Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Мастер и его Маргарита /Продолжение. Начало – №5-6, 2013г./ Печать Email

Елена ИВАНОВА

 

/Продолжение. Начало – №5-6, 2013г/

 

 

Всю жизнь он укладывает книги, располагает рукописи, мастерит полки, подкладывает доски, прикидывает, рассчитывает, и новые беды гонят его прочь со всем его птичьим хозяйством.

И вот он видит себя в Ставрополе, где-то на городской окраине. Кое-как уговорил таксиста, и тот привёз его сюда, к чёрту на кулички. С пятью чемоданами и пишущей машинкой! Приехал на снятую квартиру, а оказалось, что хозяйка уже раздумала сдавать, уехала, и он остался на улице, под дождём и мрачным каштаном, который так хорош осенью, но не теперь… Тогда его подобрала, как выпавшего из гнезда воронёнка, Ирина Абрамовна, соседка в том доме…

Мастер вспоминал и думал: «Если подробно описать последние десять лет моей жизни, то от такой повести сойдёт с ума самый весёлый и беззаботный человек». И это при том, что он не сидел в тюрьме, его не били, не пытали, он не голодал, если не считать, что нередко ему приходилось пробавляться чаем с хлебом насущным. Всё было открыто ему, а он ворочался в чёрной липкой грязи безрадостного существования варвара, сжёгшего свой родной дом во имя какой-то мифической любви…

Снова он принялся вить себе гнездо в Москве. Кое-как свил. И новый ветер разметал его: пришлось опять перестраивать, переставлять, пригревать новое место. Так ведь и птенцов он не выведет – бедная, глупая, добрая (и от добра жестоко-свирепая и всё-таки беспомощная) и одинокая птица. А впереди новое гнездо: на этот раз он присмотрел место для него под Кисловодском, на дачном участке, вблизи ущелья Берёзовки. А уже сил нет устраиваться, уже ждёт он, что последнее прочное на глубине земной гнездо навечно приютит его…

Вспомнилось, как горестно жаловался своему дневнику (а кому ещё-то было пожаловаться?):

«17 ноября 78 года. 7 часов утра. Чуть брезжит в тонкой дымке облаков рассвет. На юго-западе – ночь: быстро летит в кисее облаков, сквозь которую ярко мерцают звёзды, полная луна. Как в детстве. Но это другая луна – со следами ботинок астронавтов. Другая потому, что я другой – старею. Сколько всего нагорожено!»

«…Хотел в Кисловодске сделать комнату-музей, с книгами, вещами, сувенирами – и тем самым перетащить себя туда, ибо где же мне быть при жизни, как не там, где мои рукописи! Но этому воспротивились некоторые!»

Да, в этой просторной трёхкомнатной квартире, получению которой он несказанно радовался, не оказалось места для его книг, рукописей, вещей, необходимых в работе – Рита мягко, но настойчиво отклонила его план. Выходит, отклонила и его самого…

Казалось бы, бежать ему надо на все четыре стороны от этой женщины! Но как забыть её письма-плачи, письма-заклинания, типа вот этого: «Если со мной что случится, помоги Андрейке, не забудь, что ты отвозил его в роддом и ты привозил его оттуда. ВЕДЬ ОН – ТВОЙ СЫН!»… Как забыть, к примеру, такую сцену: полуторагодовалый Андрейка подносит ему рогалик, а Рита: «Дай мне, Андрюшенька!» Малыш прямо рычит – умм! – и не даёт, а несёт ему, папе… Или ещё: в Москве на Павелецком вокзале он отошёл куда-то зачем-то, Андрюша спохватился – нет папы! И – в крик! Решил, что папа потерялся. А он тогда подумал: как же они оба вскинутся, заплачут, когда его не станет…

…Он ещё раз просмотрел тетрадный лист, сложил его вдвое, как было, и положил на стол… Походил в раздумье по комнате, постоял на лоджии…

Получается так, что сегодня они могут и не объявиться, а может, и завтра их не будет, если уж и постель ему предусмотрительно постелена. Про себя иронически процитировал евтушенковское: «Постель была расстелена, и ты была растеряна…»

Потом порылся в книжном отсеке стенки, нашёл пачку писчей бумаги, взял один лист, присел к столу… Писал он размашисто, и короткое стихотворение едва уместилось на листе.

Я из тех, кого не знают

Ни при жизни,

Ни потом…

Я из тех, кого узнают,

Когда станут рушить дом.

Пыль и хлам…

Вдруг резковато

Зубом хряснет экскаватор…

Странный камень…

Буквы… свет…

Цветом вроде изумруда…

В общей стенке – щебня груда…

Но таких в природе нет –

Не с других же он планет! –

Ну а сам он знал:

О т к у д а?

Мастер окинул прощальным взглядом комнату, в прихожей привычным жестом вскинул на плечо пустую сумку… Дверь, тяжёлую, металлическую, притворил тихонько, стараясь не шуметь, закрыл на оба замка. Меньше всего в эту минуту хотелось ему общения с кем бы то ни было, в особенности с любопытствующими соседями. И вдруг остановился в раздумье. Придётся всю процедуру повторить…

Вернулся, с нетерпеливым и вместе тревожным чувством кинулся на лоджию, в кладовку… И облегчённо вздохнул: вот он, «посох пророка»! Его знаменитая янтарно-светлая палка с острым латунным гранёным наконечником. Это ему подарок от друзей из вагонного зелёного парка – зелёного от цвета поездов, вагонов.

Он шёл, бодро постукивая своим посохом, через курортный парк к санаторию, где ждал его люкс со всеми возможными удобствами: город-курорт хлопотами горкомовского партийного деятеля сделал писателю, который находился на пике своей славы, королевский подарок, чтобы знаменитый земляк мог без помех отдыхать и одновременно работать в этих волшебных краях, так поэтично воспетых им в романе «Молоко волчицы». Мастер заметил, что роман стал его талисманом, своеобразным пропуском в кабинеты высоких начальников…

Какое чудо этот кисловодский парк! Культурные насаждения, говоря языком «Зеленстроя», на склонах косогоров переходят в естественные купы деревьев и кустарников. А там, выше, идёт посыпанная то ли красным песком, то ли тёртым кирпичом, а скорее всего – крошкой из какого-то природного минерала, дорожка терренкура, уводя к Красным Камням и дальше – к отрогам Кавказских гор… Воистину прав Лермонтов, когда писал о красотах Кавказа: «Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется», а ещё к тому: «…И верится, и плачется, и так легко, легко!..»

Ну, ничего, у него впереди прекрасная возможность проводить время в непосредственном контакте с природой, в тиши и уединении золотых и барбарисовых пейзажей, никто не лишит его радости ощущать зелёную ореховую ветку как продолжение своей плоти и своего сердца, а камень считать братом, жить, помогая птицам и змеям.

Мастер залюбовался панорамой земли и неба, очертаний оснеженных гор вдали… Эти места были ему детской колыбелью. В его памяти навечно – Чугуева балка с зарослями кизила и барбариса, с журчанием родника, с облаками-каравеллами, зовущими в дальние края. И мама! Её руки – большие, размятые тяжёлой – и всякой – работой. Но какие они мягкие, тёплые, надёжные! Он так и видит их, сложенные домиком, над своей головой, над своей судьбой. Рухнула в одночасье спасительная кровля материнских ладоней. Он вспомнил их, пожелтевшие, исхудавшие, недвижные и беспомощные, лежащими под погребальным покровом, завязанными бечёвками из бинта, и прерывисто, со всхлипом, вдохнул в грудь живительный воздух, напитанный ароматом хвои. «Надо обязательно закончить наконец «Книгу сына о доме и матери, – подумал озабоченно. – И побывать на могиле… могилах…»

Тут его внимание привлекла кучка людей, стоявших сбоку от аллеи, возле высокой разлапистой ели. «Что дают?» – первая, как условный рефлекс, выработанный за многие годы, мысль человека, прошедшего через страду продуктовых очередей советской эпохи, мелькнула сейчас и в его голове. Подошёл ближе…

Здоровенный мужичина в синих шортах ниже колен, белой майке и с загорелым до черноты лицом на огромной ладони держит грациозного зверька – белочка! Сидит на задних лапках, выгнув свой оранжево-красный пушистый хвост, и лакомится дарованными орешками… Поглазел вместе со всеми на это умилительное зрелище… Пошёл дальше со своими извечными мыслями. Такова любовь Маргариты: нежно щекочет, ласкает кожу бархатными лапками и больно, как спартанский лисёнок, засунутый за пазуху, гложет… нет, не живот, а само сердце… А впрочем, именно живот, если этому слову вернуть его изначальное значение: жизнь… А может, ему, Мастеру, так и надо – вот такую любовь? Сказал же Достоевский Мережковскому: чтобы писать, страдать, страдать надо, молодой человек!.. Мазохистских наклонностей Мастер за собой не знал – боль и страдание сами находили его …

Но сейчас ему хотелось отдохновения душевного. Идёт в санаторий… А что хорошего там? Да, люди хорошие, обходительные. Да вот не все. Прицепилась одна желчная бабёнка, из санаторной обслуги. И с чего она так и сверлит его недоброжелательным взглядом? Или за то, что всем дарил свою книгу, а её не учёл?.. Наведались к нему друзья, ну, конечно, не без того, чтобы посидеть в застолье. Да, может быть, пошумели лишку… Ну так что ж, сразу главврачу стучать? Настучала. Было очень неловко объясняться, стыдно… Да, не у себя дома.

Тут наш путник постоял в раздумье с минуту и решительно направился через парк в сторону дороги, которая вела к дачам. Основание дороги – скала, за нею – горы, поросшие сосной. А по другую сторону дома – выгон: коровы, их доят, громадные отарные псы подбегают, оглядывают незнакомца и его палку. Молодая женщина прямо у дороги доит корову:

– А вам Загира журнал принесла! Сейчас я ей скажу! – и побежала в дом.

С месяц назад, в свой предыдущий приезд из Москвы, Мастер попросил Загиру, двадцатилетнего библиотекаря, дать ему журнал с поэмой Твардовского – и забыл, а она вот не забыла. Выбежала лёгкая, с пушистыми длинными волосами, вся порыв, ласка, молодость, счастливая, что человеку сделала доброе…

И вдруг он понял: дальше идти ему незачем: там, в неухоженном саду, в недостроенном домике его ждёт неуют и одиночество. А здесь… словно пахнуло домом, детством! И не случайно в памяти ожили строки приверженца идеи об очищающей человека близости к природе: «Я страстно влюблен в растущих на вольном ветру, что живут со скотом, дышат океаном или лесом, в тех, что владеют топорами и молотами и умеют управлять лошадьми»... Вспомнив Уитмена, он продолжал его цитировать про себя: «И тот, кто идет без любви хоть минуту, на похороны свои он идет, завернутый в собственный саван»... Боже, как хорошо было бы жить не на тридесятом, бесконечно далёком от земли, этаже в суетной столице, а на земле, среди вот таких простых и добросердечных людей с их коровами, овцами и собаками…

С теми, кому от тебя ничего не нужно, как и тебе – от них, кроме благожелательного человеческого отношения. Да-да, именно к этому впечатлению он интуитивно стремился, предвкушал его, повернув на дачную дорогу…

Но возвращаться в город было поздно: по ту сторону ущелья уже теплились огоньки домов, в небе виднелся пока ещё бледный, почти полный, месяц – румяно-жёлтая лепёшка с отломленным краем. И Мастер, слегка припадая на больную ногу, отправился дальше, к дачному хутору…

 

И вот снова он в Чертаново, в своей шестнадцатиэтажной башне. Что значила для него Москва?

О себе он писал в «Справке о приоритетах»:

«Станица Ессентукская не помнила, что я родился фактически в станице, но причислила меня к своим, оказав мне честь Почётным гражданством. Внимание ко мне со стороны райкома, Совета народных депутатов, газеты «Искра», в которой я начинал как литератор, писатель, а также со стороны краеведческого музея – известны. Отсюда и приоритет станицы на мою персону: станичник. Кисловодск – город моего детства, а именно оно определило меня и как писателя, и как человека, оттуда, из детства, идут, как по тайным проводам, световодам, эмоции в момент творчества, даже если я пишу о северных оленях, космодроме, конце света, Тихом океане или Москве… Приоритет и тут немалый: я по жизни кисловодчанин не меньше тех, кто прямо уроженец Кисловодска.

А больше всего, по годам, прожил в Москве – это моя вторая нога: интеллектуальная. Так что и москвич более иных, родившихся в Москве, а по паспорту, прописке, юридически москвич тоже. В моей голове Москва – кора головного мозга. А Кавказ – подкорка. Что важнее? И то, и другое, как материализм и идеализм – две стороны одной материи, головы».

Да, но за свою творческую свободу он платил одиночеством, которое по молодости лет мы можем не замечать, но оно само даёт о себе знать с наступлением физической немощи.

«Всё труднее и трудней дорога, тяжелее груз и тоньше нить. Лёгкой жизни я просил у Бога – лёгкой смерти надо бы просить», – теперь нередко цитировал Мастер по памяти гениальные, как он считал, строки кого-то из поэтов Серебряного века – кого именно – он, человек энциклопедических познаний, особенно во всём, что касалось литературы, не помнил*. В последнее время память стала всё чаще подводить его и всё чаще приходили на ум вполне естественные в его немолодом возрасте мысли о конце его земного пути. И как им не приходить, если организм что ни день подаёт ему свои сигналы тревоги. Просыпается он теперь с тяжестью в груди, но, не давая себе поблажки, идёт «к плугу» – садится за пишущую машинку. Как только пальцы коснутся клавишей, словно срабатывает в мозгу какое-то сигнальное устройство, и работа пошла, пошла… Боль как будто отступает, но к вечеру голова начинает «дублировать сердце». В письме к «губинятам» признаётся: «Ездить мне уже тяжело и опасно». Опасно было и купаться в море, когда жил на Мангышлаке: внезапно начинала кружиться голова… А на сердце был уже не один рубец. Он усиленно и терпеливо лечился, вспоминая шутку Льва Толстого: «Хотя Пьера лечили, он выжил и пошёл на поправку».

Лечение в санатории – это ещё куда ни шло, во многом приятное дело. И совсем другое – лежать в больнице. Там он насмотрелся всего: как увозят на каталке трупы, закрытые простынёй; как безнадёжных больных помещают в коридоре и уже никто на них не обращает внимания – ходят мимо на телевизор, на процедуры, а те, безучастные и стонущие, дожидаются исхода. И есть такие, к кому никто не подойдёт, не возьмёт его стынущую руку в свою, тёплую, живую, и не поделится сердечным участием. Нет, как всё-таки ужасно одиночество! В последний раз в больнице с ним был … Андрейка – своим красочным, расцвеченным цветными фломастерами рисунком. Этот рисунок Мастер аккуратно наклеил на страницу своего дневника и время от времени открывал тетрадь на этой странице, смотрел и думал растроганно: «Я понял, что ты хотел сказать мне, малыш! Я обязательно буду таким же мужественным и стойким в борьбе со своими врагами – недугами, как этот нарисованный тобой солдат». Сама же тетрадь была одной из множества, накопившихся за долгие годы. Будучи не в состоянии – из-за малой площади однокомнатной клетушки – хранить всё своё литературное хозяйство, Мастер однажды спустил в мусоропровод стопку папок и тетрадей едва ли не в три метра высотой, если сложить их друг на друга. Знакомые из писательского круга только ахнули, отреагировав таким образом на этот самоубийственный поступок. Да и сам Мастер знал, что такое отжать лимонный сок архива – это необходимое условие работы над будущей книгой. Но что ему было делать?

Готовые рукописи Рита как раз принять из его рук вовсе не против. Но Мастер на Маргариту не очень-то надеялся. Вот сейчас она вошла в тот возраст бабьего лета, когда женщина особенно остро чувствует, что природа даёт ей последний шанс процвести солнечным всплеском её природных потаённых сил, способных вспыхнуть подобно калиновому кусту в сентябре. К тому же учёба в ВПШ, видно, пошла ей на пользу. Тогда, когда он только «срубил свою пятидесятую ёлку» и писал из командировки на Мангышлак, что Высшая партийная школа, куда устремилась Рита, не помешает – учиться надо – и пережить заново студенчество – это же замечательно, – когда он писал такое, был неискренен. Он прекрасно понимал, что не пробудившийся у Риты вдруг интерес к марксизму-ленинизму и научному коммунизму толкает её ехать в Ростов, оставляя на мать маленького Андрейку, но стремление сделать во что бы то ни стало карьеру, завязав необходимые для этого контакты. Женщины же выходят на эти самые контакты одним способом. Каким – он уже испытал это на собственной шкуре, когда Рита в прошлом году нацелилась на Москву.

И ВПШ сделала своё дело: контактов у Риты с той поры появилось хоть отбавляй. И теперь, когда каботажное судно «Рита», привыкшее плавать по мелководью, устремлялось за новыми приключениями, Мастер тут же определял это – по тональности писем, телефонных разговоров. Или по долгому молчанию. Тогда он терял спокойствие, необходимое для работы. Забыв про пишущую машинку, бросался к листу бумаги, ваял от руки своим размашистым почерком письма-заклинания, в которых твердил одно и то же: «Рита, я твой дядя, я требую, заклинаю тебя – вернись!» И вдогонку летело совсем уж комично-сумасшедшее: «Я на тебе женюсь!» Словно бы и не было страшной клятвы, данной самому себе – никогда не жениться! После он со стоном опускался на стул и обхватывал руками седеющую голову, вымытую красящим шампунем, чтобы была поменьше заметна седина: «Старый дуралей, – корил себя за минутную слабость. – Сколько же раз ты можешь жениться и разжениваться?.. Как будто это что-то меняет в отношениях».

Права пословица: «Муж с женой, как вода с мукой: взболтать взболтаешь, а разболтать не разболтаешь». Мастер боялся потерять ЕЁ. И в нём говорила уже не столько ревность, сколько чувство ответственности за судьбу близкого человека, ведь они были, в конце концов, «обвенчаны единством рода»: мать Андрея и бабушка Риты – родные сёстры. Как родственники с обеих сторон старались растолкать их, не допустить их сближения! Но что случилось, того уже не поправить. И не переиначить его отношения к Рите. Для Мастера стало бы крахом всей его жизни, если бы его Маргарита обернулась бездушной куклой, жаждущей лишь лёгкой жизни и наслаждений. Не он ли был когда-то садовником в этой душе и взрастил из бутона прекрасную розу!.. Но если… Кому тогда нести ему свою осиротелую любовь? Он был романтиком по натуре. Ему совсем не обязательно иметь рядом, перед глазами, под рукой, то, что составляло его сердечную привязанность. Главное, чтобы была сама привязанность, и тогда всё уравновешивалось в его жизни, само собой чётко выстраивалось и расставлялось по своим местам. Тогда он был полон живой деятельной энергии, и любимый труд был желанным и радостным. «Евнухи в жизни, поэты – величайшие любовники в литературе. Они живут с женщинами, но это у них на втором плане. На первом – Поэзия, Афина Паллада», – так считал Мастер.

 

Из дневника писателя:

«Семья – хорошее дело. Важное дело. Нужное дело. Но не в данном случае. Есть разделение труда. Не только Хлебников, но и Маяковский не мог иметь семью. А как же Достоевский, Резерфорд? Тихо, ребята! Надо учитывать жён Достоевского, Пришвина, Леонида Андреева, Резерфорда. Или – жену Гёте, которая его сочинений не читала, а гонорары знала изрядно. Карина не виновата, что гнёт свою, женскую, линию, а он – свою. Если он победит, всё разлетится. Он смирился. Да, семья, сын, счастье. Но картин нет. А если бы были картины, не было бы семьи, семейного счастья, сына, было бы её несчастье. Это сюжет для «Белой нефти».

 

… Что поделать, не рождена была Маргарита Пенелопой, способной верно и терпеливо ждать из странствий своего Одиссея. Не получилось из неё и второй Анны Григорьевны Сниткиной, этой нежной голубки, всю жизнь ворковавшей над изломанной судьбой великого Достоевского. Ничего в ней не было и от чеховской Душечки, способной всю себя перелить в другого человека и жить его мыслями, его чувствами, его желаниями…

Чего нет, того нет, и взять неоткуда… Потому некого Мастеру было винить в том, что одинок, потому и прощал все прегрешения Маргарите, в коих подозревал её, но той так легко было опрокинуть все его домыслы, отвести подозрения, ведь к нему было применимо пушкинское: «Я сам обманываться рад...»

Маргарита уверяла его, что ничего с нею предосудительного не происходит. И тут же, посмеиваясь над его страхами, рассказывала, как далеко за полночь летней ночью возвращалась одна домой через парк… Можно ли так рисковать и искушать судьбу?! Всё это сходит с рук лишь до поры до времени…

Две, казалось бы, взаимоисключающие черты характера с подросткового возраста проявлялись в Рите. В её лирических миниатюрах, стихах, которые изредка выходили из-под её пера в дни её юности и самой первой молодости, обнаруживалась тонкая, нежная, чистая душа. А в поступках порой проявлялось обескураживающее эго, помноженное на необъяснимое безрассудство. Будучи подростком, когда всей семьёй выехали на отдых к морю, неизвестно где провела ночь, и никто потом допроситься её не мог, где была и чем занималась. В школе на апрельском субботнике пропала куда-то… А это было уже в молодости: пировала с друзьями-приятелями в ресторане и к ней какой-то гинеколог прицепился – и она, не долго думая, – в машину к нему и – на Машук!.. «А если это человек нехорошего пошиба? Мало ли сейчас таких?! – пенял за легкомыслие Маргариту, припоминая все её «подвиги», Мастер. – Теперь ты должна хотя бы о своём сыне подумать, беречь себя ради него», – вразумлял Риту на правах близкого родственника и недавнего супруга. И задумывался: а ныне он ей – кто?

В самом деле – кто они друг другу? Сначала она своим неотступным нежным вниманием привлекла его к себе. А потом он стал творить её духовную сущность по своему образу и подобию. И не похож ли он теперь на Пигмалиона, который изваял из слоновой кости прекрасную статую и влюбился в неё, как в живую женщину? При этом он смутно догадывался, чувствовал, что его Галатея незаметным для него образом меняет свой облик – так в «Лебедином озере» влюблённому принцу вместо белой лебеди является лебедь чёрный, а принц между тем не подозревает подмены. Что же мешало ему оторвать раз и навсегда Маргариту от себя, вытеснить из своей жизни? О, многое! Родина, детство, юность и молодость его – то, что называют памятью сердца. Было ещё и то, чего он сам не осознавал.

Хотя Мастер писал Маргарите, что он «против неопределённых отношений», как знать, быть может, именно такая вот неопределённость, когда всё мучительно-зыбко, томительно, когда сомнение, отчаяние сменяются надеждой и яркими вспышками кратких мгновений гармонии, делает отношения между мужчиной и женщиной никогда себя не исчерпывающими до конца, в таком режиме они могут длиться до бесконечности. Только вот волшебных мгновений радости, душевного единения становилось всё меньше и меньше…

Это о нём с Маргаритой, когда говорят: слеплены из разного теста.

«Самый долгий путь – путь к самому себе» – с таковой истиной Мастер был согласен. И свою дорогу в жизни с самого начала представлял бесконечным путём познания и творчества, когда душа непрерывно растёт и расширяется наподобие Вселенной. А у Риты, как ему казалось теперь, душа всё время усыхала, сжималась подобно бальзаковской шагреневой коже. И сегодня похоже на то, что от неё – прежней – осталась одна только внешняя оболочка.

Да, нынешняя Маргарита, хоть это Мастеру и не хотелось замечать, была нацелена только на успех, карьеру любой ценой ради обеспеченного существования. Она уже натерпелась немало, должно же быть ей когда-то вознаграждение за всё пережитое? Жизненные обстоятельства, как они складывались для Мастера и Маргариты, были неблагоприятными для них с самого начала.

Родственники с обеих сторон, родители прежде всего, были упорно настроены против их отношений, и понять это можно: сама природа карает отступников за нарушение её неписаных законов, потомство у родственников по крови, если они решаются произвести его на свет, нередко оказывается неполноценным. Но, несмотря на все доводы, несчастные влюблённые ничего не смогли поделать со своим чувством, которое разгоралась тем сильней, чем больше препятствий выпадало на его долю. И всегда в таких случаях больше страдает женщина ввиду своего подчинённого – в этих отношениях – положения и более тонкой душевной организации, обострённой интуиции.

Не раз Рите доводилось стыдливо уклоняться от недружелюбных взглядов отца Андрея, Терентия Борисовича. А собственный отец гнал из дому, если подозревал, что она опять «валандалась с этим»… Не раз приходилось ей, прихватив тёплую материнскую шаль, ночевать в соседнем дворе, в холодной беседке, там она и хроническое заболевание себе подхватила, пришлось потом долго и упорно лечиться, иначе и матерью не стала бы. И не каждый человек способен бесконечно долго оставаться на высоте романтического духовного переживания, это удел редкостных, особенных натур. А ещё возрастная разница между Мастером и Маргаритой без малого в два десятка лет… А ещё ребёнок, сын, воспитание которого требовало так много сил… И средств. Андрей-младший был для Риты смыслом и целью всей её жизни, она хотела дать ему всё, чтобы он ни в чём не нуждался, чтобы в дальнейшем мог твёрдо стоять на своих ногах. А это, ох, как нелегко!

Есть большая несправедливость в отношении к женщине, укоренившаяся в нашем обществе. В живой природе всё сбалансировано, всё гармонично: пока самка сидит на яйцах, высиживая будущее потомство, самец носится в поисках пищи; когда прожорливые птенцы вылупятся из своей скорлупы, родители вдвоём день-деньской хлопочут над ними, несут в клювиках то жирную гусеницу, то червячка или мушку. Подрастут птенцы – надо ставить их на крыло, учить уму-разуму. И делают это пернатые родители вдвоём, поддерживая во всём друг друга.

У людей зачастую совсем не так. Женщина-мать всё в себе совмещает: она и родительница, и добытчица, и хранительница домашнего очага. Нередко ещё и алкоголика мужа на своём горбу тащит. У Мастера «запои» похлеще – творческие. Он и сам о себе не раз говорил, что обручился… с пишущей машинкой! Да-да, с этой чёрной птицей, которая часами под его пальцами, стуча клювом, склёвывала и склёвывала зёрна букв… Не будь у Риты мамы, кто бы ей помогал растить Андрюшу? Глядя в будущее, она ужасалась тому, как много предстоит ей сделать для сына: дать образование, конечно же, высшее, а это теперь возможно только за деньги. А дальше, не успеешь оглянуться, как твоё ненаглядное дитятко вырастет и заявит о том, что ему пора жениться – значит, понадобится отдельная квартира. А кормить, одевать, обувать, платить за квартиру, пока будет учиться в другом городе?! Между тем есть и свои потребности… И она заранее думала, как лучше распорядиться очередным гонораром Малыша (так называла она Мастера в письмах).

Когда Мастер оказывался на мели, она не раз выручала его деньгами. Но знала: эти сравнительно небольшие суммы рано или поздно вернутся к ней многократно преумноженными. К тому же, когда выходила в свет очередная книга Мастера, на их улице был праздник! Радость в шумных застольях делили с ними друзья. А вдвоём они любили закатиться в свой любимый ресторанчик-Замок, расположившийся в излюбленном месте для прогулок кисловодчан и гостей курорта и названный «Замок коварства и любви». Живописное ущелье, шумная речушка, бегущая по его дну, известняковые скалы с обеих сторон ущелья и сам ресторан, напоминающий своими очертаниями природный замок, о котором сложена красивая и печальная легенда, – всё это очень привлекало Мастера. В эти минуты и часы душевного раскрепощения он был весел, шутил, пускался в немыслимые мистификации, рассказывая о своём пребывании на необитаемом острове в обществе каннибалов. Наблюдая его в такие минуты, Рита думала, что он ошибся факультетом: во ВГИКе ему надо было учиться – не на кинодраматурга, а на актёра. Она и сама мечтала пойти по следам Мастера, поступить во ВГИК, но… не получилось. Попрекала спутника жизни за то, что не помог ей в этом.

И теперь ей приходилось «вкалывать» на краевом телевидении. Сначала просто редактором, потом старшим редактором. В визитной же карточке, которую она предъявляла только на выездах, в кабинетах высоких партийных начальников, значилось гордое: главный редактор… Здесь тоже сказалась её авантюристическая натура. Не выпуская из поля зрения перспективу, Маргарита не чуралась и сиюминутных удовольствий. «Бери от жизни всё!» – этот призыв, назойливо звучавший со всех сторон в постперестроечные годы, она не отрицала.

Карьеру же в то время невозможно было сделать беспартийному. Рита, как это говорят, «с чувством глубокого удовлетворения» приняла на себя обязанности секретаря парторганизации студийного коллектива. И в один из его, Мастера, наездов из Москвы поделилась недоумением: предложила сослуживице, единственно из хорошего к ней отношения, вступить в партию, мол, она, Рита, обеспечит ей место, используя связи в горкоме, «а та, дурочка, отказалась!». Между тем отказался бы в такой ситуации от сомнительного благодеяния и Мастер: до того пошлым было предложение. Тогда он возражать не стал, а просто взял с полки свою книгу, что-то черкнул на обороте титульного листа и протянул Рите: «Передай, пожалуйста, этой твоей коллеге».

Рита посмотрела на него вопросительно... Искажённую приспособленчеством внутрипартийную этику она принимала как норму жизни. В мутной водице идеологических установок и директив, которые ей как «подручной партии» надлежало неукоснительно проводить в жизнь, она не чувствовала дискомфорта, не стремилась идти против течения. Ей только хотелось быть рыбкой покрупнее, по принципу: «Та рыба не щука, которая не мечтает стать акулой».

Нынче же настало такое время, что если спрятать совесть в карман или ещё куда подальше засунуть (что и сделали многие!), можно обогатиться неправедным путём. Теперь уже такая мораль, что на чёрное говорят – белое, и наоборот. И Мастер не на шутку опасался, как бы Маргарита с её неразборчивостью в людях и средствах к достижению цели, что называется, не продала душу дьяволу, не впуталась в какой-нибудь сомнительный бизнес.

 

Из дневника писателя

«Я знаю, что легенда средних веков о докторе Фаусте никак не умерла в действительной жизни: я, к примеру, вижу десятки, сотни, тысячи современных фаустов, продавшихся дьяволу денег, власти, наслаждений, славы, дьяволу политики, наконец... А вот не пишут. Почему? Да потому что фаусты стали цензорами!»…

 

Передать Маргарите готовые рукописи? Нет, после этого он не будет спокойным за них. А что, собственно, может произойти плохого? Да то же, что и с квартирой: не хватало ещё, чтобы он уже при жизни перестал быть хозяином собственных творений.

Мастер тогда ещё не знал и не мог предположить, что скоро всё изменится и книга перестанет быть такой ценностью, какой она была совсем недавно, что писатель будет уже не гонорары получать за свой труд, а сам вкладывать свои собственные средства в издания, искать благотворителей и спонсоров. И будет рад безмерно, если таковые найдутся, дабы отдать труд всей своей жизни, не ожидая за это никакого вознаграждения. «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать» – это пушкинское высказывание безнадёжно устареет…

Сомнения мучили Мастера, и однажды он, когда опять остро почувствовал своё одиночество, решился написать в Ленинград дочери: как-никак, родная кровинка – поймёт, должна понять…

«Дорогая Вера!

Пишу тебе по делу (…) А дело такое. Подходит моё время, когда – рано ли, поздно – встречусь с мамой. Ты моя наследница. И вот теперь я, ещё не дожидаясь ухода, при жизни, хочу тебе постепенно передавать то, что считаю нужным (…) В Кисловодске у меня есть недостроенный домик в саду, на окраине города, его я хочу продать, а деньги сам распределю после продажи сразу. Чтоб не было судебных тяжб после меня. (…) Перехожу к самому ценному у меня «имуществу» – пока оно со мной. Оно, кстати, и материальное: когда наследники издают книги, рукописи умершего, то получают 50% гонорара в течение 25 лет. (…) Сейчас я готов к тому, что по мере готовности той или иной рукописи – а их изготовлением я и занят теперь, но это не механическая перепечатка, а труд, – я буду отсылать тебе копии, а когда уйду, заберёте и оригиналы, первые экземпляры, если я их сам не успею издать, что вполне возможно. Именно в этих рукописях вся моя жизнь – её потери, горести, радости, её зерно, это я сам, в какой-то мере даже остающийся живым. На мой взгляд, рукописи эти из нержавеющего материала, подобно тому, как роман мой «Молоко волчицы» не боится никаких перестроек, смены властей, флагов, лозунгов, идей, он – правда, нужная всем. И сейчас издатели сетуют на одно: нет в стране бумаги, а то бы издали хоть миллионным тиражом. О каждой рукописи, как и обо всех вместе, ибо они составляют единый цикл, я буду прилагать справку, что к чему. Книги пишутся для людей. Значит, рукописи надо издавать. Но в моих рукописях нет служения дню, или, как говорят, злобе дня, теме дня, они служат, на мой взгляд, людям – всем. Просто служат. Конечно, у тебя есть книги любимые, а есть далёкие, не нужные, даже великие. Так и здесь. У меня одни читатели молятся на «Молоко», не признавая «Афину», другие поклоняются «Афине», и им и на дух не нужно «Молоко» – я это точно знаю, по письмам и отзывам. Разница есть и в самом деле: «Молоко» – книга народная, общедоступная, «Афина» имеет только с в о и х читателей, этакую элиту, что ли, тех, кого занимают именно вопросы этой книги. За тридцать лет я написал немало, но время мешало, размывало, отбрасывало написанное, и в результате сейчас у меня часть рукописей готовых, но так же требующих моей перепечатки, проработки (не в угоду времени, перестройке, а ради совершенства, хотя оно в принципе недостижимо, как во всём). А часть ещё и не написаны, хотя внешне их можно читать, эти рукописи, с началом и концом, с нумерацией страниц, но всё равно они отчасти оставались на стадии замыслов – в силу особо несовершенного времени, в котором я живу и которое названо застойным, болотным, а начиналось это время ещё до моего рождения. Одну и ту же рукопись одни издатели возьмут, другие отвернутся. Так не только у меня, так было у Фета, Пушкина, Достоевского, так и в науке, философии – это азбучные истины. Поэтому выбрасывать их не спеши, передашь дальше, кому сочтёшь нужным. А может, я их все ещё издам. Но время будет это уточнять – вышесказанное».

 

Мастер послал письмо дочери с главпочтамта, чтобы дошло поскорее. Ответ не заставил себя долго ждать, он пришёл в конверте, где – это чувствовалось на ощупь – была открытка. Значит, слов будет немного. Вскрывал конверт с каким-то неприятным чувством, до того тревожным, что и открывать письмо не хотелось. И вот:

«…Мы всё-таки чужие люди…»

Он чувствовал себя так, словно почва, последний клочок, на котором ещё умещались подошвы его ног, уходила из-под них и он окунался в какую-то противную, липкую тину… Еле дошёл до дивана… Надеяться было не на что. Нет, он ни в чём не мог упрекнуть дочь – и не упрекал. Кто виноват в том, что она росла рядом, но без его внимания, без его духовного влияния и отеческого наставления. По сути, Веру растила и воспитывала бабушка, его мать. А он был вечно занят своим сочинительством, командировками, путешествиями, своей, наконец, любовью. Из-за этой-то любви, в первую очередь, у него теперь нелады с дочерью. Отказ принять наследство Вера объяснила так: «…чтобы члены твоей семьи не могли, как раньше, унижать и обижать меня». И теперь ему хотелось в отчаянии встать на колени перед всем светом и бить себя кулаком в грудь, каясь:

«Да, люди добрые! Я плохой сын, плохой муж, плохой отец. Судите меня своим судом, но учтите, что у меня есть серьёзное оправдание. В то время как вы ходите под небом, на земной поверхности, любуетесь облаками, слушаете шелест листвы, возделываете каждый свой сад, – в это же самое время я остаюсь засыпанным в шахте изумрудами слов. И нет в том моей вины – так распорядилось провидение. И я знаю, это большая неправда, что мои изумруды слов никому не нужны. Они нужны для того, чтобы человек осознал себя человеком, свою высокую миссию творца на Земле, созидал бы, а не разрушал, чтобы не лилась человеческая кровь и люди искали все вместе дорогу к счастью, чтобы на земле не умирала Любовь! Дабы найти такие слова, нужно Мастеру принести на алтарь Афины Паллады всю свою жизнь без остатка, служить только ей – ей одной! Да, моя богиня – Афина – загадочная, зовущая, утешающая в печали своей красотой, а в радости ласкающая совершенством Истины и Воли к Победе!»

Но кому, с какой высокой колокольни прокричать эти слова?! Может, выйти на балкон этой его Чертановской шахты и оттуда, с десятого этажа, провозгласить свою великую правду? Но его же сочтут за сумасшедшего и упекут в дурдом. А может, броситься вниз головой, отсюда, с этажа?..

Нет, это было бы в той же степени сумасшествием, в какой и малодушием. Что бы там ни случилось, он доведёт свою борозду до конца. Как говорит селянин, помирать собрался, а рожь сей.

И Мастер, преодолевая отчаяние, снова принимался за работу. И писал в Кисловодск:

«Я тут день в день, без единого пропуска, работаю. Бывает, чувствую, голова кружится, могу упасть. А что поделаешь. Работа, конечно, нагрузка, но увы – она же и держит. Ведь и лекарства, химия, в принципе вредные, но и лечат».

И просил Андрюшу сходить в узел связи, выяснить, почему такая у них плохая телефонная связь: «Все дни Первомая звонил, но длинных гудков не было, лишь короткие или никаких, а дважды попадал в чужие квартиры и получал по морде: «Вам чего надо?!»

 

Перестроечное время было трудное. Одно за другим останавливались предприятия, оказавшиеся в банкротах. Соответственно, люди лишались работы и куска хлеба. Тем, кто оставался при деле, месяцами не выплачивались зарплаты, в знак протеста повсеместно народ устраивал голодовки, пикеты, выходил на демонстрации. Как в послевоенные годы, населению выдавали продуктовые карточки, так теперь выдавались талоны на сахар и другие продукты питания, невозможно было приобрести мыло, моющие средства, не хватало одежды, обуви, словом, того, что называют товарами народного потребления.

Благо, к тому времени Мастер уже получал пенсию – хоть и невеликое, но стабильное пособие. Союз писателей добавлял к этому ещё некоторую сумму. Мастер, привыкший за свою жизнь к жёсткому режиму экономии, чувствовал себя вполне достаточным человеком. Но из этих средств надо было помогать «губинятам». И скорые поезда везли в своих грузовых вагонах из Москвы в Кисловодск бандероли, надписанные Мастером печатными буквами… А следом летели его письма…

…«Дорогие ребята!

Вчера, 8 мая, отослал две бандероли – две пары босоножек. Как получите – сообщите сразу. Также высылаю вам квитанцию и письмо для книжного магазина «Факел», что на базаре, получите деньги за три экземпляра «Молока волчицы»...(…) В «Богатыре» есть очень неплохие для Мартына* туфли. Смотрел я и готовые брюки, напишите, какой размер пояса, а по длине мне сказали: 7…»

Когда приезжал в Кисловодск, всякий раз привозил подарки своим «ригусятам», недорогие, конечно, по деньгам. Ему было в радость заботиться о них, несмотря на то, что дополнительная нагрузка ощущалась и на кармане, и физически. Случалось, тащил из столицы по десять килограммов апельсинов – Андрейке. Только вот желаемой отдачи, не материальной, вещной, а чисто моральной, не было.

Конечно, Рита немало делала для его популяризации на телевидении: устраивала телепередачи, встречи с читателями. Например, на его родине, в Предгорном районе. Записала диалог писателя с аудиторией на магнитофон, потом самолично перевела запись на язык машинописи – пригодится для будущего… Но это всё для дела, а не для души, чтобы что-то делалось ею исключительно из любви и сочувствия. Нет, он не ревновал её к ребёнку, но было такое чувство, что на первом плане, и на втором, и на третьем для Риты был сын. Да Рита этого и не скрывала.

 

Из письма Риты Мастеру:

«…Всё для меня в мире существует только в связи с ним. И если не станет меня, мне только жаль сынулю. За что ему такое горе? Ведь с первого его вздоха моя жизнь стала принадлежать ему… Собственно, и я-то стала жить с его рождением.

Он – смысл моей жизни… И только рядом с ним мне хорошо, тепло, спокойно. И где бы я ни находилась, моя душа с ним… И жизнь для меня приобретает краски, когда я слышу мой колокольчик, звоночек, мое солнышко… Я и нашу с тобой жизнь представляю только вместе с Андрюшенькой. Лишь только он может её укрепить, украсить…

 

Письмо это она написала ему много лет назад. Но и теперь ничего не изменилось: им хорошо – вдвоём. А он как жил, так и живёт – отшельником…

 

/Продолжение следует/

 

 

* – Иван Иванович Тхоржевский (1878–1951), русский поэт и переводчик. Известен как мастер художественного перевода. Переводил с французского и итальянского: Верлен, Пруст, Малларме, Корбьер, Леопарди и т. д. Главный переводческий труд поэта – рубаи Омара Хайама. Писал Тхоржевский и оригинальные стихи. Известность получило восьмистишие Тхоржевского – вольное подражание Гафизу:

Лёгкой жизни я просил у Бога:

– Посмотри, как мрачно все кругом.

Бог ответил: – Подожди немного,

Ты ещё попросишь о другом.

...Вот уже кончается дорога,

С каждым годом тоньше жизни нить.

Лёгкой жизни я просил у Бога,

Лёгкой смерти надо бы просить. – (Ред.)

* – Мартын – судя по контексту писем, шутливое домашнее прозвище Андрея-младшего (прим. авт.)

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.