http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Возвращенное небо Печать Email

Амир Макоев

Повесть /Окончание. Начало – №7-8, 2013г./

Дорога вскоре тонет в мелкой, но довольно широкой реке с прозрачной родниковой водой. Дойдя до середины, Лиуан опускается на колени с намерением ополоснуть лицо и вдруг замечает, что не видит своего отражения. Он садится в воду, пытается взять пригоршню гальки из-под ног, но рука до них не достает. Странно, на чем же он стоит? В недоумении он несколько раз проводит рукою под собой и снова не обнаруживает никакой опоры – рука проходит сквозь гальку. Невдалеке какие-то люди над ним смеются, и вдруг он замечает, что река превратилась в маленькую лужицу и в ней он стоит. Он выскакивает и, стыдясь своего поведения, укрывается в лесу. Это древний лес, густо заросший папоротниками. Справа, за редкими деревьями, крутой спуск, а внизу болото с разноцветьем всевозможных растений и яркими летающими насекомыми – откуда-то есть знание, что по этому лесу еще не ходил ни один человек. Скоро он выходит на небольшой синий луг, с двух сторон обнесенный неестественно высокими оранжевыми тополями, и встречает там Халида, кажущегося на этом фоне невероятно маленьким. Это сельский фотограф, он когда-то жил с ними по соседству. Халид возится со своей машиной, вероятно, чинит поломку. Лиуан приветствует его и продолжает путь.

Вот и поселение, о котором он, разумеется, знал, но откуда знал, сказать бы не смог. На краю этого поселка дом с решетчатым ограждением, в этом доме живет Халид – и об этом он тоже почему-то знает. Прутья решетки до того близко расположены друг к другу, что меж ними едва можно просунуть руку. А ограждение высоты немыслимой, конца не видно. За нею, под тенистым деревом, – Мурат, он сидит на табуретке за столиком и чем-то увлечен. Присмотревшись, Лиуан видит, как Мурат пинцетом сосредоточенно складывает глиняные кусочки. “Что это, сынок, ты делаешь? – спрашивает отец с нежностью в голосе. – И как к тебе пройти?” Вот ограждение себе Халид выстроил – ни забора, ни калитки. Хотя он чудной всегда был: ему бы жениться, детей завести, а он голубей гонял и свистел им, как мальчишка. “А где сам хозяин?” – зачем-то спросил Лиуан. Мурат, не поворачивая к нему головы, отвечает, тебе, мол, сюда нельзя, да и не сможет он при всем желании пройти к нему, а Халид по делам отъехал. А что это он, сынок, делает? “Не видишь, папа, я заново собираю эту вещицу, разбилась она. Никак не складываются части, уж больно на маленькие кусочки она разлетелась”.

Лиуан идет вокруг, надеясь найти хоть какую-нибудь лазейку. Но оказывается на ветреном берегу моря. Сюда волнами выброшены водоросли, обломки досок и прочий мусор – где-то был ураган. Он идет вдоль него и видит засыпанную наполовину мокрым песком телефонную будку. Он бросается к ней и начинает откапывать. О края разбитого стекла ее двери он ранит руку и, обильно орошая липкой кровью трубку и ржавый диск набора цифр, которые, впрочем, и не различимы, пытается позвонить. Сначала ему кажется, что он разговаривает с женой, а потом с кем-то другим, лица и голоса на том конце меняются с чрезвычайной быстротой, но то, что он хочет им сообщить, ни до кого толком не доходит. Его не понимают, и в какой-то момент он совершенно отчетливо слышит себя: его голос походит на мычание немого, отчаявшегося от невозможности быть услышанным и понятым абонентами.

Лиуан возвращается к дому Халида усталый, пряча окровавленные руки под мышками, но Мурата уже в саду нет. На столе остался предмет, с которым тот возился. Смеркается, и не так легко разглядеть этот предмет из его положения. Это какая-то глиняная табличка, на нем портрет. Да, не сразу определишь, кто на ней изображен. На этом этапе восстановления глиняной таблички сходство пока еще приблизительно – многие части еще не на своих местах, Мурат же говорил, что не складываются части, как ему хотелось. Но Лиуан увидел ясно, как он считал, увидел сердцем. Когда все куски улягутся на свои места, он уверен, на табличке покажется портрет самого Мурата.

На обратном пути снова встречает Халида у своей машины. “Скажи, Халид, что у тебя делает Мурат? Отпустил бы ты сына домой”. Тот не ничего не отвечает и лишь глуповато улыбается, вытирая тряпкой замасленные руки. “Что, до сих пор не починился?” – Лиуан заглядывает в салон: в нем вместо сиденья на водительском месте – точно такая же табуретка, на которой сидел Мурат, все поросло травой, под капотом нет двигателя, нет у машины и колес. Халид продолжает улыбаться. Лиуан в страхе пускается от него прочь. Халид его зовет, зовет много раз, Лиуан открывает глаза...

Голос раздался не со стороны ворот, а, кажется, позади дома, туда можно близко подойти с переулка, дом Лиуана угловой. Он вышел во двор и прислушался – тишина полная, село еще не проснулось, рассвет только ожидался. Он направился было через двор к воротам, но, дойдя до шкафа, остановился, чтобы не отражаться в зеркале, вытянулся и попытался глянуть поверх забора, нет ли там кого. Затем вернулся на прежнее место и снова прислушался, показалось, что слышал щелканье дверного автомобильного замка именно позади дома. Он встал на бетонный уступ заборного фундамента и глянул в темный переулок. И в самом деле, шагах в пяти от него стоял старенький автомобиль, в окне которого испуганно ерзала чья-то голова. Увидев Лиуана, из него вышел низкий худой человек с впалыми глазницами и виновато приветствовал его. Он был явно смущен, говорит: почему-то решил подъехать с этой стороны и сразу выключил мотор, чтобы не беспокоить домашних в такую рань. “Да и свет горел только в маленьком доме, что в глубине двора стоит, думаю, может, кто-то уже проснулся”. Но позвать не решился, хорошо, что он сам вышел.

Этот парень был ему знаком, раньше он на току работал, но потом долго не встречал его, наверное, перебрался в город, как многие из их села. Лиуан поинтересовался, разве он не звал его? Лиуан несколько раз отчетливо слышал, как его зовут. О, нет, он не успел ничего произнести, попробуй в такую рань крикнуть в спящий дом, испугаешь еще кого до смерти, не каждый и решится на это, лично он не решился, подъехать – подъехал, но позвать духу не хватило. Его попросили привезти Лиуана в одно место, ну, туда – к гаишному посту возле реки. Сам он оказался там проездом, его остановили и “попросили, в общем, можно сказать, приказали тебя к ним привести, надобность какая-то у них в тебе”. Время такое неурочное, но дело, видимо, важное раз дали такое поручение, знали же, в какую пору человека беспокоят. Да и его не стали бы отвлекать понапрасну, а он сегодня в такую рань выехал из города, чтобы помочь младшему брату – к свадьбе тот готовится, забот много. Так вот, там экскаваторщик, что балласт из реки достает, невдалеке от моста что-то нашел, говорят, Лиуана надо привезти, а что там нашел экскаваторщик, сам он не ведает, Всевышним клянется.

Вот что, говорит Лиуан, с трудом сдерживая нарастающее сердцебиение и пытаясь глубже вдохнуть воздух, чтобы не выдать своего волнения. Вот что, повторяет он уже в который раз, запутавшись в мыслях: он мог бы и сам туда добраться, машина на ходу, да только, прав он, не хотелось бы тревожить домашних, он тихо сейчас к нему выйдет и пусть он подбросит его к месту. Да о чем говорить, его это нисколько не затруднит, готов услужить, затем он, по правде говоря, и приехал, ждет.

А ночами уже прохладно, произносит Лиуан, сев в теплый салон «Жигулей», да, да, истинно так, соглашается тот, лето на исходе, а Лиуан признается себе, что дрожит вовсе не от холода – что же там произошло и что за мучения он вынужден переживать в последнее время? Но перед парнем бодрится, потирает уши, руки, ухает, мол, ничего, все это дела житейские, без них тоже не получается. Вот, к примеру, в прошлом году у его работника угнали машину, “и знаешь, где нашли? – как раз на берегу реки, недалеко от этого самого поста ГАИ”, куда они сейчас едут. А еще, продолжает он себя успокаивать, был у него случай с коровой – тоже, можно сказать, угнали, “и знаешь, где нашлись ее рожки да ножки? – опять же в зарослях у реки”. Так что такие выезды при его работе дело привычное. “Да, дела, – соглашается тот, время такое, стоит только расслабиться и в раз тебя разорвут, люди свирепее волков стали, не жизнь, а сплошное выживание, ей Богу, никакой радости на сердце не осталось, прежде все было по-другому, здесь мы свернем, дорога плохонькая, но все же ощутимо короче”.

Начинает светать, но этого не хотелось больше всего. Под покровом темноты легче переносить боль, пространство кажется бесконечным, боль как будто разносится по невидимым ночным просторам. Сейчас же, при свете дня, источник ее начнет воплощаться в конкретную причину. Если бы путник облегчил его мучения, так нет же, наперед сказал с убийственной учтивостью, что ни о чем не ведает. Врет, скорее всего, хотя и поклялся Всевышним, но у них это просто. Упаси Бог от ответственности, просят они, не хочу быть свидетелем, соучастником, сопереживателем, ничего не знаю, и все тут, разбирайтесь сами, я вообще проезжий, мне до ваших дел, знаете ли, нет никакого дела. Что за бред лезет в голову, при чем здесь он, бедолага, простая душа, сейчас у него, Лиуана, все виноватые.

Выехали на трассу, мимо пронеслись четыре машины, и куда люди прут в такую рань, знали бы они, в какой глупой игре участвуют, все глупо, жизнь не имеет никакого смысла, о чем это я, вот и мост уже виден, слева пост ГАИ, глухой, спящий. Хотя нет, показались из тумана черные силуэты, их трое. Завидев знакомую машину, все одновременно стали махать, мол, езжайте туда сразу, вас давно ожидают, и что за спешка, даже не поздоровались. Едут через мост, при пересечении белых поперечных полос каждая из них оглушительно отстукивается в голове, вызывая тупую боль. Да, ведь на этом самом мосту пьяный чиновник высокого ранга сорвал с молоденького солдатика-постового автомат и выкинул в реку только за то, что тот посмел остановить его машину. К чему сейчас эти воспоминания о давнишних событиях, сам через этот мост ездит чуть ли не каждый день и не вспоминал об этом ни разу, событиям этим лет тридцать. А высокого чиновника на следующее утро заставили искать автомат в реке, говорят, нашел. За мостом налево, а вот там подростки продают наловленную за утро рыбу, дальше – путь по грунтовке вдоль берега, против течения. С высоких придорожных трав по обе стороны сбита роса, это он видит в свете фар. Видать, не одна машина здесь проезжала за последние часы. Вон в русле реки показался висящий в мглистом воздухе ковш экскаватора, он как будто указывает им, что ориентир следует держать на него.

Остановились на дамбе против экскаватора, стали спускаться в русло, путник Лиуана замешкался, говорит, может, я все-таки поеду, не нужен ведь теперь, ждет его брат. Да, конечно, пусть едет, спасибо ему. Ах, лиса, знает он, для чего сюда его привез, не таков наш сельчанин, чтобы вот так вот повернуться и уехать, не унеся с собой ценные сведения для сплетен и пересудов, да Бог с ним.

Внизу мгла еще не рассеялась, русло метров в сто двадцать только на две трети занято водой, по берегам большие отмели: теплая погода, отсутствие осадков, полив культур и подача большого количества воды на пастбища не дают реке наполниться. Экскаваторщик, загорелый до черноты, мятый, с впалыми небритыми щеками, оказался у своей машины, он возился с сетями и, похоже, изрядно в них запутался. Увидев Лиуана, бросил сеть на гусеничные колеса и направился к нему, стараясь, насколько мог, скрыть нетрезвость. Почему-то поклонился Лиуану и осторожно, едва перекрывая шум воды, негромко заговорил. Послушай, говорит, как все получилось: я сети бросаю, закидушки там разные, ловлю к ужину рыбу, я ж ночую в салоне машины, это, как ты видишь, не трактор, а ракета самая настоящая, ценности такой, что ахнешь, жалко, если пацаны залезут, раскурочат ведь, а я получил ее как лучший экскаваторщик, радуюсь – не нарадуюсь, берегу, короче говоря. А тут мы с приятелем посидели, закуски, значит, не хватило, а в магазин глубокой ночью не побежишь, да его и днем-то, этого магазина, нету поблизости, куда бежать, вот я и пошел к сетям своим, пусть, думаю, порадуется гость жареной на костре рыбе. И, как бы это сказать, ух ты, черт, где это я содрал кожу на пальце, я сейчас, подлечу малость рану, замотаю чем-нибудь, погоди.

Между тем Лиуан оглядывается по сторонам, сердце не на месте, а этот про рыбу, но нет, только бы он ничего другого не говорил, лучше уж про свою рыбу, а Лиуан сам во всем разберется. Но ведь кругом никого. Может, что-то напутали, не того побеспокоили, сколько раз случалось, что поднимали его среди ночи понапрасну. Ваши коровы, скажут, арестованы, они посмели зайти на кукурузные поля фермера такого-то, заплатите штраф в его пользу и забирайте скотину, их загнали на территорию лесхоза, коровы с вечера не доены, молоко из вымени так и течет, пожалели бы бессловесную тварь, хозяин тоже называется. Еще бы коровы Лиуана не гуляли среди ночи по чужим полям – да они у него по часам укладываются спать. И много случалось других ночных посетителей по разным нелепым поводам. Значит, вышла очередная ошибка. На душе хоть какое-то облегчение, а этот нетрезвый человек вдруг становится для него самым милым и добрым из всех, кого он знает на свете.

Эти черти милицейские, продолжает тот, придавив ранку оторванной от сигаретной пачки бумагой, меня прогнали: иди, мол, выспись, говорят, как будто я несу что-то несуразное, я им, видите ли, понадоблюсь трезвым. Разговаривают, как со скотиной, знали бы они, что это мое нормальное и всегдашнее состояние, по-другому на этой работе состоять невозможно. Они заехали глубже, а вот они – видишь? – проявились, как на фотографии, черти, ты уж, Лиуан, сам к ним иди, я этих погонников не выношу.

Выше по руслу из тумана показались две фигуры, но в тот же момент исчезли. Лиуан пошел на них. Вслед экскаваторщик кричит, что впереди одно проблемное место: ночью забор воды из реки уменьшается и разливается она местами почти во всю свою ширь, но пусть он держится бережка, здесь все-таки вода не дотягивает до него, а то бы и ему не работать. Но Лиуан ничего уже не слышит, шум воды оглушает его с нарастающей силой, как будто навстречу несется вселенский поток, сметая все на пути. Ему кажется, что ноги его вязнут и проваливаются в песчано-гравийную массу, с трудом выбирается, но тут же спотыкается, носами ботинок бьется о крупные булыжники, они плющатся и откатываются в сторону, точно пластилиновые шары. Тревога нарастает, он машинально хватается за лоб, с усилием проводит по волосам и видит, что они клочьями остаются в руке, зубы расшатались в одну минуту, а десна кровоточат, стекая розовой слизью на куртку – мерещится ли ему или это происходит с ним на самом деле? Место, о котором предупреждал экскаваторщик, он прошел напрямую, вступил выше колена в ледяную горную воду, как в кипящую смолу, отчетливо видя, как она снимает вместе с обувью плоть с его ног и кости ступней начинают скрежетать по каменистому дну неглубокого затона. А вместе с тем ощутил, как плавится горячим маслом и стекает тугой струей кожа с кистей его рук. Кому протянешь эти руки, кого ими обхватишь, на что они теперь годны, но болит здесь, в груди, сердце сморщилось и в мгновение иссохло, дышать тяжело до невозможности. Приблизившись к людям, он спрятал кисти рук под мышки, посмотрел на ступни ног, подумал: как быть с ними, но пошел дальше – все равно.

Хмурые заспанные лица по очереди всплывают перед ним, да сколько же их собралось, некоторые ему знакомы: участковый, оперы, дознаватель, врач «скорой» и еще какие-то темные люди. Они таинственно заглядывают ему в глаза, которые от мутной соленой влаги вот-вот перестанут различать очертания, уступают дорогу и, отворачиваясь, указывают друг на друга подбородками, мол, дальше, тебе нужно идти дальше. Вокруг тишина невыносимая, почему никто ничего не говорит и куда подевался шум воды – это оглох мир или оглох я? Он как завороженный следует молчаливым указаниям, идет от одного к другому, умоляюще смотрит в надежде понять происходящее. Кажется, целую вечность он кружит около них, но неожиданно между ними образуется просвет и где-то там, за неширокой водной полосой открывается песчаный островок с белой отметиной посредине. Окружающие расступаются, и вот его несет к островку – что это там впереди, отрезок белой материи, ну и что, для чего позвали его, я же говорил, не того побеспокоили, почему они меня мучают. Становится ближе: на сером фоне ослепительно белая простыня, сдергивает ее, видит рубашку с засученными рукавами и черные джинсы, утопленник без обуви, лежит головою к нему, боль пронзает остаток его тела при виде юноши, лежащего на холодном взмокшем песке. Заходит со стороны ног и опускается возле него, острые колени его вонзаются в податливый песок, он смотрит, не произносит ни звука, ничего не понимает. Внезапно весь этот оглохший мир взрывается от его крика, но его никто ничего не слышит, он орет в себя, вовнутрь, разрывая остатки своих артерий и сухожилий, и от силы этого крика гаснет солнце и осыпаются звезды. Каждая последующая мысль напитана ядом, ему больно думать... Как же я не уберег тебя, не разглядел гибельного нагнетания событий, опрометчиво отпустил к людям, не подготовил, не дал нужных наставлений? Глаза твои, сынок, как будто и не смотрели никогда, на них застыла и, кажется, затвердела горная с песком и пеной вода. Рот по-детски приоткрыт и страдальчески молит о помощи, как я мог быть не с тобой в те страшные минуты, как мог дышать в этот момент, как не упали небеса на землю... Рассудок меркнет, где он и что с ним происходит, не поймет, ничего не чувствует, но вот снова боль к нему возвращается. Как же ты вырос, сынок, я впервые вижу тебя таким: ты незаметно возмужал, на животе появилась пушистая узкая полоска волос, она поднимается к груди, подбородок и скулы начали выделяться, как у настоящего мужчины. Здесь шрам на шее, он появился после того, как ты упал с дерева, а вот и любимая мною родинка, я вожу костяшками пальцев своих по твоему лицу, наверно, тебе больно, сынок. Чем же мне прикоснуться к тебе, сын мой, чтобы не причинять боли, ты же видишь, что стало с моими руками, под одеждой ничего не осталось, кроме груды костей, даже внутри меня от боли истлело сердце и осыпалось прахом. За последний час я отдал всего себя, чтобы вымолить тебе благополучие, но что же ты наделал, мой мальчик, ты разрушил мир и погубил всех людей разом, разве могу я теперь их простить и помиловать? Но безжалостнее всего ты обошелся со мной, с отцом твоим, как мне теперь жить без тебя, сынок, как жить?.. Посмотри, ведь никого на всем свете не осталось, только одни мы с тобой плывем во вселенной на этом маленьком песчаном острове. Останови, сынок, этот нелепый сон, где я серебряной небесной влагой омываю твое тело, украшаю голову твою упавшими на островок осколками звезд и пеленаю тебя в белый саван проплывающих облаков, умоляю, останови этот страшный сон.

На похоронах люди обсуждали только одну версию случившегося: сын Лиуана задолжал большие деньги, правда, с несколькими отклонениями в деталях. Первое: проиграл в карты, второе: попался на продаже наркотиков, третье: был пойман при сбыте краденых музейных экспонатов. Каждое из них с нарастающей быстротой обрастало множеством нелепейших подробностей, как будто распространители этих слухов были если не очевидцами, то, по крайней мере, ведущими это дело следователями. Ко всему прочему особо неугомонные в таких случаях знатоки без смущения свидетельствовали, что Лиуан отказал сыну оплатить его долги, то есть определенной суммой денег предотвратить возбуждение уголовного дела, после чего слабохарактерный парень, не находя иного выхода спастись от наказания, утопился. Правда, к чести их недоуменно вопрошали: но как-де так получилось? Лиуан уважаемый и порядочный человек, Мурата всегда считали прекрасно воспитанным парнем, никогда не был замечен в неблаговидных поступках, умница и, говорят, был даже особо одаренным юношей, разве что наговаривают на него, но тут уж ничего поделаешь, пришла беда, как говорится…

Все три дня, что приходили люди почтить память молодого человека и соболезновать родным, Лиуан отстраненно глядел на происходящее в его дворе. Он никак не реагировал на рукопожатия, слова поддержки и пожелания больше не видеть в жизни такого горя, которое заставило бы забыть случившееся. Какое же горе, думал он, я могу еще увидеть, чтобы забыть своего сына, разве не понимают они, что произошло. Не понимают, и никто понять не сможет, пока самих не коснется. Все слова, составляющие суть соболезнований, казались ему теперь неумными, банальными, в его случае даже кощунственными и оскорбительными, хотя сам их, не задумываясь, произносил множество раз в своей жизни. Неужели непонятно, что здесь не нужно никаких слов, оставьте меня, давайте помолчим, разве доставляет вам удовольствие меня мучить? Никто не сможет ни понять тебя, ни боли твоей разделить, как не мог и я в подобных случаях. Вот сейчас выйдут они со двора, станут о делах своих говорить, истории разные рассказывать, а то и смешные случаи, ему же оставаться наедине со своим горем.

Лицо Лиуана не изменилось, даже когда в открытые ворота он увидел подъехавшую машину Исмела, прибыл, значит, соболезновать. Он повернулся к рядом стоящему своему зятю и что-то сказал. Тот поспешил выйти к воротам и еще за их пределами встретил Исмела в группе мужчин, собирающихся зайти во двор, и отвел его в сторону. После нескольких слов Исмел вскинул руки вверх, выражая возмущение, произнес негромко, чтобы не привлекать внимания: «Это невиданно, неслыханно», – после чего сел в машину и уехал. С тем же неизменным выражением лица Лиуан выслушал зятя: махал руками, возмущался, обидели его, значит, незаслуженно, ну ничего. На исходе третьего дня Лиуан закрыл ворота, сел под навесом на стул и объявил близким родственникам: с поминками тянуть не будет, не станет дожидаться сорока дней, а устроит их в ближайшее время, так можно. За все три дня он заговорил лишь во второй раз, произносить слова, выражать мысли было ему больно. Более того, он не находил в том никакого смысла – для чего, с кем и о чем ему теперь разговаривать. На следующей неделе в воскресенье, решил он, то есть через девять дней и сделаем поминки. Ему попытались возразить: так, мол, не получится, какая в том необходимость, да и родственников надо оповестить, хотя бы через две недели на третью. Никого он приглашать не собирается – не свадьбу играет, а тянуть не видит смысла, ему готовиться не нужно, все есть, будет так, как сказал он. Возражать никто не стал, да и перечить ему боялись, все тихо разъехались по домам, измучились за три дня.

Во дворе установилась тишина, как в прежние дни, посторонних уже не было, жена с дочерью и зятем ушли в дом. В этот момент Лиуан с удивлением огляделся в поисках шкафа: где он? Стоял здесь, под навесом, в самой середине. Так вот же он, кто-то задвинул его лицевой стороной в самый угол и накрыл брезентом. Встал, подошел к нему. Что ж ты не смотришь на меня своим старым ядовитым глазом? Посмотри, в кого я превратился, тебе это окажется в радость. Давай, повернись ко мне, смотри мне в глаза, ты этого хотел, решил всех нас убить, да? Как это я сразу не догадался и не выбросил тебя на свалку, а еще держал в доме столько лет. Поворачивайся, поворачивайся, я сказал. Однако тяжелый ты, расторопнее давай. Брезентом он, видите ли, накрылся, вон его. Хотел укрыться от взора моего и в доме остаться? Смотрите, он еще и упирается, какой ты неповоротливый, встань прямо, против меня, я сказал. Получай – вот, еще, еще, еще, еще, узнал ты силу моих ударов? Вот тебе в твой старый убийственный глаз, вот тебе, потек ты, да? Выпустил я из глаз твоих кровавую отравленную жидкость, вот и руки мои испачкал этой заразой. На вот тебе по бокам, ах, на какие мелкие части мы разлетаемся, знаешь ведь, за что я тебя убиваю…

На шум из дома выбежали родные. Жена с криком «Он сошел с ума» бросилась ему в ноги, дочь и зять пытались обнять его, успокоить. Прибежали ближние соседи, бывшие в эту минуту у себя во дворе, все же слышно. Лиуан не сопротивлялся, он схватился за голову окровавленными руками, как будто вспомнил что-то очень важное, сел на стул и затих. Шкаф был разнесен им до основания.

В последующие дни Лиуан несколько раз ездил на ферму, но делами не занимался. Все управление хозяйством он передал старшему зятю, мужу своей сестры, и его сыновьям, ребята серьезные и работящие, будут знать, что заработают, – своего не упустят. Можно быть спокойным и за них и за свою семью, будет им на что жить. Сам же ходил по окрестности, в лесу, где именно, никто не знал, и появлялся лишь под самый вечер. Племянники показывали ему свою работу, наперебой рассказывали о предполагаемых изменениях в ведении хозяйства – так будет лучше – и радовались, что дядя, молча, но одобрительно качает головой. На самом же деле Лиуану было все равно, он не вникал в суть их предложений. Видя, сколько жизненной силы и, как он раньше говорил, радости существования в этих парнях, больно сжималось его сердце, он завидовал их родителям. А теперь представьте, где мой сын, мысленно спрашивал он. Вот так-то, отвечал он себе же. Потому не хотел с ними встречаться лишний раз. Дома он тоже ни с кем не разговаривал, всегда, если не дочь, то кто-то из сестер или их детей были рядом, чтобы не оставлять в одиночестве мать Мурата. Зная, что Лиуану неприятен разговор на любую тему, его не беспокоили. Он уходил в сад, задумчиво там копошился, обрезал ветки, собирал и сжигал листву. В один из дней он ровно уложил лежавшие в беспорядке доски, накрыл их, в сарае сделал удобные полки для инструментов, хотя давно ими не пользовался. Видимо, в такой момент и пришла мысль сделать беседку в глубине сада. Он отобрал лучшие доски, отдал в столярную мастерскую и вскоре их привез фигурно обработанными, с пазами и выступами, что оставалось только аккуратно собрать. Четыре дня, с раннего утра до поздней ночи, он возводил беседку, разбирался в своем набросанном от руки проекте, а на пятый кончил крышу и выкрасил все сооружение в бело-синий цвет. Через день, уже под самые поминки, он привез заказанные ранее белоснежные занавески, повесил их без женского участия и посередине перехватил шелковыми бежевыми лентами. В этот же день появились четыре огромных толстых стекла для проемов – их нужно будет вставлять в осенне-зимний период, чтобы не заливало дождем. Надо будет подумать и о двери.

Установил на столе портрет сына в деревянной позолоченной раме, перенес из его комнаты книги, конспекты, фотографии, висевшие на стенах, разные предметы, которые тот любил держать возле себя. Закончив, сел на табуретку в стороне и облегченно подумал: вот поставлю после поминок тебе памятник на могилке и тогда… Он не знал, что будет после «тогда», мысль захлебнулась, потеряв направление развития, осталась без логического завершения. Он вдруг представил себя в образе этой остановившейся мысли или, вернее, мысль в виде себя, в образе человеческом, и с ужасом увидел и ощутил полную свою растерянность, когда впереди ничего – абсолютная пустота.

Обеспокоенная тем, что Лиуан с утра ничего не ел, впрочем, никто не видел, чтобы он что-то ел и в предыдущие дни, сестра принесла еду. Придвинула к нему другую табуретку, сняла с себя фартук с подсолнухами, подстелила под тарелку с нарезанными кусками телятины и овощами. Пусть немного перекусит, так может и свет белый в глазах погаснуть, ему только этого сейчас не хватало. И еще: эти две таблетки надо принять сейчас, очень его просит, ему полегчает, вот и воду принесла. Сестра ушла сразу же, чтобы не беспокоить его разговорами, а Лиуан отправил таблетки в рот, отпил из кружки и какое-то время сидел, глядя в тарелку. Затем взял все-таки кусок мяса, макнул в кисломолочный соус с чесноком, поднес ко рту, стал жевать, думая о том, почему его мысль остановилась после слова «тогда». А что тут думать, я просто не вижу себя в будущем, его нет, он и сын едины, одно тело, одна душа. И вдруг он увидел, как через свою глотку проталкивает еду в утробу сыну, в утробу без соков, без сокращений, необходимых для пищеварения, в утробу несуществующую, мертвую – он вскочил, подбежал к ограждению, его стошнило. Он кашлял долго и громко, не умея остановиться.

Прибежали жена, дочь, сестры, соседки, дети, что были во дворе. Остатком воды Лиуан умылся и полил на голову, развернулся к ним. Они на представление спешили? что им всем нужно? пойдите все прочь, оставьте меня, наконец, в покое, кричал он вне себя. Жена не выдержала: кто его беспокоит, зачем себя так ведешь, стыдно перед соседями, не один он с болью теперь живет, они тоже люди, однако, держатся. Лиуан хотел было ответить «Разве для меня вы теперь люди?», но удержался, отвернулся, сказал, чтобы убрали еду, и ушел в беседку. Там он думал о женщинах: что же они за существа такие? В муках рожают детей, света белого не видят в стремлении поставить их на ноги, вывести в люди, и живут при этом, главное, только жизнью своих детей, забыв о себе. Но вот случись что, как с ними, например, то могут пережить самую, казалось бы, непереносимую боль, уйти с головой и душой в устроение посмертных ритуалов и утешить себя мольбами и причитаниями. Непонятно ему это.

Вечером он перебрался в комнату сына. Ему трудно было оставаться наедине с женой, женский плач, их слез он не переносил, да и старшая дочь приехала, ей в самую пору быть при матери неотступно и утешать ее. Маленьких внуков он просил не привозить до поминок, свет и радость, что они приносили с собой, никак не сходились с состоянием мрачной грусти, в котором хотел оставаться Лиуан. Соседских мужчин он избегал, но приходил самый близкий из них, Ахмед, тесть лейтенанта Заура. Это он, Ахмед, наученный женщинами, как-то сказал ему: ты это, Лиуан, береги себя, ничего не предпринимай, просто дай боли время отстояться, она сама и притупится, жить-то надо. Лиуан, мирившийся до этого с присутствием Ахмеда, вдруг так обжигающе взглянул на соседа, что тот даже отшатнулся от силы этого взгляда, смутился и ушел, что-то лестное сказав о качестве и красоте его новой постройки.

В день поминок Лиуан немного оживился, во всяком случае, скупо, но все же общался с родственниками и соседями, которых собралось довольно много. Он никогда не придавал значения ни похоронным, ни каким-либо другим ритуалам, а священнослужителей попросту не уважал, даже не воспринимал их всерьез. Жертвенные быки – это следование тысячелетним традициям черкесского народа, он уравнивал такое действо скорее постройке в саду беседки, дабы чем-нибудь занять себя в горькие минуты, и не находил в этом никакого священного таинства, как это было у религиозных людей. Впрочем, и за другими он не признавал истинной религиозности, считал, что в жизни не встретил ни одного верующего. Если таковым являлась хотя бы малая часть из сельчан, кто себя к ним причисляет, над ними загорелся бы свет небесный, не было бы несправедливости, зла и горя в селе. Но все они либо мошенники, либо просто глупые люди. Его добрый сосед предлагает ему повременить, дать боли остыть, чтобы она притупилась, потом все установится, тогда он сможет жить как прежде. Хотел бы я им сказать: возьмите дом мой, ферму, имущество и деньги мои, все, что я накопил за мою жизнь, берите, пользуйтесь, вам только это нужно, ради них вы живете. А мне оставьте мою боль, не трогайте меня, избавьте от своего присутствия.

На протяжении всего дня к Лиуану подходили с разными предложениями, советами и не было никакой возможности укрыться в себе даже на время. Среди них оказался и лейтенант Заур, он тоже был у них с женой, помогал развозить на своей машине пакеты с жертвенным мясом, продуктами и сладостями. Он сказал, что у него к Лиуану есть важный разговор касаемо Мурата и по этому поводу он хотел бы с ним встретиться, вероятнее всего, завтра пополудни. Во всяком случае, он так рассчитывает, просто кое-какие детали дела он должен еще уточнить. Будет лучше, если они встретятся вдали от посторонних глаз, скажем, в тутовой роще с часу до двух дня, другим временем он, к сожалению, не располагает, да и ехать ему на встречу предстоит из города. Возможно, с ним будет еще один человечек, самый важный свидетель известных событий. Он извинился за вынужденную конспирацию и добавил, что ситуация того требует. Сообщение это Лиуан воспринял как весть из прежней жизни, с которой он потерял всякую связь, и возобновлять ее не хотел. По какой причине ему может понадобиться предстоящий разговор, пусть даже самой огромной важности – для него не осталось здесь ничего более важного, чем мысли о сыне, и к мыслям этим он не хотел примешивать разбирательства по поводу проступка его несчастного мальчика. Ну, о чем Заур может с ним говорить – о виновности Мурата и удовлетворении претензий со стороны закона? Если его сын нанес государству ущерб по своей юношеской неопытности и неосторожности, то пусть озвучат указанную в бумагах сумму, он готов выплатить все сполна. Но ходить на допросы, участвовать в судебных мероприятиях он не будет, и никто не заставит его это сделать. Как издалека, возникли шум и суета прежней жизни, и как хорошо, что он больше к ней непричастен. Хотя, с другой стороны, стал бы Заур назначать ему встречу в тутовой роще, если представлял сейчас официальные органы. Конечно, нет. Может, сын его ни в чем и не виноват, не было никакого товара, мальчика запутали, запугали и заставили взять вину на себя, а он, боясь отца, не сказал ему всей правды. Нет, нет, он поедет к нему на встречу и сообщит об этом по его возвращении.

Он приехал в рощу за час до назначенного времени, оставил машину недалеко от дороги у иссеченного топором пня – будет знаком, что он здесь, – а сам зашел в рощу. В этих местах он мальчиком часто косил с отцом траву для коров и кроликов, подростком приезжал с ребятами за тутовыми листьями для червей шелкопряда, которых откармливали всей школой, чтобы заработать денег в летние каникулы. В молодые годы с друзьями устраивал пикники, потом привозил сюда дочерей, а позже и сына поесть тутовых ягод. Нахлынули благостные воспоминания – и в самом деле, прежняя жизнь казалась и светлее, и счастливее. Может, причина тому в особом восприятии молодости, и с годами он попросту утратил способность видеть красоту жизни? Но, похоже, люди сюда уже не приезжают, так что лучшего места для тайных разговоров и не найти. Но вот, кажется, и они едут.

Остановились, вышли из машины Заур и Тимошка. Заур пожал руку Лиуану, а Тимошка не подошел, только пробурчал едва слышно слова приветствия. Друг Мурата был явно чем-то раздосадован, глаз не поднимал, нервно потирал руки и мял под собой высокую траву, наклоняя ее ногами то в одну, то в другую сторону. Левая щека его горела, скорее всего, от пощечины, она еще довольно отчетливо хранила след чьей-то руки. Поняв, что Лиуан это заметил, Заур признался: это я, пришлось, ехать не хотел. Его расследования неожиданно привели к этому молодому человеку, Тимошке, он и есть тот самый человечек, который и внесет полную ясность в известные события. Заур ими заинтересовался еще в период разгара известных событий и отслеживал их ход не из простого любопытства, полагал, что добром все это не кончится. Но он тоже виноват, опоздал, не думал, что все так обернется. А кто думал, замямлил Тимошка, что так получится, ведь играли просто. Заур, оказывается, может быть и жестким, даже агрессивным: нет, ты постой, играли они, видишь ли, ты давай рассказывай Лиуану с самого начала, что и мне говорил – четко, по порядку, со всеми подробностями и без запинки. Говорить ты мастер, не прикидывайся неумехой, в театре студенческом играешь, конкурсы разные выигрываешь, да и юрист ты в будущем, так что излагай ясно и доходчиво, здесь все важно, понял? А мы тебя не перебиваем, все вопросы потом. При этих словах Лиуан опустился на пень, стараясь на них не смотреть, да и стоять оказалось трудно после такого начала.

Тимошка попытался собраться, расставил устойчивее ноги, как будто ему предстояло вынести сильный удар, начал: петуха вашего это я, короче, я не хотел, только один на мне грех. Заур перебил: до петуха еще не добрались, с самого начала рассказывай, ты понимаешь, с самой главной причины, и по порядку, ты тупой, что ли? Тимошка встрепенулся, от испуга напрягся как-то демонстративно и начал говорить: Вороне нужны были крупные деньги в очередной раз, взять негде, не всю же дорогу у пахана стрелять. В городе он уже многих покидал на подставе, а тут у себя в селе свой богач имеется, говорит, никем до сих пор не обиженный, за что ему такая благодать? Надо, говорит, подтянуть каким-то образом Мурата, пусть хоть как-то участвует в деле, а там видно будет. Приклеим к делу незаметно, они огласки не захотят, отец быстро выложит нужную сумму, на кону университет сына, карьера, уважение друзей, соседей – метод проверенный, так рассуждал Ворона. Если что, пахан в курсе, выручит, он сам ядовитый зуб имеет на Лиуана, местный, говорит, хренов олигарх, один он во всем районе ему не платит. Мурату и Артему он предложил заработать – отвести один дорогой предмет покупателю, сам срочно уезжает, и его не будет, а то бы не стал просить никого. Их дело только аккуратно и осторожно доставить товар и получить деньги, деньги не малые, потому он другим не и доверяет, а они ребята серьезные. Гонорар и ответственность пацаны разделят пополам, но Мурат главный. Ну, они и клюнули: что стоит, подумали, отвести какой-то сверток в соседний город, возьмут такси и поедут, подозрений на такси не будет, кто станет обыскивать? Их взяли сразу же по выезде из города, мол, досматриваем все машины, есть сигнал: ценные камни из какого-то хранилища пропали, говорят, где-то у них в районе находятся. Ясное дело, милиционеры эти – сотрудники Исмела, с ними дружен Ворона, но без подачи Исмела те не стали бы проводить такую операцию, будь они трижды приятели Вороне. Но Исмел как бы не при чем, не выйдет с вымогательством денег – можно уйти в сторону и дать делу другой ход. А Ворона должен был в этом случае сказать: ничего не видел, никого не знаю, в день их ареста я вообще был в другом городе за тысячи километров отсюда, а пацаны от страха голову потеряли, не соображают даже, чего моросят. Откуда у него могут быть в таком количестве ограненные камни черного алмаза с такую величину, и доску с Колей-чудиком. Заур поучает: говори – икона Николая-чудотворца, священный предмет все же, чему их только в университетах учат, хотя, вероятно всего, подделка это. На что Тимошка говорит: не знаю я, не видел. Потом Ворона с парнями своими начал доставать Мурата, Артем-то ведь был подсадным, о нем и забыли. Мурат должен был сказать отцу о своей оплошности и просить денег, иначе его ожидает громкое судебное дело. Мурат не испугался, но очень переживал, что подвел Ворону, а Мурат и не подозревал, что его просто подставили. Тогда решили воздействовать на него психологически. Это Ворона придумал насчет петуха, хотел показать, что намерения его серьезные. Ославит Мурата на все село – держать слово не умеет, товарищей подставляет, а сам в сторону, как будто и не виноват вовсе. Мурату, известное дело, никто руки не подаст после такого позора. Я не хотел петуха выкрадывать, знали бы вы, как я отказывался, и вообще, все подробности, что я здесь рассказываю, сам узнал после, много позже. Он сам хотел все Лиуану рассказать, только не мог набраться смелости. Я говорил, что из этого ничего не выйдет, спалят его, зря только рискнет, в курятнике по любому шум поднимется. Но его уговорили, Тимошка многим обязан Вороне, тот денег ему одолжил, когда машину себе брал. Отец родной не дал, а он дал, значит, не имел права ему отказать в таком пустяке. Это на игру, на розыгрыш было похоже, да и что за преступление, подумаешь, петух. Вот он и залез во двор ночью, Пират же его знал, это он подарил его Мурату, не залает на него. Расчет Вороны был в том, что препятствий из-за пса для него не возникнет. Взял он петуха почти бесшумно, шею свернул ему сразу же, только курочки малость покудахтали. За курятником прихватил пару гвоздей, видел этот ящик сто раз, бывая у них, и махнул через ограждение в переулок, на все про все ушла минута, не больше. Прислушался – в доме тихо, вышел к воротам, на них были уже две глубокие дырки от таких же гвоздей, на этом месте они вешали с Муратом мишень и кидали дротики, так что прибивать их не пришлось. Он только проткнул ими крылья петуха и сильно вжал в глубокие дырки. В это время, а шел уже третий час ночи, как нарочно, домой подвезли Мурата, чуть было с ним не встретился. Мурат остановил машину в начале улицы и пошел пешком, не то бы Тимошка попался. А еще Мурат не зашел во двор не через ворота, а перепрыгнул забор с проулка и сразу пошел в свой домик. А не то бы заметил бедного петушка. А к выстрелам на ферме Тимошка вообще не причастен, по правде сказать, он не причастен ни к чему, зря думают так, на его совести только этот несчастный петух. И насколько он знает, никто из ребят тогда с Вороной не был, тот с разными темными людьми водился, старше его, только они могли стрельнуть. А пацаны нет, откуда у них оружие? Да что оружие, они рогаток в детстве не держали, городские они все, так просто – блатуют, а из себя ничего не представляют. И Ворона не герой, он для виду носит пистолет, а сам только ворон сможет им напугать, но и тех не пугает, говорит, нельзя, это мои родичи. А после встречи у родника и того, как Лиуан обращался с Вороной, тот посчитал себя оскорбленным, опущенным, хотя, конечно, вслух этого не говорил. Он думал, что пацаны за спиной над ним смеются, и он теряет авторитет. Чем больше он хотел это скрыть, тем больше это проявлялось, без очков было видно, что ему не по себе. До этого он обрабатывал Мурата: вот, мол, ты меня предал, подставил. Теперь я, получается, должен возмещать деньги за изъятые милицией товары, а ты, значит, в кусты, я мол, не при делах. Мурат сам был потерянный, не мог ему даже обещать, что поговорит с отцом насчет денег. И Ворона просто люто возненавидел Мурата, его считал причиной своего унижения. Ворона мстит, как будто щиплет тебя больно, и всегда исподтишка, здоровья подраться нет, но защипать человека может до смерти. А в тот день сам не подъехал к Мурату, следил за ним от университета на машине, Мурат проводил девушку до квартиры ее родственников, ну, знаете ее, с села нашего, не важно, короче, и подпустил своих приятелей: садись, Мурат, разговор есть к нему у людей. К тому времени Тимошка нагнал Мурата, вместе собирались домой. Услышав, что едем в село, предложили подвести, по дороге заодно и поговорят. Честно сказать, мы не знали этих ребят, не видели даже никогда, двое их было. Но в дороге они не произнесли ни слова, вот так, молча, и добрались до реки. Это как раз то место, где, если помните, в прошлом году свою машину утопил наш пьяный агроном, поляна там есть и берег пологий. Стояло несколько машин, люди у берега разговаривают, и Ворона среди них, злой, сам на себя не похож. Мурат вышел из машины, говорит Вороне в лицо, чтобы он отстал от него навсегда. Фокус, типа, не удался: голуби и цыплята, которые он спрятал в рукаве, дома у него находятся. А за них он не собирается ничего платить. Ворона начал возмущаться, кричал вне себя, произносил много бранных слов, захлебывался и краснел, помню только одну фразу из всего: сгною, говорит, в тюрьме, всю вашу породу сгною. На минуту они сцепились. Мурат, думая высвободиться, сделал резкое движение, и Ворона упал на одно колено, но руку его не отпустил, так и повис на нем. Но подбежал Плеш и схватил его за другую руку, вывернул ее за спину, наклонил Мурата, надавил всеми своими девяносто шестью килограммами. Так они, держа его за обе руки, потащили к воде, и, пока шли, Ворона падал на колени несколько раз, но руку не отпускал. Это место, между двумя большими деревьями, вроде как лагуна, вода в ней кружится тихо, а до разделительной полосы с бурным потоком метра три, четыре. Окунали Мурата в воду с головой разов пять и держали его в таком положении по несколько минут, вытаскивали и снова окунали. Я хотел кинуться на помощь Мурату, но приятели Плеша меня схватили и не пускали к нему. Да не дергайся ты, говорят, искупают его, уму-разуму научат и вытащат, чего ты волнуешься. Я хотел вырваться, но моих сил было недостаточно. Я слышал: Мурат захлебывался, кашлял, когда его вынимали, ослаб он. Я еще раз попытался вмешаться, но тоже получил свое, не в воде, так на суше. Не верите мне, тогда смотрите: вот под рубашкой все ребра мне перебрали, видите, в синеве мое тело, а вот я брюки подниму – по ногам я битой получил. Смотрите, думаете, я притворялся, когда ходить не мог. По лицу не били, а только в места, что скрыты под одеждой. И в живот меня больно ударили несколько раз, я лег и дышал с трудом, не то что передвигаться. Друзья Плеша все спортсмены, чуть что – сразу бьют, отрабатывают удары на живых людях. Из всех, стоявших там, только те ребята, что подвозили нас, выразили недовольство происходящим, так, мол, дела не делаются, поговорить же хотели. Но и на них заорал Ворона: заткнитесь, вы – уроды. С ослабленного Мурата он снял туфлю, но она выскользнула из рук и пропала в воде, тогда стянул другую и стал каблуком бить его по голове: вот тебе, говорил, по твоей тупой башке, может, поумнеешь. Но вдруг Плеш сжалился, что ли, говорит, отпустим его, Ворона, с него хватит, а то еще утопим, что-то он уже дрыгаться стал слабо. Плеш отпустил Мурата, вышел на берег. Тогда Мурат с трудом поднял голову и задышал, что есть силы и возможности своих легких, задышал так шумно, как будто воздух всей планеты хотел вдохнуть. Дышал, кашлял, дышал и кашлял. Но тут Ворона набросился ему на плечи, и кричит: ах, он, хитрец, прикинулся доходягой, надуть нас решил. Схватил Мурата за голову двумя руками и снова стал окунать его в воду. Мурат ослаб совсем и не мог уже сопротивляться. Плеш и другие ребята говорят: ты, Ворона, оставь парня, лишкуешь уже, в натуре. Плеш залез в воду и вытащил за шиворот Ворону на берег, рубашку ему даже порвал. К этому моменту Мурат перестал сопротивляться, а теперь точно – хватит, говорит Ворона, вылезай ты тоже. Получил ты свое, мол, и нас заодно искупал. Черт с тобой, прощаю, говорит, что с тебя взять, ты и не нужен мне был, это отец твой всех нас кинул, волчара, а ты ни в чем не виноват. Потом повернулся к Мурату, он лежал на поверхности воды лицом вниз, и Ворона говорит: хватит притворяться, все кончено, подурачились – и хватит, я удовлетворен, хоть так свое взял. Потом говорит: смотрите, разжалобить меня хочет, чтобы я слезу пустил, или он дыхалу свою прикололся испытывать, давай вылезай – и нам и тебе надо обсохнуть, выпьем мировую. Но Мурат не притворялся, ему не хватило воздуха в самый последний момент. Пока думали, что он играется с ними, его как-то неожиданно поднесло к разделительной полосе, поток его подхватил и унес. Все думали, и я тоже, что он сейчас взмахнет руками и выплывет за деревьями, но не ничего этого не произошло. Бурный поток уносил его все дальше, белая рубашка его потерялась из виду. Все стояли ошарашенные, слова не могли сказать, просто смотрели друг другу в глаза и молчали. Немая сцена. Ворона упал на колени, долго так сидел, а другие слушали шум реки, невыносимый такой шум. А потом он выговорил: если кто проболтается, если хоть одним словом, даже намеком, запомните, вас никого здесь не было и ничего вы не знаете. Лучше живите, пусть в страхе, но живите, так лучше будет для всех. Я позабочусь, чтобы люди узнали правду, и вы тоже это запомните: из-за ожидаемого позора Мурат сломался и утопился – держитесь на людях, если что, этой версии, распространяйте ее, как предположение. А сам чуть не плачет. Ворона сразу же уехал, через отца он себя и свою машину зарегистрировал в другом городе несколькими часами раньше, на то время, когда Мурат был еще на занятиях. А потом из страны уехал. Плеш тоже куда-то наглухо исчез. А другие все по норам, ни с кем я потом не встречался.

После последних слов Тимошка вытер слезы, облегченно вздохнул, из него заметно ушло внутреннее напряжение – теперь будь что будет. Он попытался в свое оправдание еще что-то сказать, но слова никак не складывались, запнулся, снова вытер глаза и впервые посмотрел на Лиуана. Несколько минут все молчали. Затем Лиуан встал, подошел к машине, едва слышно произнес: «Одно мне непонятно: как ты с этим жить будешь?»

В тот же день соседи видели, как машина Лиуана подъезжала к дому Исмела, но не застав никого, он медленно, с неохотой садился в кабину и, прождав некоторое время, отъезжал. Так, говорили, повторялось несколько раз. Куда они все подевались, думал, кто-то же должен быть дома в выходной день, дочери его с внуками обычно бывают здесь по воскресеньям. И тут он с неприязнью вспомнил, что у Исмела, как и у него, тоже две старшие дочери и сын. В любом случае он не ляжет в кровать, пока с ним не встретится. Может, отправиться в город и там его поискать, нет терпенья ждать, все должно решиться сегодня же. Проходившая мимо соседка сказала, что они в гостях, у племянника его, поздравляют с новорожденными, двойня у них. Что ж, Исмел никогда долго не засиживается на такого рода мероприятиях, у него для приятных застолий свой круг, стало быть, скоро вернется. Ничего, подождет, теперь уже все равно.

После сообщения соседки он еще два раза подъезжал к воротам, и снова возвращался домой. Там он метался по двору, разговаривая сам с собой, заходил в гараж, выносил оттуда мелкие запасные детали автомобиля, рассматривал их долго, заносил обратно и клал на место. Тело зашло мелкой дрожью, нарастала тревога, к лицу подкатывали горячие волны, не поднимается ли температура? Вдруг он вскинул голову вверх и вскричал: как это понять: «он задышал так шумно, как будто воздух всей планеты хочет вдохнуть… каблуком по голове». Ты соображаешь, Тимошка, что говоришь? Ты сошел с ума, Тимошка, это неправда. Ну, подумай сам: кто посмеет такое сделать с моим сыном? Он оперся о стену гаража плечом и снял туфли, бросил их в угол, туда же следом полетели и носки, а вода Тимошка, холодная. В это время открылась дверь и появилась на крыльце жена, тогда он скрылся в гараже, как будто украл что-то и хочет это скрыть. Заметив, что она за ним наблюдает, он подумал, что ему необходимо совершать осмысленные действия, чтобы она видела эти самые его осмысленные действия. Не попасться бы до времени, действовать надо осторожно, представляет, какой он сейчас красный, все тело горит, что это я хотел сказать, ах, да: чтобы она удостоверилась, что я… что не я... что я не… что со мной все в порядке. Тимошка, как это – каблуком по голове? Ты просто глупый мальчик, наплел от страха черт знает какой чепухи. Погоди, а где же ключи от машины, мне надо ехать, воздух всей планеты, говоришь, ах, Тимошка, Тимошка, а это что, это мой запасной генератор, я же могу отвезти его на починку, вот и повод, могу, имею право, пусть думает, что у меня есть надобность отдать его на починку, у меня есть дело, надо машину починить, а без машины какая может быть работа? нужно держаться спокойно и быть убедительным, иначе эта ведьма снова меня запрет, а мне надо обязательно отсюда выбираться, надо спасаться, спасаться, спасаться во что бы ни стало, иначе опять сырой подвал, кусок черствого хлеба с горшком воды, а по утрам коровы, коровы, коровы, и так весь день, весь остаток моей жизни, бежать, сейчас же бежать, стоит ведьма, смотрит, скажу ей: вот взял на починку генератор, а то мой барахлит, отвезу сейчас его в мастерскую, а завтра заберу, стоит и смотрит, ведь не поверит мне, ни единому слову моему не поверит, соображает, как со мной поступить, прошмыгнуть бы мимо нее скорее, пока она соображает, молчит, проклятая, вот направилась в сад, ну, а теперь дотянуть бы до ворот и – бежать.

Лиуан вышел за ворота, прижимая генератор к груди. Миновал свою машину, скорыми шагами дошел до следующего переулка, до мостка через гнилую речушку, протекающую через все село, и внезапно уронил генератор в воду. Как же он нагрелся, пока я шел до речки. Невозможно было его удержать. Лиуан пошел дальше, не глядя по сторонам и никого не замечая, не поздоровался даже с соседями, мирно устроившимися на скамейках для вечернего отдыха. Что это он, говорили вслед, не хочет нас признавать? Да нет: он пьян, глядите-ка, как шатает его, и никак босой он. И в самом деле, ха-ха. Тихо вы, будет попусту молоть, в конце концов, понять его можно: такое пережить, одними мускулами и деньгами от горя не укроешься.

У дома Исмела стояла его машина, ну, теперь он дома, надо идти, идти, времени осталось мало. Мало для чего, куда спешить, разве ему есть куда торопиться? не знаю, я ничего не знаю, но надо спешить, вот и ноги себе поранил об острые камешки, а может и о стекло порезался. Почему так стучит сердце? в жизни ничто не могло его взволновать, чтобы оно так забилось, а сейчас вот-вот разорвется. В теле набухает незнакомая сила, он берется за ручку входной двери, опускает ее, и она остается в руке, сломалась, не поймешь, как это получилось. Исмел стоит на открытой широкой веранде в спортивных брюках и майке, вытирает ноги и ругается с кем-то. Лиуан проходит вглубь двора, на зеленой лужайке стоит стул, на нем свежие газеты, их он аккуратно спускает на траву, кладет к ним отломанную ручку, садится. Вечер сегодня не теплый, но отчего-то ему душно, глаза слезятся, и дышать тяжело, расстегивает ворот рубашки, отирает шею. Хозяин смотрит на него недружелюбно: ручка-то чем виновата? нельзя ли осторожнее? и не простудится ли он? трава-то мокрая, полил ее только что из шланга. Что там лопочет этот человек, хотя с чего ему радоваться незваному гостю, да еще такому, как он? Ну, да, наступил на помет щенка, игравшего на веранде в отсутствие домашних, и теперь чистит тапочки веником, бурчит: в доме беспорядок, а женщинам лишь бы по гостям ходить да за столом сплетничать. Веник сильным махом ударяет по породистому щенку, и тот летит с крыльца, перебирая пузом ступеньки, пронзительно скулит, прячась от жестокого хозяина за кустами роз. Похоже, домой он приехал один, тем лучше. А жар все нарастает, на лице выступает пот, наверное, где-то простудился, на стуле долго не усидеть, да и нечего тут засиживаться, встает и направляется к веранде. В ушах неожиданно возникает шум реки, вероятно, это есть тот невыносимый шум воды, о котором говорил Тимошка, ах, да, вспомнил, он же хотел пойти к реке, но позабыл, теперь нужно торопиться. Мой бедный мальчик хотел вдохнуть воздух всей планеты, дышал ненасытно, тогда он еще дышал и надеялся, что отец поспешит к нему на помощь. Лиуан всходит на веранду, шепотом спрашивая, как посмел он стучать каблуком по голове его сына, зачем не дал ему возможности глотнуть воздуха в критическую минуту, и разве не он распустил слух, что мальчик его покончил с собой? Исмел грозит ему пальцем: стой там и не двигайся, я ведь могу и выстрелить, послушай, не собирается он ни о чем с ним разговаривать, пусть убирается по-доброму. Исмел с ним как с человеком, а он на похоронах высылает вперед зятя, и этот дурачок при всем народе указывает ему, Исмелу, идти вон. Оскорбить его хотели, унизить при всех, если бы не деликатность положения, он бы показал, как с ним надлежит обращаться. Но Исмел в отличие от них, людей низких, себя уважает, не стал опускаться до их уровня. Но увидев глаза Лиуана, этот взгляд без выражения, испугался, он же не в себе, о каком воздухе он тут говорил, и какие каблуки? За пистолетом бежать в другую половину дома теперь поздно – догонит. Скрыться в комнатах и запереться – разнесет двери. Оттолкнуть его и бежать на улицу к людям – рискованно, его, гада, это только разозлит еще больше, да и не прошибешь его, здоров, как буйвол. С такими надо больше разговаривать, убаюкивать их, и куда это мои запропастились, сказали же, через час приедем сами. Послушай, Лиуан, я и в самом деле перед тобой немного виноват, не в том, конечно, что ты думаешь, а так, вообще по жизни. Зря я тебя сторонился все эти годы, что поделаешь, такая собачья у меня работа, чего нам делить, мы односельчане, росли вместе, в одну школу ходили. Не делай глупости, о которых потом будешь жалеть, эх, последней фразы говорить было не нужно, прозвучало как угроза. Лиуан приближается к нему, неторопливо берет за шею, пододвигает к стене, прижимает. Исмел лопатками касается поверхности прохладных дубовых панелей, и в горле чувствует такую боль, будто на него упал чугунный столб. Что делать, он же ничего не соображает, как с ним говорить. В жизни он, кажется, не оставался один, вот подловил, так подловил. Может, просто стоять, ничего не говоря и ничего не предпринимая? Нагрубит, пофыркает, выскажется и уйдет, чего ему бояться, – пусть говорит, сколько ему захочется, перечить ему не станет. Сейчас вытерплю все: любые оскорбления, унижения, в ногах буду валяться, прощения просить, ну а завтра, как же больно, задушит ведь, убери руку. Погоди, завтра он будет арестован по всем правилам, потом судим и сослан на край земли, откуда он никогда не вернется, уж он-то позаботится об этом, не знает, дурак, с кем тягаться решил, ой, что ты делаешь, проклятый? В этот момент мокрая от пота рука сжимает его шею, скажи: ты попадал в ситуацию, когда ты очень хотел жить, а тебе в такую минуту перекрыли воздух? И если бы тебе дали снова дышать, то ты, кажется, так бы и вдохнул воздух всей планеты, без остатка? Было, спрашиваю, у тебя такое, идиот, ты понимаешь, о чем я тебя спрашиваю? Но Исмел не может уже ничего говорить, от страха и нарастающей боли в шее он онемел. Попытка отвести его руку, отогнуть пальцы и вырваться показались ему таким бессмысленным занятием, что он никак не сопротивлялся и чувствовал себя мокрицей, зажатой в железные тиски. Что же это происходит, все это глупо и такого быть не может: умереть в окружении стольких соседей, имея заряженный пистолет в соседней комнате, деньги, звание, авторитетную должность – да никогда тому не бывать, абсурд какой-то, в это никто не поверит. Значит, это просто кошмарный сон, скоро он закончится и все будет, как прежде. И хотя Лиуан увеличивал давление на его глотку, со стороны могло показаться, что Исмел ничем особенно не обеспокоен, он только лишь с глупым удивлением рассматривает капельки пота под черными волосами душившей его руки. В какой-то момент, следуя один за другим, перед ним пронеслись два фрагмента, которые, впрочем, принял за продолжение кошмарного видения. В одном был щенок, испуганно смотревший на него из-за кустов роз, его было ему отчего-то жалко, но не мог припомнить, откуда его знает, и по какой причине явилась ему эта жалость. В другом фрагменте увидел, как в детстве, играя в тутовой роще, они с Лиуаном достали из коры поваленного дерева толстую гусеницу, и как его приятель проткнул ее тупым концом палки, с любопытством наблюдая выходящие на свет потроха насекомого. Это было похоже на то, как сейчас Лиуан сильной рукой сдавливал его жирную шею: вот-вот расколется череп, а тело его, не выдержав напряжения, разойдется и выпустит наружу содержимое, не ведая ни стыда, ни боли. Впрочем, никакой боли он больше не почувствует – передавленные сонные артерии еще до того, как он, бездыханный, сползет на измазанный щенячьим пометом пол, позволят ему незаметно скрыться от Лиуана в роще. А на коре останется разверстая тушка гусеницы в угоду птицам и другим неведомым хищникам.

Лиуан до предела открыл огромные крепостные ворота чужого дома, убрал с пути стул с газетами и отломанной ручкой, закинув их подальше за кусты, и оглядел просторный двор: скоро он наполнится скорбящими людьми. Он направился в сторону дачных участков, большей частью еще не застроенных и даже не огражденных, через них река значительно ближе. Лиуан шел босой по гравийно-щебеночной дороге и не чувствовал боли от мелких камней с заостренными гранями. Походка его сделалась неуверенной, ноги отказывались работать слаженно, он то и дело задевал лежавшие на пути булыжники.

Возле одного из дачных участков он остановился, устало облокотился на стоящий там автомобиль. Он не заметил, что под ним хозяин чинит какую-то поломку, напевая мелодичную песенку. Из этой песни, сочиняемой, вероятно, на ходу, было понятно, что скоро должны подъехать его приятели, с которыми предстоит вкусный обед на свежем воздухе. Взглянув снизу на ноги подошедшего – концы штанин мокрые, ступни ног в крови под плотным слоем дорожной пыли – он подумал, что какой-то бездельник до невозможности ободрал себе ноги, не повезло ему, а он скоро будет выпивать с товарищами и есть черного ягненка. Такая вот несправедливость, он не виноват. Послушай, эй, там, наверху, убирался бы он по-доброму, не сердя его и не портя ему выходной день, не то заставит машину мыть. Лиуан не различил его слов, но понял, что побеспокоил дачника и, с усилием оттолкнувшись от автомобиля, пошел дальше. Он чувствовал, что тело его слабеет с каждым шагом. Рука, бывшая в сильном напряжении несколько минут назад, безвольно повисла, он шел как-то боком, вся сторона больной руки тянула его книзу. Из-за кустов соседнего участка вспорхнули два мальчика в матросках и, весело подпрыгивая, подбежали к матери, крича: мама, мама, смотри, вон идет сумасшедший.

Ровные дороги дачных улиц в воображении его лукаво змеились, затевая с ним злую игру. Ноги как будто бы проваливались в грунт, как в слегка затвердевший снег. А может, это и есть снег, но откуда он теперь взялся? Выбравшись, он смотрел на ноги и видел, что они оплетены грязными изорванными простынями. Он садился на землю и делал распутывающие их движения под недоуменными взглядами дачников, затем вставал и долго разглядывал предстоящий путь. Вон это место, сынок, уже немного осталось. Но ведь ему нужно как-то преодолеть эту заколдованную дорогу. Надо идти, и пусть не смотрит на его ноги, ему нисколько не больно.

А помнит ли он, как возил его сюда маленьким мальчиком на мотоцикле? В то лето река вышла из берегов и залила прибрежные земли до этих дач. Но тогда здесь было пустынное место. Залило даже шоссе. Ты с удивлением смотрел, как машины одолевают потоки воды, колес почти не было видно. Отец покажет сейчас изумленные его глаза в тот момент, у него же сохранилась фотография. Хотя, что он такое говорит? Сынок, кажется, твой отец выжил из ума: у меня никогда не было фотоаппарата, как бы я мог сфотографировать твои глаза? Во всем селе фотоаппарат был только у Халида, он же фотограф. А что он делал в доме Халида? Все хотел тебя об этом спросить. Не нужно к нему наведываться, ты же знаешь: человек он неровный, взбалмошный, пьющий, хотя и милый по-своему. Сынок, весь этот видимый мир перевернулся в моих глазах, и ты вправе считать меня сумасшедшим. И другие, наверное, так могут подумать. Мальчик мой, я даже не знаю, как это назвать. Или все в моей голове помутилось, или, наоборот, наступила полная ясность – не разберу. Посмотри на меня, может, ты что-то понимаешь...

Но эти твои глаза, иногда ты так странно смотрел на людей. Бывало, обидит тебя кто-то, ты залезал под стол и смотрел исподлобья на обидчика, не отрывал от него взгляда, пока тот не смутится и не пожалеет о своем поступке. И точно так же ты смотрел на меня, когда я выгонял тебя из дома поздним вечером, совсем еще ребенка, искать нашу единственную корову. Я был сердит: ты ее не усмотрел, заигрался в поле с ребятами. На то ты и ребенок, чтобы заигрываться, но я был очень рассержен. А ужаснее всего: я послал тебя за коровой, выставив из-за стола во время еды. Потерял корову, а еще спокойно сел ужинать, возмущался я. Но ты не знаешь, как больно потом меня обжигал остаток твоей трапезы. Кажется, я часа два сидел и смотрел на стол. От боли я не мог двинуться с места. Сметанный соус, картофельный пирожок и кусок сыра, который ты успел надкусить. Представляю, какое страшное сиротское чувство ты тогда испытывал. Каким одиноким ты показался мне в тот момент, мой мальчик, ты – ушедший один в ночное поле, ты – оставленный отцом своим. Я нашел тебя глубокой ночью на холме под проливным дождем – где ж отыщешь корову в такую пору? Ты сидел на краю обрыва и смотрел вниз на реку, хотя что ты мог видеть в темноте на таком расстоянии? Так не ведут себя дети в семь лет. Что думал ты, сидя на том холме? Может, проклинал меня? А может, ты недоуменно вопрошал: за что ты, отец, так со мною поступил, на кого оставил меня одного в поле, где мне одиноко и боязно? Трудно даже вообразить, о чем ты мог думать в таком возрасте. Это уже потом ты скажешь мне, что заблудился в этой жизни. Помнишь? Странно, но я никогда тебя об этом не спрошу. И еще более странно, что я скоро забуду о том давнем случае. У нас ведь как: сына жалеть нельзя, он должен расти в трудах и суровости.

Нет, нет, что я такое говорю, совсем не в этом дело – меня все эти годы что-то спасало от воспоминаний. Иначе у меня разорвалось бы сердце, если б стал каждый раз вспоминать остывший пирожок и сыр с отметинами твоих маленьких зубов. Как мог я думать, что лучше тебя? Как мог на тебя сердиться? Не прощу себе, что пустил тебя к людям без своей опеки. На что я надеялся? Что примут и полюбят тебя? Нет, я очень просчитался. Еще недавно казалось, что нет никого лучше и сильнее меня на всем свете. А теперь я хочу упасть к ногам самого скверного человека и признаться ему, что нет хуже и несчастнее меня во вселенной.

Сынок, вот этот берег. И вот то самое место, где ты ждал меня. Ты задыхался, погибал и мог ожидать помощи только от отца своего, а я не появился. И нет мне прощения. На что нужен человек, если его нельзя позвать в самую тяжелую для себя минуту? Он ни на что не годен. И тебе не советую знаться с такими людьми. Но я все-таки пришел, сынок. Как странно, горная река, а совсем не холодная, правда? Какое блаженство для ног моих. Ты даже не представляешь, сколько я исходил этими ногами по земле. А так им хорошо только сейчас. Почти как в детстве. Тимошка говорил, что здесь поток сильный. Я нисколько не чувствую его напора, иду легко, как по взмокшей утренней траве. Мне уже по грудь. Вот гладят мое лицо и омывают глаза мои. До чего же здесь хорошо: уже вечер, а все вокруг сияет, подо мной белые облака на ослепительно синем небе. Посмотри, разве это не чудо, сынок. Я знаю, ты здесь. Отзовись. А теперь возьми мою руку, вот так, надо же, она у тебя совсем даже не холодная. Чувствуешь, как обдувает нас прохладный ветерок? Так легко и приятно здесь дышится. Держи крепче мою руку, сынок, нам так долго теперь идти вместе.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.