Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Я говорю на звездном языке... Печать Email

Мурадин Ольмезов

 

 

“Я всегда восхищался мужеством чеченского народа, его преданностью родной земле, обычаям, традициям и вере во Всевышнего.

А война (уже которая!) показала, что ваш народ бессмертен.  Он своей кровью заслужил это бессмертие!

Дай Аллах Чечне процветания, и пусть ни одна материнская слеза больше не упадет на убитого сына”.

/Мурадин Ольмезов. Из письма./

*   *   *

Дождь оставил

Прозрачную лужу

С краем облака,

В ней отраженным,

Рядом

С веткою вишни

Зеленой,

И на ней

Задремал ветерок.

Эта лужа

Была бы стеклянной,

Не найди в ней приют

Лягушонок,

Пучеглазый

И гордый собой.

 

 

*   *   *

Прозрачно утро.

Луг покрыт росою.

Застыв

на пламенеющей

гвоздике,

спит бабочка.

Как бархат, ее крылья.

 

Лишь тишину

я вижу пред собою.

Повсюду слышу

только тишину.

 

СЛЕЗА

 

Земля задрожала…

Утес обвалился?!

 

Земля задрожала…

Обрушились скалы?!

 

Земля задрожала…

Не гром ли грохочет?!

 

Нет.

Просто

на землю

упала

слеза.

 

 

СВЯТОЙ

 

Шел человек,

и тень за ним шагала.

 

Спешил он,

и бежала тень вослед.

 

Шел долго человек,

и тень, шатаясь,

молила

подождать ее немного.

 

Шел человек без тени,

и все люди

кивали понимающе:

святой.

 

Измученная тень его,

в лохмотьях,

со сбитыми и стертыми ногами,

решила

дожидаться человека –

ведь должен он вернуться

в дом родной?

 

Но человек

не думал возвращаться,

и под лучами

яростного солнца

тень умерла,

как раненая птица.

 

А люди полагали –

он святой.

 

 

*   *   *

Камень птицей

Хотел бы родиться

И спустя десять лет

Умереть.

 

Камень деревом

Стать бы хотел,

Чтобы рухнуть

Столетье спустя.

 

Камень с радостью

Стал бы рекою –

Через тысячу лет

Пересохнуть.

 

Но ни птицей,

Ни деревом

Камню не бывать.

Не бывать и рекою.

 

Камень сам –

Время,

Сжатое в точку.

 

 

*   *   *

Жизнь –

Утоленье вечной жажды.

Что будет,

Коль она пройдет?

Все знают,

Что умрут однажды.

Никто не верит,

Что умрет.

 

 

*   *   *

Свесив ноги,

Сидит над обрывом

Молчаливый, задумчивый

Ветер.

 

Не колышут листвою

Деревья,

Облака в небесах

Неподвижны,

И не плещутся

Синие волны,

Не пылит,

Как ни странно,

Дорога.

 

Свесив ноги,

Сидит над обрывом

Ветер.

Думая грустную думу:

«Вековые деревья

С корнями

Вырываю,

Но в этом ли прихоть? –

Я хочу,

Чтоб меня увидали.

Потому-то

Вздымаю я волны,

Окрыляя

Бескрылое море.

Но меня-то

Как раз и не видят –

Видят

Грозные пенные волны

Да деревья,

Что вырваны с корнем…»

 

Замер мир

В бесконечном стоп-кадре.

Шелохнуться не может

Травинка.

 

Свесив ноги,

Сидит над обрывом,

Молчаливый, задумчивый

Ветер.

 

 

*   *   *

Время

Дни превращает в муку.

Наша жизнь, как вода,

Убывает –

Драгоценная влага

Во фляжке

У того,

Кто блуждает в пустыне.

 

Время

Дни превращает в муку,

А мука

Исчезает бесследно…

 

Где она,

Жизнь ушедших навеки?

Перемолота!

Снег на дорогах…

 

 

*   *   *

Всю эту ночь

Я выводил деревья

Из города.

 

Они совсем оглохли

От рева,

Но не псов цепных –

Моторов,

Рычащих на прохожих

Озверело;

А лампы галогеновые

Скоро

Вконец их ослепили,

Бедолаг.

 

Всю эту ночь

Я выводил деревья

Из города.

Они давно скучают

По птичьим гнездам

И по трелям птичьим,

По хлестким ливням

Да шальным ветрам.

 

Я выводил

Из города деревья,

А там они

Уже шагали сами,

Собратьев

Не рискуя дожидаться, –

Уж больно

Они, бедные, боялись,

Что их настигнут,

Выследят,

Вернут.

 

Всю эту ночь

Я выводил деревья

Из города.

До самого утра.

 

 

ЧТО ТАМ?

 

Над нами

Возвышаются деревья,

Над теми

Тут и там порхают птицы,

Над птицами

Клубятся облака,

А выше облаков

Сияют звезды.

 

Но что, скажи,

За звездами таится?

За пологом,

Расшитым ими, –

Что?

 

Предел ли жизни?

Пустота, и только?

Тьма без просвета –

Или что похлеще?

 

Что там, скажи,

За звездными очами,

За синими, за белыми очами,

За красными, за желтыми очами,

Что так на нас

Таинственно взирают

В ночь летнюю?

Кто может дать ответ?

 

Кто скажет,

Что за звездными очами?

За пологом,

Расшитым ими, –

Что?

 

Неужто тот,

Кто в ярости срывает

Их с неба,

Чтоб на землю

Их швырнуть?!

 

 

ВЕСЕЛЫЙ ДОЖДЬ

 

Зашуршало все вокруг:

Раз, два, три, четыре, пять…

Это дождь задумал луг

По травинкам сосчитать.

 

 

*   *   *

Как сердце ночи,

Светится луна,

Сжимаясь-разжимаясь

В месяц раз.

 

О, как же это медленно для нас…

 

Вот почему

Она так холодна.

 

 

*   *   *

Дж. А.

 

Душа приемлет только тишину.

Я слушаю теперь ее одну.

 

Дуб кажется похожим мне сейчас

На старика, творящего намаз.

 

Слова бессильны в этой тишине.

Язык дождя отныне ближе мне.

 

Не нужен ни вопрос и ни ответ:

В твоих глазах небесный виден свет.

 

 

Потери и обретения

 

Я однажды

себя потерял.

Средь людей

я искал себя долго…

Но нашел,

как ни странно,

средь птиц.

 

 

Ушедший в небо

 

Вновь –

черный день.

Опять погиб мой друг.

Еще один

сорвался со скалы...

А он любил

взрывное слово

«вдруг»,

всю жизнь любил он

острые углы!

 

Не надышавшись

воздухом высот,

он, падая,

прощальный бросил взгляд

на мир внизу,

где нечисти – почет,

где каждый дышит затхлостью болот,

где страх в душе у каждого живет,

где думают лишь то, что им велят.

 

А в мире скал –

такая чистота!

Таким бесстрашьем

веет все вокруг!

Его всю жизнь

влекла лишь высота,

таким он был,

ушедший в небо

друг.

 

 

*   *   *

Остановился б вовремя, художник!

Ну кто же продолжать тебя неволит?

Первоначальный замысел ты губишь

усердием излишним.

 

Ты на страницах жизни нас рисуешь,

мешая щедро радость материнства

и радуги цвета со звездным светом,

но точки не поставишь.

 

Остановился б вовремя, художник!

Ну кто же продолжать тебя неволит?

Первоначальный замысел ты губишь

усердием излишним.

 

Ты на страницах жизни нас рисуешь,

смешать умея молнии стремленье

с великолепной музыкой цветочной

на солнечных полянах.

 

Остановился б вовремя, художник!

Ну кто же продолжать тебя неволит?

Первоначальный замысел ты губишь

усердием излишним.

 

Ты на страницах жизни нас рисуешь,

мешая грустной старости морщины

с ночною тьмой,

глухой, немой, холодной, –

к чему нам эти краски?

 

Остановился б вовремя, художник!

Ну кто же продолжать тебя неволит?

Первоначальный замысел ты губишь

усердием излишним…

 

 

Тропинка на небо

 

Такой мороз, что звезды коченеют.

 

Озябшие лучи ко мне стучатся

в окно, и я, конечно, открываю.

 

Я говорю им: «Милости прошу,

гостям издалека я рад, входите,

скорее проходите к очагу».

 

Держу застолье с ними до рассвета –

мы пьем бузу и говорим о разном:

они ведут беседу по-балкарски,

я говорю на звездном языке.

 

А на прощанье тайную тропинку

одна из них на небо мне покажет

и пригласит захаживать к ней в гости,

в чем я, пожалуй, ей не откажу.

 

 

Зеркало

 

Зеркало состарилось

и больше

не смеется звонко, как когда-то.

От него улыбки не дождешься –

глаз бездонных родники иссякли

и мутны от скорби и печали.

Кожа, прежде гладкая, в морщинах,

что твоя древесная кора.

 

Зеркало состарилось

и дремлет,

дремлет дни и ночи напролет.

А во сне, наверно, видит детство,

юности орлиный видит взлет.

 

Зеркало состарилось,

и что же?

Зубы поредели, а на пряди

изморозью пала седина.

 

Почему же зеркало, бедняга,

не себя жалеет,

а меня?

 

 

*   *   *

На ладонь ко мне птица спустилась.

«Стань таким же, – она попросила. –

Ведь душа твоя, знаю, крылата,

а в глазах твоих – отсвет небесный».

Отказался.

Крылатость мечтаний

не оспорил, но вот утвержденье,

что глаза у меня голубые,

счел насмешкой.

 

Она улетела

 

«Знаешь, странно, –

сказала в тот вечер

мне любимая. – Я замечаю,

что порою из глаз твоих карих

синий свет

излучается вдруг».

 

 

*   *   *

Лишь в будущем и настоящем

есть подлинность, а что прошло,

вслед за собою не утащим:

его пушинкой унесло.

 

Вот, кстати, что вчера-то было?

Не сгинуло ли все во сне?

Под вечер, помню, подарила

цветочница улыбку мне.

 

Исчезла, что ли, вроде грезы?

Перевернул почти весь дом –

и лишь тогда в бутоне розы

я отыскал ее с трудом.

 

А что еще? Да все, пожалуй…

Бросаюсь я к календарю:

прощай, вчера, товар лежалый!

Себя дню новому дарю!

 

Но настоящее несется

в прошедшее – не потому ль

ничем не скованный ход солнца

страшит нас, точно посвист пуль?

 

Не потому ль Сахара, сочных

растений некогда полна,

по прихоти часов песочных

теперь – песчаная страна?

 

Лишь в будущем и настоящем

есть подлинность, а что прошло,

то ветром времени гудящим

прочь паутинкою смело.

 

Но с нами ль нынешнее время,

когда (зови их, не зови)

скрываются его мгновенья –

встревоженные муравьи?

 

Лишь в будущем – исток восторга!

Все остальное – грезы, бред…

Цари же, будущее! (Только

того, что будет, тоже нет.)

 

 

*   *   *

Как-то раз

ты явилась ко мне

из цветка,

только зеркала цепкое око

поступило со мною жестоко:

увело тебя прочь,

в свой хрустальный дворец,

где

хрустальные

плещут

фонтаны.

 

А однажды

пришла ты

из светлой волны,

но зеркальная гладь неуемна  –

увела тебя вновь вероломно

от меня в свой полон,

в свой хрустальный дворец,

где

хрустальные

плещут

фонтаны.

 

Но теперь ты,

наверно,

из солнца придешь,

чтобы зеркало вновь не сумело

совершить свое черное дело –

увести тебя прочь,

в свой хрустальный дворец,

где

хрустальные

плещут

фонтаны.

 

Да, красавица,

лучше

из солнца приди,

ослепи это зеркало, чтобы

оно треснуло тут же от злобы,

не упрятав тебя

в свой хрустальный дворец,

где

хрустальные

плещут

фонтаны.

 

 

*   *   *

Ожидая тебя, я устал,

истомился смертельно.

 

Озираясь,

приметил я дерево на берегу:

вижу, ветер, такой же усталый,

улегся на ветви,

рядом птица присела,

тумана лохмотья повисли.

 

Голубыми, прозрачными,

перышка легче словами

на бумаге то дерево

бережно запечатлел:

ветерок растворил я

в лучах золотистого света

и, смешав его

с собственной речью,

сумел воссоздать

я в тетради его целиком –

перенес всё до ветки.

 

Ожидая тебя, я устал,

ну когда же ты вспомнишь…

 

Растворив птичьи трели

в зарницах на краешке неба,

подмешал синих слов –

и на дереве выросли листья.

Настоящее дерево

машет ветвями с бумаги.

 

Ожидая тебя, я устал.

Нет мне жизни, родная!

 

А теперь нарисую дорогу,

дорогу разлуки –

та завистница злая

тебя у меня забрала,

уведя за собою

в обманные дальние дали.

 

Наберу желтых слов

и с курлыканьем грустным

смешаю

журавлей, от родимой земли

улетающих прочь.

 

Ожидая тебя, я устал.

Так убей же надежду!

 

Нет! Надежда умрет –

и сгорит мое дерево тут же,

не дожив и до осени:

сердце его разорвется.

 

Лучше слов наберу я крылатых,

с сиянием Божьим

их смешаю –

и трепетный тот ветерок

нарисую,

что запутался в прядях твоих

и не хочет наружу.

 

Ожидая тебя,

я безмерно устал, дорогая.

*   *   *

Не одни только крылья

у ветра –

у него есть

огромное сердце,

шар воздушный,

что летом наполнен

добротой,

а зимою – лишь злобой.

 

Но о том,

что у ветра

есть губы,

есть отчаянно

страстные руки

и бездонные

синие очи, –

я об этом

узнал лишь сегодня

от тебя,

дорогая шалунья!

 

 

Последний дождь

 

Последний дождь

в глазах струится наших.

 

В глазах друг друга

тонем мы в молчанье –

молчанье

содержательнее слов.

 

Последний дождь

струится перед нами,

Последний дождь,

последний, потому что

за мною ты,

вчера со школьной парты,

не поспеваешь,

как бы ни старалась,

а я не в силах больше

ждать тебя.

 

Последний дождь

нас в чем-то укоряет,

а мы молчим –

к словам его печальным

нам нечего добавить.

Мы – молчим.

 

И вдруг ты начинаешь

тихо плакать,

лицо в ладони спрятав.

Я растерян –

ведь это наш

последний в жизни дождь.

 

Внезапно

отрываешь ты ладони

от мокрого лица,

смеешься звонко,

и улыбаюсь

я тебе в ответ.

 

Пока что

фонарей не зажигали,

по лужам там и сям

снуют машины,

мрак

световыми бивнями пронзая.

 

Как в первый раз,

тебя я обнимаю

и слышу шепот

губ твоих соленых:

«Прощай,

ведь это наш последний дождь…»

«Прощай,

моя шалунья, – отвечаю. –

Да, этот дождь

у нас с тобой последний,

и он уже

закончится вот-вот…»

 

 

*   *   *

Ни блага не желай, ни зла –

ничем не победить остуду,

ничем не возвратить тепла.

Сегодня я тебя забуду.

 

Права ты или не права,

уже не повториться чуду.

Твои медовые слова

я все равно навек забуду.

 

Не надо, пальцы теребя,

меня разжалобить пытаться.

Пойми: забуду я тебя,

пойми: пришла пора расстаться.

 

Ни блага не желай, ни зла –

все решено судьбою мудро.

Не возродить ничем тепла –

тебя забуду я… Наутро.

 

 

*   *   *

Ну вот и новая зима!

Я без зимы сходил с ума,

я думал: может, ты сама

мне лишь приснилась?

Но – запорошены поля…

Вот ива, вся из хрусталя…

И снег идет, опять суля

мне сделать милость!

 

Я помню: ты была легка,

как облачко… Издалека

приди скорей ко мне, пока

наш снег кружится.

Взгляни-ка: снова из-за туч,

как бабочка, трепещет луч!

Неужто наш потерян ключ?

Долой, граница!

 

Приди скорей издалека,

светла, как снег, как снег, мягка!

К тебе протянута рука,

но ты незрима.

Вот, вижу, девушка идет,

похожа на тебя, да вот

беда: меня не узнает,

проходит мимо…

 

 

Одинокий волк

 

Я рыщу одиноким волком

среди лесов, распадков, гор,

высматривая хищным оком

себе добычу с давних пор.

Волк одинокий, не желаю

твоих касаться нежных губ –

ведь сам доподлинно я знаю,

как необуздан, грозен, груб.

 

Волк одинокий, жутко вою

по мрачным зимним вечерам.

Я сам тому не рад порою,

что псов тревожу по дворам.

Напуганы, как страшной сказкой,

скулят они, поджав хвосты…

Я не хочу своею лаской

навек твои спалить мечты!

 

Твой образ сердце рвет на части,

жизнь в одиночестве – тюрьма…

Но если дам тебе я счастье,

оно сведет тебя с ума.

Я – волк в любое из мгновений,

непостижим я и жесток.

Не от моих прикосновений

ты распахнешься, как цветок.

 

Ты рождена морской волною

и горным ветром голубым.

Вовек не быть тебе со мною,

такие помыслы – что дым.

Я не хочу, чтоб на рассвете

запев любви твоей умолк.

Я на другой живу планете,

я – только одинокий волк…

 

 

Перевел с балкарского

Георгий Яропольский

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.
Поддержка сайта