http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Тоска Печать Email

Валерий Бохов

 

 

Бохов Валерий Амурханович родился в 1941 году в Москве, где проживает по настоящее время. По образованию – инженер-экономист: в 1966г. окончил машиностроительный факультет Московского инженерно-экономического института им. С. Орджоникидзе. Работал в различных НИИ. С 1993 года по 2013 год – в системе ФНС России. Произведения публиковались в различных периодических изданиях, альманахах и сборниках.

 

Незнакомая оглушительная тишина навалилась вдруг, и я проснулся.

Грусть и печаль притихли в углах дома.

Сразу стало одиноко и пусто.

Отчего это?

Я открыл глаза. За окном серело.

Мой взгляд коснулся стены. На неё сыновья повесили привезённые большие круглые часы. Такие большие, что даже без очков, чуть прищурившись, я вижу цифры и стрелки.

Четыре утра. Рано… очень рано…

Что же разбудило меня?

Жена открыла и закрыла дверь. Сделала два-три шага на крыльце. Но эти шорохи не могли разбудить. Они привычны.

Перемена погоды? Нет, не похоже.

А, вот что. Я понял: ребята уехали.

Вчера они заходили попрощаться. В руках у них были берёзовые веники. Сказали, что идут в баню, а потом, часа в три, поедут. Пока трасса пустынна, и довольно светлы ещё ночи.

Значит, уехали. Каждый на своей машине.

Быстро у них всё выходит.

Вот в том году. С инсультом «скорая» увезла меня. В момент приехали. Организовали массажиста мне, логопеда. Каждый день те приходили в больницу ко мне. Мяли меня, слова произносить учили. Помучился, но речь восстановилась, рука заработала. Вот ногу приволакиваю. И только…

А сейчас, в этот раз.

Жёны их вместе укатили в Египет, что ли? Не согреются они, мол, тут, на Беломорье. Да, морошка, брусника и клюква им стали не по нутру. Картошка им тоже не по нраву. Потом у всех здесь эти… сапоги. Не город ведь! Всё им мешает, всё раздражает…

А детей определили в оздоровительный лагерь в Анапе.

Приехали сыновья на пару недель. Заказанные ими оцилиндрованные брёвна тут же пришли. Собрали дом. Пожужжали электроинструментами и … готово. А я бы всё тюкал и тюкал бы.

Шибко много мы с ними не говорили. Только рядом всё время чувствовалось своё, такое родное…

Дом полон жизни был. И вот…

Заскучаешь тут…

А дом они поставили без фундамента – на скале, что в огороде бельмом выпучивалась. В детстве они с неё прыгать любили. И вон как на пользу обернули.

В дом новый заходил, но был там каким-то лишним. Дом пустой, неотзывчивый, непривычный.

Не обжит он… Без уюта… Чужой…

Сосна, а запаха смолистого нет – пропитка брёвен, видать, всё убила.

Сыновья говорят, надумаем из старого перебраться – сосед Фёдор всё перетащит. Они договорились…

Ну, что же, надо вставать. Что лежать-то! Пора! Пора вставать и одеваться! Привезённая рубаха на мне сидит пока твёрдо, как фанера. Не облеглась!

Скрипнул дверью. На крыльцо вышел.

На улице светло.

На телеграфном столбе сидит чайка и противным голосом портит утро.

Прошёл к морю. Сплошная гладь на воде, ни морщинки. Рассвет пролил в море голубую и розовую краски.

Лодочка застыла на своём отражении, не шелохнётся. Ещё сшита мною много лет назад. Легка на воде, как пёрышко. Это и на глаз видно: серёдка, казалась, притопленной, а нос и корма вздёрнуты вверх.

Скоро поднимется солнце и будет, отражаясь в воде, сильно слепить глаза.

Одиноко и пусто кругом – до горечи.

И дом наш стал голым, а мы какими-то брошенными.

Тоска…

 

Тамерлан

Один мой родственник по имени Тамерлан проживал в селении, а работал во Владикавказе. Работа у него была, по его же мнению, малоинтересной. Он был нотариусом. Весь день сидишь в конторе, пишешь набившие оскомину тексты. На все случаи жизни у нотариусов заготовлены типовые договоры, свидетельства, завещания… Творчеством тут и не пахло. А человеком Тамерлан был творческим: со школьных лет он прекрасно рисовал, пел, играл на нескольких музыкальных инструментах. Живописные пейзажи его висели в домах его родных и соседей. Чтобы была какая-то отдушина, чтобы как-то скрасить скучную жизнь чиновника, он играл в самодеятельном театре.

Время от времени спектакли этого театра показывали по местному телевидению. Актеров знало большинство населения республики. Если в театр люди ходили неохотно, то телевизор у каждого работал постоянно.

Так случилось, что в двух самодеятельных спектаклях, показанных по телевидению, Тамерлан играл отрицательную роль. Не помню, что именно он совершал по ходу пьес, но это были образы негодяев и отщепенцев.

Время от времени по различным поводам в селении устраиваются большие застолья. Сбиваются и ставятся вдоль улицы столы и скамейки. Режется скот. Готовятся блюда. Пекутся пироги. Гонится арака – самогон из кукурузы – и варится домашнее пиво. Все это хозяйки несут к столу. Съезжается и собирается масса народу. Все идет по раз и навсегда заведенному порядку: говорятся тосты; виночерпии наполняют бокалы и роги; тамада следит за порядком…

Как и большинство жителей Осетии, Тамерлан постоянно посещал такие сборы. И вот он стал замечать, что отношение людей к нему стало постепенно меняться. Сначала его сторонились, потом люди стали смотреть настороженно, а потом – и вовсе враждебно.

Как то на одном из празднований, когда старшие сидели в одном углу сада, а молодежь – в другом, в перерыве к нему время от времени подходило двое-трое парней, явно задираясь. Спустя какое-то время его откровенно стали вызывать на драку.

«Вот в таких далеко не приятельских отношениях приходится жить, – как-то пожаловался Тамерлан. – Надо срочно пересматривать репертуар!»

Настя

Сколько помнит себя Настя, всю жизнь её сопровождали топот копыт и ржанье коней.

С самого детства она слышала: то родители отправляются на работы в поле, то на ярмарку, а иной раз – в гости. Да и к ним частенько приезжали в телеге или верхом.

Наступило время, когда уже самой Настюхе поручали запрячь коней. Скрести-выскребать коней, чистить их, выглаживать и расчёсывать, на реку скакать, охватив голыми ногами тугие бока, там омывать их – это тоже её.

Настя любила, когда кони становились чистыми и довольными и лоснилась у них маслянистая шкура.

А ещё нравилось Настёне, что кони у них одной – вороной – масти, а гривы, чёлки и хвосты у них подстрижены.

На других хуторах конский волос продёргивали, а у них – постригали.

Не всякий конь спокойно переносил продёргивания, а конь у них был тонкой натуры, к нему подход особый нужен был.

А ещё Настюха любила заплетать гривы своим коням. Одно время говорили ей, что, мол, баловство это. Но её ведь не отвадишь – упрямая. Потом увидели – это же красиво! Так и отличать потом стали их коней от иных.

И ковать коней батя и братья Настины никому не доверяли – сами справлялись.

Так же и у ближайших соседей, в Егоркиной семье.

А ещё любила Настя уходить в ночное. Раньше со старшими, а со временем их вдвоём с Горой стали отпускать – каждая рука в хозяйстве золотая.

Костёр горит, трещат сучья, картошка печётся. А потом уснут все, а над тобой шатёр неба из чёрного бархата. И звёзды… Бесконечное число трепетно мерцающих звёзд… Волшебство таких ночей нарушается лишь переступом ног да всхрапом стреноженных коней.

Вспоминала Анастасия позже, что в пору её детства всё в охотку делалось, быстро и легко – и дневные полевые работы, вспашка там, косьба, стирка – готовка… и ночные выпасы.

Настя часто могла на слух – земля у них гулкая – издалека определить по шагу коня, кто это к ним едет.

А ещё помнит, как отец да братья, Горин батя с его братьями по одному иль по двое, намётом, уходили на сборный пункт.. И ещё долго ритм конский отдавался в сердце Насти...

А потом и Егорки время настало уходить на сборы. К тому времени он и Настя уже посадили осенью рядом два каштана. В округе много таких пар деревьев растёт. Тополей, в основном. Или грецких орехов. Бывает, переплетаются они. Так вот пара деревьев вместе – это крепче самой крепкой скрепы, надёжней обручального кольца бывает.

И много чего проносилось в пору подле их каштанов и вокруг. И бури были, и пожары. Слёзы и горе... А страшнее стихийных бедствий войны были. И много людей унесли те вихри, пожары и войны.

Служил Егор недалеко, и потому чуть ли не каждую ночь приносил его к Насте славный Стриж. Услышит она знакомый топот Стрижа, и сердце забьётся так, что в груди не удержишь.

И ходил всю ночь по двору Стриж счастливый и беззаботный – так Настёне казалось.

Но вот однажды у Насти всё внутри вдруг оборвалось и пусто в груди стало. Крепкой она была, а тут слабость подступила и села, где стояла, – слышит Стрижа, но не галопом тот несётся, не весёлой иноходью, а бездушным шагом идёт. Встал Стриж под окнами, а Гора поперек седла лежит, руки свешены.

Похоронила Гору. Но не рядом с его родителями и братьями, всех уж тогда Бог прибрал, а чуть в сторонке, под двумя каштанами, что они посадили. Посерёдке, меж двух фамильных кладбищ.

 

Одна Настёна осталась на оба хутора. Всё стало уныло и однообразно. Не стало событий. Всё реже появлялись у неё гости. Всё меньше радости и гостеприимства проявляла и она при них. Всё ей было не так.

Тусклыми и блеклыми стали для Насти дни. Даже солнце для неё потеряло свой яркий блеск.

Сны тоже стали серыми да невнятными. Редко приснится что-то из детства – яркое, радостное. Проснётся Настёна обрадованная, а тут – ничего, пусто…

Поля-огороды давно уж вспахивала на седом Стриже; вспахивала, дай Бог, десятую часть от былого. Всё другое хозяйство она свернула до самого нужного.

Может быть, и радости осталось у неё – содержать сёдла, сбрую в порядке, уход за печальным Стрижом да два каштана. Даже не радость это была, а только лишь жизнь, существование.

Каждую весну каштаны их выкидывают свечки. Свечки – как флаги. Как флаги любви. Их с Горой любви.

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.