http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Мастер и его Маргарита Печать Email

Елена ИВАНОВА


/Окончание. Начало – №№5-6, 7-8 2013г./

Из письма Риты Андрею:

«…Всё для меня в мире существует только в связи с ним. И если не станет меня, мне только жаль сынулю. За что ему такое горе? Ведь с первого его вздоха моя жизнь стала принадлежать ему… Собственно, и я-то стала жить с его рождением.

Он – смысл моей жизни… И только рядом с ним мне хорошо, тепло, спокойно. И где бы я ни находилась, моя душа с ним… И жизнь для меня приобретает краски, когда я слышу мой колокольчик, звоночек, мое солнышко…Я и нашу с тобой жизнь представляю только вместе с Андрюшенькой. Лишь только он может её укрепить, украсить…»

Письмо это она написала ему много лет назад. Но и теперь ничего не изменилось: им хорошо – вдвоём. А он как жил, так и живёт – отшельником…

Мастер уже пожалел о своём последнем предприятии: чтобы иметь кабинет для работы – мастерскую – и хранилище для своих рукописей, архива, он купил на окраине Кисловодска небольшой домик с садом, а потом построил новый, но не до конца – только стены, крышу… Денег на это оставалось в обрез, всё, что было ему по силам, старался делать сам. Но это было ему уже трудно. Запомнилась обида: тащил на себе тяжеленный конёк для крыши, и сердце от напряжения чуть не выскочило из груди. Андрюша вошёл в подростковый возраст и был не по годам рослый – в мать пошёл, но помощника своего он так и не дождался… Видно, мать его по другому какому-то делу услала… А ведь было же, когда Андрюша – совсем ещё малыш: при его отъезде незаметно положил в карман папе несколько значков – всё его детское богатство – чтобы быть с ним всегда рядом. А теперь совсем не то…

И тогда у Мастера опустились руки: зачем она – эта дача? И здесь его найдёт одиночество. Не будет такого, чтобы они все втроём – вместе – радостно и дружно что-то делали: окапывали деревья, улыбаясь друг другу, закладывали цветник, ходили за хрустально сверкающей на солнце водой к ближнему роднику, который журчит в потаённом местечке в ущелье Берёзовки… А вечером, когда на яблоневой ветке повиснет, как спелое яблоко, багровый шар солнца, сидели бы у костра и пекли в золе картошку, как когда-то в её, Риты, детстве, когда он, уже взрослый парень, принёс ей впервые букет полевых цветов… «Никогда не будет этого», – с тоской подумал тогда Мастер, и его затея показалась ему абсолютно ненужной, никчёмной… Тогда он понял со всей неотвратимой ясностью: где бы и что бы он ни строил, у него будет в лучшем случае только крыша над головой, а Дома – как не было, так и не будет. Дом носит женщина на себе, как улитка – свой панцирь. Нет женщины – любящей, заботливой, терпеливой – нет Дома… А Рита – при всей её внешней обходительности – была теперь, как чужая. Что-то безвозвратно усохло в её душе, словно был родник – и ушёл в песок… Иначе разве мчался бы он в это очертевшее ему Чертаново от родного, казалось бы, очага, едва переступив его порог?.. Время течёт, всё меняет вокруг, меняется и человек, внешне и изнутри – кого винить в этом? Вечной любви не бывает. Похоже, в их отношениях с Маргаритой наступил такой период, «когда любить уже невмочь, а расставаться трудно», как пел минорный бард хрущёвской оттепели Окуджава…

И он всё стучал и стучал на своей машинке… С этим, казалось бы, бездушным, но тем не менее живым механизмом, он обручился давным-давно… ещё до того, как в его жизнь вошла Рита.

Из дневника писателя:

«Однажды, не зная зачем, я купил золотой тонкий перстень (массивный не люблю, как не люблю бетономешалок) с оранжевым опалом. Покрутил. Попробовал на мизинец. А к вечеру, за столом, осенило: машинке подарить! – и надел перстень на нержавеющий рычаг построчного интервала. Тихо изнашивается перстень на сверкающем никеле рычага при переводе строки, вспыхивают золото и грани опала, и на душе легче. Жены нет у меня. Любовницы осточертели. Вот обручился теперь с машинкой. Пусть носит. Она у меня чешка по национальности, хорошая, я без неё – как без рук».

Отработав с раннего утра на своей пашне положенные ему часы, Мастер, словно бы очнувшись, с ужасом обнаруживал, что находится в какой-то чужой квартире – клетке на десятом этаже, на какой-то Чертановской, и нет у него ни милых балок, ни лесов кизиловых, ни матери, словом – ОТЕЧЕСТВА, где такой чистый вкусный воздух и такая богатырь-вода… И слёзы застилают ему глаза, и он плохо различает сахарные кубики бесконечных многоэтажных домов, огней, дорог… И старается опять уйти в работу – теперь уже чисто хозяйственную: ходит, преодолевая одышку, по улицам, магазинам, рынкам...

Между тем обслуживать самого себя становилось всё труднее. После того, как отлежал с очередным инфарктом два месяца в больнице, а потом ещё был санаторий в Подлипках, ему трудно ходить по улице: сдавливает грудь, колет сердце… Проблемой стало купание: каждый раз приходится опасаться, что из ванны ему не выбраться – слабость, головокружение… Бодрился, вспомнив слова своей любимой Марии из «Молока волчицы» о том, что её работа держит, как держит лошадь, не давая ей упасть, хомут. И он так же держался за свою работу, а работа держала его. И ещё она была целебна для него, как часы беспамятства. Всё новые и новые замыслы роились в его сознании – и трёх жизней не хватит, чтобы их осуществить…

Из дневника писателя:

«История любви Риты от детства и до того печального дня, когда её сын уедет с женой в путешествие, а она горько зарыдает, обращаясь к моему портрету:

– Андреечка, где ты? Приди, мне так больно и одиноко! А меня уже не будет много лет. И Рита будет высокая, худая, седая Мария, беззащитная, добрая, одинокая, подбитая птица на вечернем снегу заката…»

До конца своих дней, до последнего вздоха этот неисправимый романтик будет принимать желаемое за действительное, отождествляя Риту с Марией, позабыв, что характер своей героини, её «голубиное сердце» он взял от горячо любимой матери, а у Риты с Марией только и было общего, что «длиннобудылость» – слишком высокий рост для женщины… И он никогда бы не поверил тому, кто стал бы разоблачать это его представление. Что бы там ни было, а где-то там, у заповедных Синих гор, живут дорогие ему родные люди. И он снова, отгороженный от мира бруствером из рукописей, принимался стучать на машинке: «По приезде написал вам большое письмо, доброе, правдивое, но печальное… Как-то не пришло в голову его отправить. Так и лежит…»

Видно, не надеялся Мастер быть понятым, оттого и не отослал. Писать лучше о простых бытовых вещах: «Чуть позже будет готово бельё в стирке, потом вскоре номерки, заказал ещё сотню, теперь другой номер, ибо старые почти все стёрлись, с ними не берут, ещё немного осталось перешить на новые…»

Представляю, как за письменным столом, под кружком света от настольной лампы, сидит в очках с простой роговой оправой пожилой, утомлённый жизнью мужчина – талантливый, мудрый, великодушный человек… Стараясь преодолеть колотье в груди, он пытается наилучшим образом справиться с довольно трудным для него рукоделием: надо суметь пропустить в игольное ушко нить, которая имеет свойство раздваиваться на кончике и потому никак не хочет залезать в узкий просвет… К тому же очки, годные для письма и чтения, слабоваты для такого тонкого дела. И номерки чересчур маленькие, а надо пришить так, чтобы краешки заходили вовнутрь и не обтрёпывались, не лохматились при стирке. И он старается…

Я думаю сокрушённо: почему не месте Маргариты не оказалась другая женщина, пусть не с таким великим, как у Мастера, сердцем – такие встречаются редко, как золотые самородки, – а женщина просто добросердечная? Разве не такой обещала стать Рика Детская, Рита Длинненькая, Белочка, Ригусёнок?.. Каких только нежных имён он ни придумывал для неё! Как получилось, что та Маргарита словно бы умерла? Не случись такое несчастье, она бы тихонько вошла в Последний Приют Мастера, обняла нежно его голову, поцеловала в усталые глаза и сказала бы: «Милый мой, хороший! Не надо пришивать номерки! Ложись спать, отдыхай и ни о чём не думай. А я потихоньку буду собирать твои вещи в дорогу. Чемоданы понесёт наш сын – вот он, смотри, входит и улыбается тебе, протягивает руки для объятья. Видишь, какой он вырос большой, сильный, умный, добрый и красивый, наш сын! Рукописи твои, в которых вся твоя жизнь и которые тебе дороже всего на свете, мы отправим багажом, в том же поезде, ты ведь не захочешь расставаться с ними ни на минуту. Вот так же и мы не хотим расставаться с тобой. Мы поедем в наш Дом: ты не зря старался, ты его построил – своими трудами, своими заботами, своей большой душой. Не бойся – там будет тебе хорошо, даю тебе в этом верное слово. А сейчас я хочу подарить тебе солнце…» Тут Рика Детская достанет пожелтевший лист бумаги и прочтёт:

«Целый день в комнате было солнце. Оно залезало в страницы книг и альбомов, позолотило старые картины, стелилось горячей дорожкой по полу, перекрашивало стены, вспыхивало на моём кольце. Когда я стала пить воду – вместе с крохотным лепестком розы – оно шаловливо набросало мне в стакан весёлых зайчиков. Я ощущала его в каждой складке одежды и в то утро не мыла голову – боялась смыть солнце. По-осеннему притихшая комната ожила, проснулась.

Я почувствовала себя счастливой».

И снова она обнимет своего Мастера. И скажет: «Мы поедем с тобой к нашему солнцу. И уже никогда не расстанемся».

Увы, чудес не бывает. Впрочем, отчего же? Дождалась ведь Ассоль своего капитана Грэя. Просто наш случай – иной. Одно – чудный вымысел доброго волшебника, художника слова, и совсем другое – реальная жизнь…

…И вот теперь Мастер сидит за своим письменным столом, вместо солнца ему – круг света от настольной лампы. Он старательно пришивает номерок к уголку очередной наволочки… Однако десятки заказанных им номерков так и останутся не нашитыми…

«Сегодня, 20 января 1974 года, я, Андрей Тристан Губин, начинаю эту тетрадь замыслов. Я называю её книгой свершений» – первая запись в первой общей тетради – начало дневника писателя. А вот передо мной последняя его тетрадь с собственноручной его, Мастера, надписью разноцветными фломастерами на обороте титульного листа:

«КНИГА ПРОЖЕКТОВ». ТОМ – 68.

Начат – 18 февраля 1992 г.

Окончен – ………….

В этом «томе» заполнено им всего 27 страниц.

18 февраля 92.

(И опять он обращается, конечно же, к своей возлюбленной): «Чокаюсь с тобой хрустальным бокалом – слышишь звон? – кипящим солнцем и снегом, как это и бывает в марте, смешивается Зима и Лето в весенней борьбе. Твой возраст сейчас Лето. Мой –

Поздняя осень. Грачи улетели.

Лес обнажился, поля опустели.

Только не сжата полоска одна,

Грустную думу наводит она…

Это мои романы. Бог даст, я сожну и обмолочу их, засыпав в закрома чистое зерно – вам с Мартыном тоже …».

Тогда же, в феврале, чувствуя, что он на краю, он напишет дорогим, близким ему людям своё последнее послание. Он предусмотрительно не захотел откладывать этот – такой важный – труд на последний момент, когда, конечно же, не будет сил и воли, чтобы найти самые лучшие слова. А уходить надо светло, чтобы и много лет спустя, словно луч далёкой, давно угасшей звезды, Слово Мастера несло с собой людям лучезарную зарю нового бодрого дня, а не гнетущий мрак беспросветной ночи. Он найдёт такие слова в своей душе, доверит их чистому листу бумаги, а сам лист запечатает в конверт, на конверте жёлтым фломастером нарисует солнце, синим – полётное, крылатое очертание Эльбруса и положит конверт на видное место. И вот что было там, в этом последнем послании Мастера:

«Крепитесь, что бы ни случилось… Держитесь! Я и то пытаюсь устоять ещё сколько-то, лишь бы не разрыдаться, не сорваться в безудержный плач. Надо молча нести крест до конца. Как большинство людей. В этом все люди – большинство, в этом все одинаковы…

Нехороший месяц март – перелезу ли в апрель, в котором родились и мама, и отец. Второй день я не совсем на земле, отчасти уже и на небе. Хуже и хуже с сердцем. Будьте стойкими, что бы ни случилось. Жизнь прекрасна. Но не вечна. И во мне сейчас живёт старая обида, нелепость и кошмар: взять вот так просто и застрелить человека… Это я о Пушкине, который поддерживал меня все эти два месяца. Читал и Библию – готовился к новому комментарию её. Господи, сохрани вас и помилуй. Обнимаю, до встречи – и в письмах, и в Кисловодске, всякое бывает… Привет старикам, Ермакову с семьёй. Ещё и ещё обнимаю – ваш папа».

6 МАРТА 1992 года МАСТЕРА НЕ СТАНЕТ.

Последняя запись датирована именно этим днём.

Из дневника писателя:

«Всё больше прошлое приступает к глазам. Зимнее утро. Ессентукский парк бело-голубой от инея. Я иду. 43-й год. Начало. Иду за «нарзаном» – минеральной водой для теста. Как гравюра, врезано то утро в сознание. И ещё – осенний день 42-го года. Я иду по объявлению: некий мастер набирал учеников по столярному делу. Мне 15 лет, очень понравилось: столяром! В стружках, красивых узорах на дереве, замечательно!

Почему не стал учеником, не помню. А запомнилось: мрачная на севере гряда предзимних туч, неподвижных и как-то разделивших мир. Небо синее, но какое-то иное, неспокойное, отчего и запомнилось. А вот дошёл ли я до училища по Пятигорской улице за парком, не помню…»

Мать писателя не раз высказывала горестное опасение, как бы сын не умер «под плетнём», в полном одиночестве.

Он умер в стенах своей крохотной кельи отшельника в коммунальной квартире на окраинной улице столицы – Чертановской, в дневнике неизменно обозначаемой как «деревня Чертаново».

Внешне уход Мастера из жизни почти так и выглядит, как говорила сокрушённо мать, только без «плетня»: ни единой человеческой души не было с ним в его последний час. Однако незримо рядом с ним до конца оставалась шлемоблещущая, бессмертная, как солнце, как небо, как разум, Афина и рука об руку с нею – его Любовь, верная, преданная, сильная, бессмертная, как сама Афина, способная лететь на крыльях к любимым, как бы далеко они ни были, пусть даже за пределами солнечной галактики.

Из битвы с драконом тьмы и забвения Мастер вышел победителем: ОН ПОБЕДИЛ ОДИНОЧЕСТВО. Потому что в его груди стучало великое сердце, способное любить и прощать так, как мало кто уже умеет в нашей суетной, душевно и духовно выхолощенной жизни.

Собрать по капле мёд

Со всех цветов

И тихо отлететь-уснуть

На этом же лугу –

В час первых звёзд

И угольков заката…

Сердце стучало, стучало, стучало и… И остановилось… Тихо-тихо отлетело-уснуло…

В том, как это случилось, есть печальная, трагическая тайна. Как будто бы всё было продумано Мастером заранее. Собственно, способ безболезненного и скорого ухода из жизни он уже описал в своём романе. Там один из его героев, Михей Есаулов, не желая принять смертную муку от рук белогвардейцев, идёт попариться в баньку: у него больное сердце… А самому автору и в баньку ходить не надо было: всего-то и нужно – не помогать сердцу каплями, таблетками, уколами «скорой помощи», когда оно затрепещет в груди, как пойманная пташка… Не этот ли способ ухода из жизни он выбрал? Сел в последний раз к своему станку – рабочему столу, тронул клавиши пишущей машинки, и зазвучала её последняя прощальная трель… Дописал письмо дорогим и близким, положил конверт на радиоприёмник… Позвонил друзьям: придите непременно после 6-го марта – так надо...

Из дневника писателя:

«Когда человек не хочет жить, он имеет больше шансов наткнуться на смерть, нежели тот, кто борется».

Наводит на размышления странное, неслучайное совпадение: 6 марта 1992 года исполнилось ровно 25 лет со дня бракосочетания Мастера и Маргариты. Вот запись в последней дневниковой тетради Мастера, сделанная уже рукой не Мастера, но Маргариты:

«6 марта 1967 года…

День нашего обручения чистым золотом. Весна в тот год была звонкая, солнечная, с трелями и соловьями…

После регистрации поехали к грязелечебнице – любимому зданию Андрея, навечно запечатлённому в романе «Молоко волчицы». Он любил готику, старинную архитектуру, цветную мозаику, узорчатые окна.

Вот здесь, в этой маленькой уютной беседке, мы целовались с ним, назначали в ней свидания, встречались поздними осенними вечерами, любили друг друга…

Неужели прошло 25 лет с того мартовского дня, когда мы начали строить наш дом?..»

Странное всё-таки совпадение. Словно бы нёс человек свою тяжёлую ношу и наметил себе сложить её у значимой для него вехи. И сложил…

«6.III. 92г. в 23ч. 30мин. Остановилось сердце моего любимого человека, моего мужа, Поэта, художника, большого писателя».

Эта запись в дневнике писателя сделана также рукой Маргариты, её чётким, крупным почерком. А ещё ниже – всё о том, как она оплакивала дорогого супруга, как обливалась слезами и смывала солёной влагой капельки запекшийся крови на его лице, как гладила и целовала холодные руки, плечи, какая нежность переполняла её всю в те мгновения…

А мне вспоминается запись, та, что в другой книжке дневника писателя: «Мы любим мёртвых – живые мешают нам». Он был, как всегда, прозорлив и прав в своём грустном прозрении. В заметках, сделанных бегло, на скорую руку, Маргарита словно бы прокручивала киноленту, на кадрах которой были запечатлены знаменательные события их с Мастером жизни, её последние скорбные хлопоты. Впечатление от прочтения остаётся такое, будто писала она не для себя, чтобы облегчить сердце, что это, так сказать, информация на вынос, для любопытствующих биографов писателя. И после всю её она выложит в книгах Губина, которые издаст, и эти страницы станут апофеозом их любви и возвышающим пьедесталом для Музы Мастера.

В конце вышеприведенной записи о времени ухода Мастера на вечный покой Маргарита начертала крест и рядом написала успокоительное: «Ты попадёшь в рай, и мы с тобой встретимся». А ещё чуть ниже: «К праху относился положительно». Заверение, надо полагать, было сделано с целью упредить возможные упрёки ей в том, что она не исполнила завещание Мастера похоронить его рядом с родными и предпочла кремировать его тело.

Присутствовавшие при кремации немногочисленные друзья и близкие Мастера не могли не заметить, что Маргарита не отказала себе в любознательности и не преминула пронаблюдать через специальный глазок, как проходит в современных условиях технического прогресса языческий обряд очищения огнём души покойного…

Потомки достославных казачьих родов, изготовившиеся весь путь до кладбища нести на плечах домовину с телом дорогого им Пимена истории терского казачества, недоумённо приняли из рук Маргариты урну с прахом… Так и несли её вместо гроба впереди похоронной процессии...

Однако почему Маргарита решила, что их души – её и Мастера – встретятся в раю? Неужели она на самом деле думала, что для беспрепятственного входа в Царство Небесное достаточно предъявить «корочки», свидетельствующие об окончании ею Высшей партийной школы? Плюс визитную карточку (фальсифицированную) на имя главного редактора Ставропольской краевой студии телевидения?.. Похоже, она эти регалии всерьёз считала своим большим достижением в жизни (из записки Мастеру: «Всё, чего я добилась в жизни…»). Но только неофитка в вопросах веры, каковой она, собственно, и была, могла считать заслугой перед небесами своё местонахождение на сравнительно высокой ступеньке иерархической лестницы партийной принадлежности, чинов, званий…

Между тем, самое дорогое, что она имела и ценила в свои зрелые, расчётливые годы как угодно, только не сердцем, ей досталось ни за что, как подарок небес: любовь Мастера. Он верил в то, что любовь делает человека бессмертным, и потому до конца боролся за своё чувство – цельное, неделимое, ничем и никем не уничтожимое. Даже той, к кому оно было обращено (как у Анны Ахматовой, только глаголы в нашем случае нужно поставить в женском роде: «Ты угадал: моя любовь такая, Что даже ты не смог её убить...»).

Из дневника писателя:

«Когда-то мазнула ты губной помадой на внутренней стенке подзеркальной тумбочки А+Р, а теперь оказалось: по сердцу мазнула, и не губной помадой – нашей кровью-любовью, застывшей шрамом, как рубиновый корунд, навсегда»…

Да, для кого-то существует единственно возможное созвучие «любовь-кровь», а для других более понятно и приемлемо «любовь-морковь». Поскольку овощ сей и в сыром виде употребить полезно, и в борще он незаменим…

И ещё Мастер мог бы процитировать там же слова Лермонтова: «Зачем ты не была сначала, Какою стала наконец?»…

Любовь измеряется силой характера человека, который испытывает это чувство. И восходит на ту высоту, на которую способен вознести её любящий. И потому у одного это – манящий солнечный зайчик на ладони: мелькнул он – и нет его! У другого – само солнце, всеозаряющий вечный свет. Каждый человек таков, каков он есть, и винить в том, что он – не такой, как нам хотелось бы, нельзя. Однако надо быть каждому честным с самим собой и с обращённым к нему солнцем, не лукавить, не хитрить, не заманивать его в своё – и только своё! – окно, тогда как оно задёрнуто изнутри светонепроницаемыми теневыми шторами…

Похоже, что за такие жестокие и нечестные игры с любовью небеса карают соответственно и жестоким возмездием.

Не ведаю, что произошло с Маргаритой в потустороннем мире, но прежде чем попасть туда, на земле ей было суждено пройти через чистилище такого нечеловеческого ужаса, от которого стынет в жилах кровь …

Видно, молитвам Мастера о ниспослании благодати для его возлюбленной с чадом её не внял Он, Всемилостивейший, Милосердный и Справедливый, в Чьей Воле прощать нас или карать.

Это случилось в апреле 1997 года. Андрей, сын Маргариты, в то время уже был студентом, учился на врача и жил в Ставрополе. Маргарита сделала его директором основанного ею коммерческого издательства «Молоко волчицы». Так что теперь мать с сыном связывали не только родственные, но и экономические интересы. Дела их, судя по всему, шли неплохо.

Слава писателя в родных краях была достаточно велика, чтобы изданные Маргаритой книги Мастера не утонули в мутном потоке низкопробных изданий, которые с началом перестройки посыпались как из рога изобилия и напрочь отбивали у читателя интерес к чтению, тем более что и время настало такое, когда людям было не до чтения: одни кинулись сколачивать богатство, другие – думать, как им выжить.

Для Губиных второй проблемы не существовало. Маргарита Николаевна вращалась в тех партийных кругах, куда вхож был далеко не каждый. Говорили про её какие-то важные заграничные служебные командировки, про долевое участие в широкомасштабных проектах некоей строительной фирмы… Перестроечный пирог в то время всеобщей растащиловки государственной собственности, добытой трудом нескольких поколений советских людей, «прихватизировали» и делили те, у кого руки длиннее. Похоже, у Маргариты оказалось достаточно практического ума и приспособляемости, дабы оказаться в нужный момент в нужном месте, словом, возле тех, кто у кормила (от слова – «корм»?..). «Свободные» деньги Губины давали в рост, с тем чтобы они возвращались к ним с процентами.

Достаточные средства для издательской деятельности они получили, оформив в банке кредит на большую сумму под залог трёхкомнатной квартиры в Кисловодске. Свои кредитные обязательства Губины выполнили.

Они уже приобрели вторую квартиру в Кисловодске – для Андрея, ему ведь вот-вот надлежало обзавестись своей семьёй, жили, судя по всему, безбедно. Несколько позже Андрей приобрёл гараж, машину. (С машиной не повезло, попал в аварию – ремонтировал тесть). Говорят, у Маргариты обнаружился вкус к дорогим украшениям… Что касается издания произведений Мастера, тут она проявила необыкновенную энергию и упорство, оно и понятно: слава мужа – это и её слава, слава их сына. К тому же, несомненно, рассчитывала получить и материальную выгоду от издания.

И хотя в последние годы жизни Андрей Терентьевич и в письмах к дочери, и в официальных обращениях указывал, что Маргарита Николаевна не является ему женой, последней удавалось легко переступать через это маленькое неудобство как в их взаимоотношениях, так и во всех её квартирно-имущественных делах, позже – в тех, которые были связаны с наследственным правом. Тут мы заметим, что существует даже вполне обоснованное предположение, что брак Губиных изначально не был зарегистрирован. Во всяком случае, документальных свидетельств тому не обнаружено. Зато имеется официальный документ, удостоверяющий тот факт, что в 1971 году (уже после бракосочетания 6 марта 1967 года, имеющего загадочный и до некоторой степени мистифицированный характер) Маргарита Николаевна Кузнецова поменяла свою фамилию на фамилию: Губина). Для самого Губина штамп в паспорте ничего не значил – гарантией надёжности было его верное любящее сердце…

Мать и сын постоянно перезванивались. И вдруг, это было в апреле 1997 года, она замолчала… Перестали отвечать на звонки её домашний, сотовый телефоны. В дело вмешалась милиция…

Поначалу поиски не давали никаких результатов. На девятнадцатый день нашли её пастушеские чабанские собаки.

Где-то там, за буграми, поэтично названными Андреем Губиным, вкупе с другими подобными холмами окрестностей Кавминвод, Синими горами, неподалёку от станицы Бекешевской, в лесополосе, внимание чабанских собак привлёк пятачок земли, если присмотреться внимательно – с более рыхлой, чем вся окружающая, почвой. Четвероногие следопыты вели себя со странным беспокойством, повизгивая принюхивались, рыли лапами землю… Чабаны решили: тут что-то есть… И стали помогать … Вскоре страшной находкой занялись прибывшие на место сотрудники милиции. Обнаруженный собаками неглубоко прикопанный женский труп, обезображенный и обгоревший, – это всё, что осталось от Маргариты…

Отпевали её (заочно, горсточкой земли, взятой с могилы) в том самом Свято-Никольском храме, что в Ессентуках, где некогда мать Губина крестила своего последыша, младшенького, которому надлежало прославить их фамилию, где отпевали раба Божьего Андрея над керамической урной с его прахом.

Остались от Маргариты четыре тома произведений Мастера, которые она успела издать, проявив необыкновенную энергию, сметливость и разворотливость в делах бизнеса. Может быть, вот эти тома и есть её пропуск в рай?.. Как доброе дело, свершённое на земле за други своя...

Так-то оно вроде бы так, но смущают два обстоятельства, до некоторой степени мистических.

Первое. Двадцать тысяч экземпляров книг произведений Андрея Губина, выпущенных в свет Маргаритой в издательстве «Молоко волчицы», основанном ею сразу же после смерти Мастера, оказались невостребованными и пошли под нож – в макулатуру. Словно бы лежало на этих книгах некое заклятие.

Второе. Трагически оборвалась в самом начале жизненного пути и судьба Губина-младшего. Закончил Ставропольскую медицинскую академию, работал, был уже женат. И… скоропостижно скончался в 2001 году в возрасте 24-х лет от роду. Его нашли мёртвым на пороге дома в Ставрополе, где они с женой квартировали. Диагноз: острая сердечная недостаточность…

Случайно мне довелось услышать о нём отзыв одной из его бывших пациенток. Это было так. В то время я ходила на процедуры в физиотерапевтическую лечебницу. Разговорилась, дожидаясь своей очереди, с такой же, как сама, посетительницей лечебницы. И выяснилось, что ещё недавно она принимала сеансы массажа у Андрея Губина. «Красивый, высокий, о таких говорят – видный мужчина. И ласковый такой, внимательный, – рассказывала женщина. – Говорит, приходите завтра снова, полечим вашу спинку. Руки у него такие сильные…» Пришла назавтра. А мне говорят: нет Андрея Андреевича – умер. Я не могла этому поверить».

Но есть и другой отзыв – от людей, хорошо знавших Андрея в быту, в общении с близкими и друзьями: человек прекрасный, добросердечный, но неуравновешенный, взрывчатый, мог легко прийти в состояние аффекта или, наоборот, впасть в депрессию…

Видимо, каток трагических событий опустошительно прошёлся по душе и психике Губина-младшего: сначала уход из жизни отца, который много значил для него, несмотря на то, что отец не жил постоянно в семье, а больше в своём Чертаново; затем смерть любимой бабушки Андрея, доброго ангела-хранителя его детства, и в довершение ко всем этим потерям – ужасная, до основания потрясшая его сознание гибель матери – её он тоже любил и почитал, как всякий благодарный сын.

И тут хочется дать слово ему самому – Андрею-младшему. Думается, многое о нём, о его отношении к отцу и матери, о его ближайшем родственном окружении скажут два письма, которые сохранились в семейном архиве Губиных. Это письма Вере Андреевне, старшей дочери Андрея Терентьевича от первого брака.

Итак, пишет Андрей-младший – своей единственной сестре по отцу Вере. Ему – 18, ей – 43.

Здравствуй, дорогая Вера!

Очень хотелось поздравить тебя с днём рождения, но не получилось: я был далеко от города, от почты – в Изобильненском районе, где находился наш студенческий лагерь. Сейчас я дома, в Кисловодске, и вот пишу тебе в тишине сентябрьского утра. Немного о себе. Я – студент Северо-Кавказской медицинской академии (2 курс, лечебный факультет). Это бывший Ставропольский медицинский институт. В свободное время пишу стихи, рассказы, печатаюсь в нашей студенческой газете, как-нибудь пришлю тебе свои размышления, если тебе будет интересно. А вообще, я считаю, писать надо так, как писал папа, – хорошо.

Я думаю, тебе будет интересно узнать, что я открыл издательство под названием «Молоко волчицы», являюсь его директором. Для этого потребовались большие деньги – уговорил маму взять большой кредит в банке, пришлось заложить нашу квартиру… Хочется верить, что что-то из этого получится. Ты только представь, чтобы напечатать роман «Молоко волчицы» тиражом в 25 тысяч экземпляров нужна сумма в 55 миллионов рублей.*

Я думаю, ты будешь не против, если я издам «Молоко волчицы». Ты, естественно, получишь половину того гонорара, который будет причитаться тебе и мне по закону.

Надеюсь, два московских издательства, где уже вышла папина книга, сообщили тебе об этом и ты получила необходимый тебе гонорар. Если ты согласна, чтобы мы вместе с тобой издали роман «Молоко волчицы», а потом и последующие папины книги, прошу тебя написать мне об этом по адресу: г. Ставрополь, ул. Морозова, 8-а, студенческое общежитие мединститута, 56 комната, студенту 2 курса лечебного факультета Губину Андрею Андреевичу.

С нетерпением буду ждать от тебя ответа. Если ты дашь положительный ответ, я вышлю тебе договор на издание книги. Честно говоря, летом хотелось встретиться с тобой, но тут неожиданно умерла моя бабушка, которую я очень любил – она в моей жизни значила то, что для тебя значила твоя бабушка. Мне пришлось срочно уехать на похороны, и сессия моя продлилась…

А потом делали ремонт своей комнаты в общежитии и дома я был совсем мало…

Привет тебе от мамы, дедушки… Как твои сыновья? Чем занимаются?

Обнимаю тебя – твой брат – Андрей Губин.

21.09.94

Мы не станем здесь приводить ответ Веры Андреевны её сводному брату, о его содержании читатель можно догадаться, делая выводы из следующего, второго, письма Андрея. Приводим его здесь полностью, без каких-либо купюр и правок, сохраняя орфографию подлинника.

Здравствуй, Вера!

Получил твоё письмо, которое очень огорчило меня…Мне по-настоящему стало жаль тебя, как же тебе трудно носить в себе многолетнюю ненависть, злобу, желчь по отношению к моей маме. Как же ты должна не любить главный папин роман «Молоко волчицы», где рисуется папина и мамина любовь (Глеб и Мария), и в Марии – вся мама, её характер, её отношение к жизни – и об этом говорят десятки надписей папиных на романе, сделанных маме. Я знаю: тебе неприятно их читать. Но они есть, как живёт и будет жить папин замечательный роман: «Милой Рикочке, моей единственной жене, отдавшей этому роману лучшие краски своей души. Вот и стал я немецким писателем, дорогая моя Немочка, любимая моя Мария! Андрей Губин» (надпись на немецком издании), «Моей драгоценной Рите, испытавшей со мной так же много, как Магеллан и Амундсен, и нашедшей в этих трудных странствиях мою фамилию – Губина, – с чувством глубочайшего признания за эту земную встречу, которая бывает лишь однажды на Млечном пути. Андрей Губин.» «Лита!» – слышу я крик из далёкого детства и хочу услышать его в последний миг. Это я пишу тебе, моя жена, моя боль, моя радость. Андрей Губин». «Рике Губиной, которую все считают МАРИЕЙ – за её золотую душу – в день выхода канонического издания. Андрей Губин»… И я могу продолжить бесконечно эти надписи. А «Афина Паллада», подаренная маме – первая папина книга… А сколько стихов написал папа маме, а какие он писал ей письма в последние годы своей жизни… А что стоит папино последнее письмо на 50 страницах, где он обращается к маме и ко мне, что надо сделать с его бумагами, рукописями, и это письмо папа писал утром, в день своей смерти, 6 марта… Какие пронзительные строчки о любви к маме… И мама, я знаю, любила и будет любить папу до конца своих дней. Папа умер, но для нас он живой… И если когда-нибудь выйдут в свет папины книги, то это будет заслуга только одного человека – моей мамы… А ты позволяешь себе оскорблять мою маму, забыв, кому ты пишешь о своей ненависти. Ведь я её сын и никогда не позволю обижать маму, которая вызывает у меня, у сына, только одно чувство – глубокое уважение… Я знаю, как ценят и любят мою маму в нашем крае как журналиста, как честного и принципиального человека… Ведь ты общалась с мамой в детстве и не могла не чувствовать маминой доброй души. Ведь она не помнит зла, старается людям делать постоянно добро, я знаю, скольким людям она помогла! И скажу последнее о своей маме словами дорогого моего папы: «Моя мать – великая книга, из которой я – лишь вырванная страница», и на ярмарке матерей я выбрал бы только мою маму…

Моя совесть чиста – я обратился к тебе с желанием опубликовать папины книги, и сегодня, во времена коммерции и бизнеса, это далеко не просто, а ты ответила нравоучительным письмом об этике. Этичность – это в первую очередь доброта и милосердие, сердечность и внимание к тем, кто этого заслуживает…

Высылаю тебе договор, составленный по типу московского договора, в издательстве, где уже выходили папины книги. Если ты посчитаешь нужным, подпиши его, если нет, то это уж твоё дело… В любом случае я поступлю по закону, и когда выйдут папины книги и когда они будут реализованы. Вышлю тебе по адресу положенный гонорар Ѕ часть от прибыли… («от прибыли» зачёркнуто рукой М. и поправлено: «от авторского права»)

О рукописях… Я готов тебе кое-что дать, то, что уже перепечатала мама за эти 2,5 года… Но я их не могу выслать по почте, я думаю, что когда ты будешь в Ессентуках, позвонишь мне заранее, я дам тебе рукописи, а ты снимешь копии и возьмёшь себе, и мы это оформим юридически, чтобы у тебя потом ко мне не было претензий. Я буду очень рад, если ты опубликуешь хоть одну книгу папы… Для этого надо много – времени, жизни, желания, огромной любви к папиным бумагам, бережного к ним отношения, потому что это были папины дети… Пока, я вижу, это может сделать только один человек, это мама (прости, что опять пишу о маме, но ты сама мать и должна понять меня).

Я хочу закончить это письмо прекрасными поэтическими строчками моего папы:

«…Через годы, даже за могилой,

Став землёй иль травой,

Буду звать тебя я милой, самой дорогой…

И в краю безвестном, в дальней эмиграции,

В зарешеченном окне,

Пеной утренней акации,

Ты придёшь ко мне…» (да, это опять моей маме)…

Всего доброго.

Андрей Губин.

16 декабря 1994 года

Понятно, если Вера Андреевна питала неприязненные чувства к Маргарите, не могла она со всей душой раскрыть сестринские объятия и для её сына, своего сводного брата. Тем не менее совет она ему дала вполне разумный. Сказав, что сыновья её благополучно продолжают учиться в университете в то время как «все заняты коммерцией и бесовством», она пожелала Андрею: «Тебе сейчас, конечно же, нужно учиться и получать знания, иначе окажешься между двумя стульями».

Но мог ли Андрей воспользоваться её советом? Ведь авторитетом для него была – мать, она руководила всеми его действиями. И направляла его совсем в другую сторону… В итоге сидеть ему пришлось не просто на двух стульях одновременно, но сами стулья были как бы из разных комплектов, разной высоты, конфигурации и качества. Громоздиться на них оказалось не комфортно, не получилось…

Можно представить, в каком тотальном одиночестве оказалась эта неокрепшая и неопытная, не закалённая в жизненных невзгодах душа, одного за другим потерявшая всех близких. Тут было от чего впасть в депрессию…

В газетной публикации**, посвящённой этой загадочной смерти, говорится: «У Маргариты – пуля в затылке. У Андрея – следы некоего вещества, продукта распада лекарственных препаратов, в организме», высказывается версия об отравлении. Но ведь в тот момент рядом с Губиным-младшим не было шекспировского злодея, способного подсыпать яд в бокал. Может быть, убийственным ядом для самосознания молодого человека было то, что он остался один на один со своими переживаниями, с неразрешёнными вопросами: Как жить? Куда идти? Что делать?.. О родителях: кто его отец? Он говорил слово «папа» только тому, кто всю жизнь был с ними – своими письмами, заботой, вниманием, шумными и радостными наездами… Но вот ходят слухи… А кто его мать? Так ли она чиста и непогрешима, как всегда это ему представлялось?.. Ведь вот же писала ему Вера: «Маргарита была хитрой, лживой и алчной, к старости совсем потеряет разум…»

Один и тот же человек по-разному воспринимается разными людьми. Но это лишь потому, что у него, у этого человека, много граней. Какой гранью он к нам повёрнут, так мы о нём и судим.

Ну, а как бывает, когда человек уходит из жизни, да ещё насильственным путём, какими мифами это обрастает, мы все прекрасно знаем. Во всех хитросплетениях человеческих отношений трудно разобраться даже умудрённому и многоопытному, а что уж говорить о том, кто только начинает жить…

Андрей, когда его обнаружили бездыханным, как мы уже сказали выше, лежал в своей квартире у порога. В последний миг он, видимо, встрепенулся в поисках спасения: в любом человеке, тем более в молодом, заложена эта необоримая тяга к жизни. Хотел идти туда, где спасут, помогут – и упал замертво…

Пусть прозвонит наш колокол об этой загубленной, ни в чём не повинной душе…

Да, поверить трудно, но факт остаётся фактом:

Нет нынче на земле всех троих Губиных…

Кто из них свят, кто грешен, не нам судить. Судья всем троим Господь Бог.

Постскриптум

Помните это стихотворение Лермонтова?

Они любили друг друга так долго и нежно,

С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!

Но, как враги, избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

Они расстались в безмолвном и гордом страданье,

И милый образ во сне лишь порою видали.

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга они не узнали.

Долгое время смысл этого лермонтовского стихотворения был для меня неясен. И только теперь, вдумавшись, вчувствовавшись в судьбы Мастера и Маргариты, я разгадала его для себя.

Не потому ли души преставившихся влюблённых не узнали друг друга, что, лишённые своих телесных оболочек, они были явлены для них самих совсем иными, незнакомыми, непознанными?..

Узнали ли друг друга, встретившись в лучшем мире, души Мастера и Маргариты? Это останется для нас загадкой…

Постпостскриптум

Я много раздумывала над тем, имею ли я право обнажать и делать достоянием других то, довольно интимное в жизни двоих, что открылось мне по воле случая? Но сам-то случай, если разобраться, какой-то уж очень странный, вроде как неслучайный. Как будто всё меня к тому вело, подталкивало…

Обоих героев моего рассказа я знала лично. С Маргаритой одно время мы работали на краевой студии телевидения, что в Пятигорске. С Андреем Терентьевичем доводилось встречаться в писательской среде. «В Ставрополе будет праздник: приехал Губин! Оживил, растормошил, разрумянил лица гневом, радостью, надеждой!» Эта запись в дневнике писателя будит во мне такие воспоминания, от которых на лице сама собой появляется улыбка… В таких ситуациях Губин напоминал мне Моцарта, снизошедшего до развлечений толпы, чем и стяжал себе репутацию «гуляки праздного» у окружавших его сальери местного розлива… Потом он будет жаловаться «Рикушёнку»: «Все видят, как Губин пьёт, но никто не видит, как Губин работает. А ведь я тогда в рот – ни грамма…» Да, когда ему хотелось «встряхнуться», он шёл не в магазин за бутылкой, а в Третьяковскую галерею…

Раза три доводилось нам вместе в составе одной творческой бригады выступать перед отдыхающими здравниц. Однажды на встречу наш коллега пришёл вместе с Андрюшей: тихий мальчик лет семи с грустными глазами терпеливо ждал, когда всё это кончится и им с папой можно будет уйти…

Вспоминается ещё мне рецензия Андрея Терентьевича на коллективный сборник молодых поэтов Ставрополья «Первое свидание», опубликованная в местной газете***. В ней писатель благожелательно отозвался о моих «Кавказских ямбах». Выражал надежду на то, что – цитирую: «…парусник светлый придёт в чудесный порт. Придёт огромным белым бригом, у которого за раскрашенными бортами и ром любви, и сокровища далёких островов, и грозные стодюймовые пушки».

Спасибо моему рецензенту на добром слове! Спустя много лет за томик стихов «Вечный образ» мне будет присуждена краевая, так называемая губернаторская, премия имени А.Т. Губина (!)… В конце книги я поместила стихотворение, в котором, можно сказать, озвучила любимую мысль Андрея Терентьевича.

Он не раз высказывал эту мысль в разных вариациях – в изданных книгах, в дневниковых записях, в статьях, на выступлениях перед читательской аудиторией. Ходивший в молодости в моря, писатель не случайно же вспоминал об обычае мореплавателей, терпящих кораблекрушение, запечатывать в сосуд своё последнее послание миру и отдавать его на волю волн. А там уж его судьба зависит от воли Божьей: или навечно останется сосуд на дне морском, или шторм выбросит его волной на песчаный берег, или китобои извлекут его из чрева кашалота…

Такова и судьба сочинений писателя: здесь многое зависит от случая, везенья или невезенья. А люди верующие скажут: от Божьего промысла. Одну из своих статей Андрей Терентьевич так и озаглавил: «Последняя записка в океан».

Образное сопоставление, услышанное мной из уст Губина на одном из совместных выступлений перед читателями, так запало мне в память, что спустя десятилетия я написала на эту тему стихотворение, вот оно:

Бросаю книгу, как бутылку в море

Бросали терпящие бедствие суда.

Лет через тысячу-другую, словом, вскоре

Придёт же, думаю я, кто-нибудь сюда?

Верша в веках астральный свой полёт,

Возрадуюсь: попытка удалася! –

Когда в сосуд потомок затолкнёт

Взамен всего – три слова:

Здесь был Вася.

В стихотворении художественная находка мною представлена губинская, только слова мои, как и моя самоирония. Помнится, когда я написала это, подумала: Губину понравилось бы. Об одной критикессе он говорил смеясь: «Лучше бы у неё не было руки или ноги, чем чувства юмора!».

Но вот чего уже я никак не ожидала – это того, что море жизни нежданно-негаданно выкатит прямо к моим ногам сосуд с записками писателя – его архив, вернее, то, что от него осталось: дневники, неопубликованные стихотворения, трактаты, письма и, к сожалению, битые черепки – разрозненные с перепутанными страницами фрагменты произведений, которые не были опубликованы при жизни их автора, а он-то надеялся, что эти рукописи станут достоянием читателя после его ухода в лучший мир.

Рукописи, как известно, не горят, но, к несчастью, тонут. И сохранившаяся часть губинского архива лежит в моей комнате на просушке-проветривании, всё источая нездешний запах то ли морских водорослей, то ли сырости подвала, где им довелось провести в заточении не менее двух десятков лет…

Судите же сами, могу ли я всё это сложить в какой-нибудь ящик и отправить… куда-то, только от себя подальше?

Из дневника писателя:

Копаться в архиве – как рыться в могиле средь пепла, золота, гнили…

Истинно так! Но я – копаюсь, лишь для того, чтобы очистить от пепла и гнили золото души Мастера. Оно нужно не только мне – нам всем, в нынешнем мире девальвации подлинных человеческих ценностей.

Ну, а если в моём рассказе образ Маргариты мало соответствует образу «златокудрой музы» писателя, его доброго ангела, созданному другими биографами, то это лишь по той простой причине, что я стремилась не брать впечатления с поверхности событий, характеров, а копать поглубже… Жизнь, человеческие отношения, тем более отношения мужчины и женщины, всегда сложнее привычных схем.

…Я беру из шкафа книгу в коричневом переплёте с огненно-красным всадником на коне и ослепительно белыми буквами текста: «Андрей Губин. МОЛОКО ВОЛЧИЦЫ». На титульном листе под портретом автора его графически выразительный росчерк: Андрей Губин. После него начертано красной пастой тире и всего два слова – Елене Ивановой. Такой вот предельно лаконичный автограф…

На портрете писатель изображён совсем молодым. Волевое одухотворённое лицо, открытый высокий лоб и над ним – аккуратно смётанный стожок русых волос… Черты лица ещё хранят оттенок юношеской свежести и чистоты и даже какой-то детскости – в округлости линий, в припухлости уголков губ… Подбородок опирается на ладонь, сжатую в кулак. Вдумчивый, сосредоточенный взгляд, ушедший в себя… Я таким Андрея Терентьевича не видела, поскольку познакомилась с ним уже в пору его зрелости, и тогда запомнилось: внимательный и спокойный взгляд серых глаз, всегда гладко выбрит, аккуратно одет, подтянут.

И рядом мне видится Рита: едва ли не на голову выше его, в ту пору уже не рыжеволосая, а крашеная блондинка с карими глазами, очень чутко реагировавшими на взгляды окружающих. В глубине их таилась какая-то настороженность… «Рика Длинненькая» – так о ней – Мастер. А в романе это «длиннобудылая» Мария Синенкина, любимый женский образ Губина.

Именно Маргарита передала мне тогда книгу, выполняя поручение её автора. И присовокупила при этом, пытливо заглядывая мне в лицо с обезоруживающей доверчивостью, ревниво-тревожно: «Знаешь, он к тебе как-то так относится…»

Как – я не стала уточнять. Говорят, интуиция у неё была потрясающая!

Ни о чём таком, что заподозрила Маргарита, я даже не помышляла…

Вскоре мы встретились возле главпочтамта. Я ждала на остановке трамвай, чтобы ехать, отработав в эфире, с телестудии домой, в свой микрорайон с поэтичным названием «Белая Ромашка». Торопилась, поскольку дома оставалась одна маленькая дочь. Моя коллега, откуда ни возьмись, оказалась возле меня с открытым конвертом в руках. И давай мне читать адресованное ей длинное-предлинное послание уважаемого мной писателя, хотя я её об этом не просила и мы не были подругами, чтобы могли делиться друг с другом сердечными тайнами. В письме не содержалось ничего интимного, но было столько нежности и родственного доверия в самом его тоне, в болтовне о пустяках вроде стоимости овощей на московском рынке, что вывод напрашивался однозначный: Рита хочет дать понять, дескать, все подходы к объекту заминированы…

Не токмо что какой-либо другой женщине, но и взрослой дочери Мастера от первого брака пути к нему были заказаны…

Из дневника писателя:

Я и она. Парадоксы любви: все несчастья сами творили от очень сильной любви, собственнической, зверино-эгоистической.

Похоже на то, что зверино-эгоистическая интуиция Маргариты-собственницы в том случае сработала, причём избыточно, только на текущий момент, но не смогла воздействовать на опережение: через десятки лет смотрел из своей запредельности Мастер на грешную землю тоскующим взором, думал-думал, вспоминал-вспоминал, «кому печаль мою повем?», и вспомнил-таки о моём бриге, и решил загрузить его трюмы записками из океана, дабы хоть одна душа поняла, чем жил он все свои шестьдесят четыре года, проведенных на земле. Поняла и поведала миру не от лица героев его произведений, но – от первого лица, от него самого.

Теперь я заложила в книгу между переплётом и титульным листом свою же поздравительную открытку, посланную мной некогда Рите – это послание, к моему величайшему удивлению, тоже вернули волны океана. Вот его текст:

«Дорогая Риточка!

От всей души поздравляю тебя и Андрея Терентьевича с рождением ещё одного Губина. Хоть не видела я его, но чувствую: «как войдёт в лета – генералом будет!» Здоровья тебе и вашему малышу. К моим поздравлениям присоединяется вся наша краснознамённая Ордена Белой Подвязки литературно-драматическая редакция.

Обнимаем тебя. С праздником вас! Л. И.»

1.XI.76

Праздник был впереди – 7 ноября…

Как тут не подумать горестно, имея в виду трагическую судьбу Андрея Губина-младшего: вот тебе и генерал… Рита, Рита! Что же ты наделала с собой и со своими близкими?!.. Эта жизнь наша устроена подобно аду: всё кругами, кругами… Круги с противоположными значениями могут незримо соседствовать – на одной лестничной площадке, в одной и той же человеческой душе… И судьба наша во многом зависит от того, что мы выберем сами. Рита, по всей видимости, опрометчиво вступила в тот круг, где жизнь человеческая ничего не стоит, а всё решают деньги, нажива. Похоже, бес попутал…

Но пусть душа её не мучится поздними сожалениями там, где суд людской бессилен творить свои приговоры. Сострадающий колокол нашей памяти звонит и по этой заблудшей и так дорого заплатившей за свои заблуждения душе…

…Я уже намеревалась поставить книгу обратно на полку, как вдруг из-под корешка переплётной крышки, выползла невесть откуда взявшаяся божья коровка. С каким-то суеверным чувством я осторожно взяла её в пригоршню, вынесла на балкон. Крохотная живая бусинка со светлыми крапинками по вишнёвой эмали, слегка щекоча кожу ладони, поелозила по моим линиям жизни и как по взлётной полосе аэродрома направилась по среднему пальцу к его верхушке…

«Божья коровка, полети на небо, принеси мне хлеба, чёрного и белого, только не горелого!» – так в пору нашего голодного послевоенного детства мы, ребятишки, тешили свою фантазию, забавляясь премилыми букашками. А теперь я мысленно внушала этому крохотному созданию: «Божья коровка, полети на небо! Отыщи там одну многострадальную человеческую душу – сама знаешь, какую – и передай ей: здесь, на земле, прочли историю её жизни как великую Книгу Любви, поняли и приложили к сердцу своему…»

Божья коровка помедлила на кончике моего пальца, расправила свои глянцевые крылышки и те, что под ними, прозрачные, слюдяные, и – полетела…

…Мастер завещал:

Пишущую машинку – разбить, как разбивают бокал,

выпив последнее в жизни вино…

На моей могиле, на простом камне, написать:

МНЕ СНЯТСЯ СНЫ,

ПРЕКРАСНЫЕ, КАК ДЕТСТВО.

*Цены указаны в значении, бывшем действительным до деноминации 1998 года (прим. авт.).

** «Ставропольская правда» от 18 мая 2001 года. Елена Саркисова. Тристан и Маргарита, или Жизнь после смерти.

***«Кавказская здравница» от 17 января 1969 г. Андрей Губин. Первая встреча.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.