – укоренился я на Дону.

После долгой паузы она промолвила:

– Мы вернулись. Возвращайся и ты.

– Пойми меня, Раиса, меня не высылали и сам я не бежал – меня пригласили на работу в Ростов. Здесь хорошая русская литературная среда, здесь трудней, но верней расти. Да и дети у меня – ростовчане, и жилье здесь. А связи с Грозным и всем Северным Кавказом я не теряю. Я здесь, как генеральный консул…

– Значит, у тебя, товарищ генеральный консул, все в порядке? Всего тебе хватает, всем ты доволен.

– Не всем доволен, не всего хватает. Хлеб здесь хороший, а вот сискаля нет!

– Чего? – искренне удивилась она.

– Сискаля! Забыла, что это такое?.. Вернее, кукурузной муки нет, чтоб сискаль испечь.

– А кто его тебе здесь испечет?

– Сам я… Мама пекла, и я запомнил, как это делается.

– Так запомнил, что испечь сможешь?

– Я никогда не забуду, как мама пекла сискаль... Еще горячим разламывала его, давала нам с братом. И мы сначала вдыхали сладкий пар, а потом откусывали… Ты тогда ребенком была, те голодные тридцатые, наверное, и не помнишь…

– Что голодно было, помню… Как голодно было!

– В Грозном, хоть чуток, но полегче было, чем в других местах. Чеченцы и ингуши привозили на арбах с гор «шишки» – лесную мушмулу, грушу-дичок, а, главное, кукурузную муку. До сих пор помню и вовек не забуду.

Опять она надолго замолкла. Потом вздохнула:

– Ладно, я буду присылать тебе кукурузную муку. И на всякий случай напомню, как готовится сискал.

С той поры и до конца своей жизни Раиса передавала мне кукурузную муку. Когда Раисы не стало, присылал мне ту муку поэт Шайхи Арсанукаев. Мы как-то гостили в доме его матери в Ведено, и она испекла для нас сискаль – и какой!.. Получал я посылки с кукурузной мукой и из Самашек, от моего друга Султана Сугаипова. Но все это продолжение того, что первой сделала для меня Раиса Ахматова. Вспоминая о Раисе Ахматовой, я сейчас не говорю о ее стихах, хотя многое мог бы сказать о них. Стихи ее читались и будут читаться. Они принадлежат своему времени и говорят о нем, и достойны грядущего.

А сегодня я – о сискале.

Может, у белой пшеничной муки есть свои неоспоримые преимущества.

Может быть. Но это - смотря для кого. Сискаль есть сискаль – он неповторим и незаменим. Где бы ты ни был, чем бы ты ни занимался.

Родная земля, воздух в родном доме пахнут хлебом – это запоминается до конца, если у человека есть память. Земля, на которой я родился, пахнет теплым сискалем…

 

Недавно я ехал поездом вдоль берега в тех местах, где мы сидели с Раисой Ахматовой на скамье у моря. Я высматривал ту скамью, мне показалось, что она стоит на том же месте, где мы сидели и говорили о своем… Наверное, показалось, но показалось же!

 

 

1 - сискал - лепешка из кукурузной муки (чеч.)

 

 

 

«АСТОПРЛА!» 2

В последний раз виделись мы 66 лет назад – в конце декабря 41-го. В тот день я окончил военное училище, стал лейтенантом, сменил курсантское обмундирование на командирское и спешил домой: попрощаться с матерью, отцом и младшим братом – ночью предстояло убыть на фронт. На улице, неподалеку от нашего дома, мне встретился Хасан Цутиев, мой одноклассник и друг, чеченец, искрений и веселый парень. Он развел руки, готовясь обнять меня, но разглядел на петлицах красные «кубари», опустил руки – по швам – и протянул:

– Астопрлааа!

Это было любимое выражение его. Оно отражало все его состояния: менялся тон, менялось и значение сказанного. Это могли быть и радость, и печаль, и удивление, и одобрение, и осуждение, и раздражение, и гнев.

Я не знал, как это переводится на русский, и не спрашивал о том: все и так было понятно. Я и сам нередко восклицал: «Астопрла!» А мой ближайший друг Боря Васюшкин пользовался им едва ли не чаще Хасана.

А однажды я обратился к Маше Яхшаатовой, однокласснице, белолицей, русокосой и зеленоглазой красавице-чеченке:

– Маша, знаешь что?

– Что? – порозовев, спросила она.

Я вздохнул:

– Астопрла…

Она тихо рассмеялась и смущенно прижала ладошку к губам, а потом чуть слышно вымолвила:

– Астопрла…

Хасана и Машу вместе со всем чеченским народом выслали на восток страны, Боря Васюшкин погиб в бою под Сталинградом…

Недавним летом, отдыхая в Анапе, заглянул я на спортивную площадку, где играли в настольный теннис. Моим соседом по «болельщицкой» скамье оказался худенький паренек лет двенадцати. Он выражал свое отношение к происходящему на хорошем русском с малозаметным, но знакомым акцентом.

– Ты не чеченец? – спросил я его.

– Чеченец. А как вы угадали?

– Астопрла, – сказал я, – Как я угадал!

У паренька округлились глаза.

– Я родился в Грозном! – объяснил я.

– А жили там?

– Жил. До Великой Отечественной… А как тебя зовут, и лет-то тебе – сколько?

– Пятнадцать. А зовут Хасаном.

– Астопрла! – охнул я, едва не спросил: а чего это он такой маленький?

Вспомнил – родился он, когда уже началась первая чеченская война.

– А вам сколько? – поинтересовался.

Я ответил.

– Астопрла! – удивился Хасан. – Так давно!

– Давненько! – подтвердил я и впервые в жизни спросил:

– А как переводится «астопрла» на русский?

Хасан на миг задумался и объяснил:

– «Прости, Господи, мои прегрешения». Или просто – «Прости, Господи». Или «Господи, прости». Что хотите сказать и как хотите сказать – так и переводится.

Я вспомнил того Хасана, школьного друга своего, которого уже нет на свете, положил руку на плечо пятнадцатилетнему чеченцу Хасану и грустно - и одновременно с надеждой - промолвил:

– Астопрла!

– Астопрла! – понимающе подтвердил Хасан, совсем как взрослый: во время войн дети взрослеют быстрей, чем в мирное время.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.