http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Возвращенное небо Печать Email

Амир Макоев

/Повесть/

 

Как велось уже многие годы, Лиуан встал в пять утра, выпил стакан воды с медом, неторопливо оделся и вышел во двор. Еще со ступенек крыльца он видел себя в зеркале старого шкафа, выставленного под навес за ненадобностью, и каждый раз удивлялся: почему его тянет взглянуть на себя? Что хочет увидеть он в своем облике, да и что за интерес у мужчины к зеркалу, если нет в том необходимости в данный момент? Может, как-то промелькнуло сомнение, не одолевают ли его годы, не выступили где черты близкой немощи, и хочется удостовериться в обратном? Хотя присмотреться – даже морщины у него не от возраста, а от солнца и напряжения в труде, вот только волосы изрядно поседели. Желание к деятельности в нем до сих пор необычайное, он постоянно в работе и крепок не в пример другим. А может, что-то другое он пытается в себе разглядеть: может, не так устроил свою жизнь?

Да что там: дочь младшая замужем за хорошим человеком, старшая с семьей в далекой столице, хорошо зарабатывают, по двое внуков у него от дочерей, есть сын, младшенький, возраст трудный, ну и что, со временем изменится – все вроде бы как у людей. Но грустно ему как-то, нет в нем радости существования, какая, вероятно, должна присутствовать в душе хоть сколько-нибудь счастливого человека. А годы такие, что дальше пойдут болезни, а там, гляди, и конец всему, как бы ты ни крепился. Всю жизнь работал, как говорится, не поднимая головы, даже не мечтал ни о чем высоком. Но так все живут, не он один. Вот разве с женой нет прежних отношений. В какой-то момент он почувствовал, что не будь ее рядом, он переживет это без напряжения и какого-либо неудобства. Оказывается, за все годы не возникло в нем дружеской привязанности, не образовалось даже привычки к ней. В заботе о детях она все меньше тянулась к нему, а он все чаще замечал ее не расчесанные должным образом волосы и халат с выцветшими розами. Она винила его, что сделал из холеной городской девушки обыкновенную домохозяйку с круглыми формами, а он не мог простить ей, что она так быстро поддалась всему бабьему, что сократило чувственную сторону его мужской жизни. Ссорились они редко, но каждый раз давали друг другу почувствовать всю горечь не сложившихся, как они того хотели, отношений.

Эти мысли теперь занимали его часто, как будто неотвратимо наступило их время и, как ни уклоняйся, придется с ними повозиться. Но шкаф решил завтра отвезти на свалку, чтобы беспредметные размышления не мешали приготовляться к работе. Заметил, как много они душевных сил и внимания на себя отвлекают, а у него на собственной ферме сорок восемь голов скота.

В воздухе неподвижно висел мглистый туман, он неприятно щекотал кончики усов, двухдневную щетину на лице и тягучей влажной смесью проникал внутрь. Растерев по старой борцовской привычке лицо и уши для бодрости, Лиуан пошел открывать ворота, чтобы выгнать машину. Но, открыв левую сторону, он увидел на ней прибитого гвоздями за крылья их красного петуха. Голова с массивным гребешком безжизненно свисла на грудь, из-под сломанного верхнего клюва торчал криво застывший язык, возле левого глаза отметина засохшей крови, а ноги, которыми он властно вышагивал по двору, обреченно болтались. Вид так бесцеремонно и, что огорчительнее всего, издевательски убитой птицы подавил его. Этот петух был в некотором роде символом достатка, уверенности и силы его дома, а теперь он распят на воротах. Должно быть, в назидание хозяину за что-то. Но за что?

Расшатав не в меру большие проржавевшие гвозди, Лиуан снял петуха и прикрыл ворота. Он направился под навес, теряя силы с каждым шагом, опрокинул ящик с остатками яблок и подсел к шкафу, потревожив его изношенные соединения. Протяжно скрипя, дверце с зеркалом открылось так, что Лиуан показался в нем в профиль. Правой рукой он держал на коленях петуха, левой с безотчетной силой сдавливал два гвоздя, окрасившие его шершавую ладонь ржавчиной. Он повернул голову и в застывшей немоте долго разглядывал свое лицо. При всей схожести отражение казалось чужим. Нос с горбинкой скорее великоват и не так симпатичен, как утверждала когда-то жена, усталый взгляд лишен и смысла и чувств, белки глаз, точно присыпанные желтым пеплом, наверняка сулят какое-нибудь расстройство в организме. Усы же при внимательном рассмотрении просто смешны, и для чего он носит их вот уже сорок лет, неизвестно. А еще он завел привычку не бриться по два-три дня – нехорошо это.

Первым, кто был объявлен виновником происшествия и к кому мысленно отправились угрозы, оказался, конечно же, лесничий. Давнишний спор между ними из-за лугов в зоне предлесья обострился как раз в последние дни. Все законные документы на аренду земель были у Лиуана, но лесничий, владевший до него лугами в личную пользу, не мог примириться с новым распределением администрации села. Лесничий хотел владеть землями по-прежнему, но арендную плату давать отказывался. Его аргумент, что земли эти и лес в придачу – пусть в стародавние времена – но принадлежали его роду, никто не хотел брать в расчет.

Стало быть, лесничий? Вряд ли, даже скорее нет. Он не смог бы на такое решиться, не убоявшись Лиуана, – нет у него должной для того силы духа. Кляузничать, душу из всех выматывать жалобами – да, но поступок совершить – не годен, это точно.

Но вот те двое, что вчера торговали у него бычков, готовы, он уверен, решительно на все. Цену сбивали немилосердно, торг походил на издевательство, они хотели чуть ли не даром выманить у него товар да отпор получили полный. Сгоряча были вполне заслуженно названы неприятными словами и отправлены куда подальше. Были и со стороны их оскорбления, даже угрозы, одним словом, вели себя крайне вызывающе. Да и не покупателями они были вовсе, одно им название – вымогатели, теперь их много развелось, кто на чужом труде хочет нажиться. А теперь, стало быть, предупреждают, мол, будь посговорчивее, а не то… Так неужели они? И как только он на них сразу не подумал.

Подбежала собака, годовалый волкодав, и стала обнюхивать убитую птицу. Что ж ты, Пират, проглядел преступников, даже не залаял ночью ни разу? И какой ты пират после этого? Для чего, ответь, хозяин отпускает тебя бегать по двору, когда он спит – ради твоего баловства? Что ж, пошли привязываться, глупыш. Молод ты еще – что с тебя взять? Они направились в огород, где находилась под орешником его будка, вот сиди теперь на привязи, сейчас хозяйка завтрак вынесет. Скорее бы ты подрос, что ли, а то содержу тебя, брат, без всякой пользы.

Его двухмесячным щенком подарил сыну на день рожденья друг Тимошка.

И снова мысли о сыне, как ни уклоняйся, они будут возникать вновь и вновь. Как это произошло, он и сейчас не смог бы отчетливо объяснить. Погорячился он, это верно. Возможно, виноват. Но ведь сколько раз говорил ему, что не потерпит от него, единственного сына, всякой там безалаберности в учебе, да и во всем житейском поведении – надо помнить, чей ты сын, и вести себя подобающе. В их роду на обозримом временном пространстве не было людей легкомысленных, все в порядке: честные и трудовые люди. Видать, с жениной стороны примешалась подпорченная кровь, трави ее – теперь не вытравишь. Ну, не желаешь ты возиться, как отец, со скотиной, палки тоже во дворе не подымаешь, пользы от тебя никакой – так учись хотя бы прилежно, сдавай, что полагается, к сроку в своем университете и приобретай профессию для достойной жизни. Так нет же: интерес к иностранным автомобилям, страсть к безвкусной музыке, увеселенья всякие – вот его жизнь, хотя парень смышленный и мог бы многого добиться. А друзья какие? – что здесь, в селе, что там, в городе, – одни бездельники. Все только и ждут подачек от родителей, сами же не хотят стать хоть чем-нибудь полезными старшим и не стремятся ни к чему путному.

Сын его, конечно, не совсем такой. Но себе, что называется, на уме. Да, запускает учебу, по ходу семестра отстает, но почти все экзамены в итоге сдает отлично. Говорит, я умный, схватываю все на лету, мне скучно идти наравне со всеми. Отсюда пропуски и жалобы преподавателей, грозящие ему отчислением. Ему, видите ли, скучно. Наглость какая. Ни один преподаватель не смирится с тем, что его занятия игнорирует какой-то юнец. Да и кто у нас любит умных? Нет никакой дисциплины у сына, и почтения к старшим тоже никакого. А отца родного держит за древнего ящера, ничего не разумеющего в современной жизни. Да, именно так и высказался он как-то, но отец этого юмора понимать не хотел. Сколько раз Лиуан пытался усмирить заносчивость сына, и сколько ссор по этому поводу возникало в семье. В его доме будет тот порядок, который понимает и принимает он, глава семейства. Видано ли такое: сын критикует отца да еще потешается над ним. Нашел ровню. Вот и высказался насчет всего этого, да высказался так, что указал в горячке на дверь родному сыну. «Пока я жив, кричал он, можешь не заходить сюда…» А тот взял и, как ждал этого, спокойно ушел. Вернется, не далее как через три дня прибежит, говорил он поднявшей панику его матери, с пустыми карманами не очень-то и разгуляешься. А зарабатывать сам – ох, как не скоро он еще сможет.

Но сына не было уже второй месяц.

Только вернувшись во двор, Лиуан заметил, что в пристройке для гостей горит окно. Почему там горит свет? Может, заходила жена по делу и забыла выключить? Столь незначительное упущение, что в другой раз осталось бы незамеченным, сейчас его насторожило. Он медленно, с нарастающей тревогой, поднялся по четырем ступенькам низкого крыльца, бесшумно прошел сени и открыл дверь комнаты, в которой горел свет. На кровати, укрытый простыней, неподвижно сидел сын.

– Мурат… сынок, – произнес он. В его интонации не было ни вопроса, ни удивления, он как бы с прикрытой радостью утверждал: вот, мол, ты предо мной сидишь, и ты есть сын мой. Он хотел еще прибавить: «Хорошо, что вернулся. У нас с тобой много дел, не правда ли? Все это твое, я работаю ради тебя одного, моего единственного сына, знай это, мне же ничего не нужно», – но почему-то не решился.

Сын молчал. Воспаленные его глаза отдавали жаром. Он смотрел отцу прямо в глаза, испытующе, со страхом и вызовом одновременно. Лиуан не выдержал этого откровенного взгляда – нельзя так смотреть на старших – и отвернулся, осмотрел комнату без надобности, выключил свет и опустился на ближний стул.

– Что случилось, сынок? – спросил он. «А ведь что-то случилось», решил сразу. Он смотрел на его худые плечи, «тут он не в меня, подумал, я-то в его годы был крепышом каких мало, вот что значит поздний ребенок». Вгляделся в родинку на правой ключице, в точности как у него, «кровинушка моя, произнес про себя, как много любви я тебе не додал».

Он хотел подсесть к сыну, обнять его, но это так не шло к прежним их отношениям, что от мысли этой он отказался, да и взгляд сына, неотступно стремящийся глубоко заглянуть ему в глаза, не позволил бы этого сделать.

Что-то пугающее сейчас было в этой неуместной его смелости перед отцом. «Так, – подумал отец, – может смотреть человек, которому все равно, что с ним случится в следующую минуту». Сын отвернулся, невидящие его глаза устремились куда-то далеко поверх деревьев, и стало видно, как идущий в окно утренний свет тускло отражается в нарастающей в его глазах влаге.

– Папа, я погиб, – сказал он. Лицо его исказило горькое выражение, с которым, однако, он не без труда совладал.

– Что ты, сынок, такое говоришь? Пока я жив… – Лиуан вспомнил свои же слова месяц назад и прервал фразу. – Ничего не бойся, сынок. Все преодолеем, – теперь ему стало ясно, какие грозы сгустились над головою петуха и кто стал причиной его погибели. Ну, это не страшно, подумал он, мальчишеские шалости, за что-то его проучили приятели. Наверное, из-за девчонки. От этой мысли ему стало даже как-то легче.

– Это только слова. А мне очень плохо, папа. Я заблудился в этой жизни.

– Ну что ты, сынок? Какие шумные выражения. Какая такая жизнь в восемнадцать лет? В таком возрасте нельзя ни потеряться, ни заблудиться. А надо только до поры слушаться старших. Нас, кто знает жизнь. Поступать так, как мы велим. И ничего плохого с тобой не произойдет. Я ведь тоже был таким, как ты. Такой же характер… непослушный. Я ведь тоже бывал отцу своему в тягость по причине разногласия. Да, да. Не понимал я его, а он меня. Но со временем все наладилось.

– В моем случае ничего не наладится… Само собой не наладится. Нужны деньги, папа… И много.

Лиуан встал и подошел к окну: за ним уже рассеялся туман, в саду вовсю шумели птицы, обещался ясный теплый день. Хорошенькие дела, подумал он. Но сын вернулся, и это уже успокаивает. Он ведь рассчитывал, что тогда он возвратится через два-три дня, но просчитался. Где его носило все это время, как жил, на что? У своей сестры в городе он не появлялся, если ей верить. В общежитии не показывался, но на занятия ходил добросовестно – он узнавал. Хотя, надо думать, и мать, и сестра с ним как-то общались, но Лиуана держали в неведении: или из боязни, или из желания заставить его пожалеть о своих словах – негодницы. Напомнили ему, как он уже раз выгонял сына, тогда еще ребенка, из-за пропавшей коровы. Но какие неприятности он успел нажить за столь короткий период?

Лиуан оставался у окна, спиной к сыну, так, подумал он, тому легче будет рассказать о своих злоключениях. Опытный ум теперь связал воедино и убийство петуха, и вчерашних посетителей по поводу бычков, и сына, и себя. И отчетливо увидел: след последних событий тянется из того вечера, когда он выставил сына из дома.

Он выслушал и воспринял сводящий скулы короткий рассказ сына как жестокое унижение. И кто все подстроил? Сын районного начальника милиции с его друзьями. Мурату предложили подзаработать, надо было отвезти кое-какой ценный товар одному человеку, причем деньги за услуги дали наперед. Соответствующие службы – как знали – сына взяли с поличным, товар изъяли. Предложили откупиться, пока не дали ход делу – деньги-то у отца имеются. Вот к чему все подводили. Предъявленная сумма почти в точности соответствовала стоимости всего имеющегося у него хозяйства. Даже это высчитали. Наверняка расчет такой: дело тянет на тюрьму, а в таких случаях торг, разумеется, не уместен, чтобы спасти восемнадцатилетнего сына.

Он не спросил сына ни о деньгах – конечно же, мелочь какую-нибудь сунули, ни о товаре – по всей вероятности, нечто криминальное. Он видел, что сын больше не скажет ни слова, да и сказать ничего не сможет – тот сидел, едва подавляя слезы. Лиуан произнес:

– Хорошо, что ты вернулся, сынок.

Затем подошел к кровати:

– Доверься мне и постарайся поспать. Глаза – посмотри в зеркало, какие они у тебя красные. Наверное, не спишь уже которую ночь, – он легонько постучал его по плечу и, как бы между прочим, коснулся родинки на ключице.

И, крутя руль, он всю дорогу до фермы с нежностью ощущал под подушками пальцев шероховатую поверхность родовой отметины сына.

Трое его работников, постоянно проживающих на ферме, встретили хозяина у ворот. Доложили: ночью, часов около двух, неподалеку остановились две машины, люди в них шумели, светили фарами, громко включали музыку. Похоже, выпивали. Да и ладно, подумали работники, всякие в эту сторону заезжают отдохнуть, посидеть с друзьями на природе, а то и с девушками повеселиться, вон лес, красивая излучина реки – тянет сюда людей. Но пора больно не подходящая, да и холодновато ночью в поле у реки, осень ведь наступает. Насторожились, какое-то время присматривали за ними, выходили к ограде показаться, мол, мы не дремлем, если они с каким неблаговидным умыслом заявились. Но, когда направление их разговоров не менялось и, по всей видимости, не ожидалось никакой пьяной агрессии со стороны пришельцев, они спокойно ушли в комнаты. Ну а где-то часу в четвертом они услышали два выстрела кряду, стреляли из ружья. Тут же, без малейшего промедления, они выскочили из помещения с оружием и рванули к ограде. Увидели только, как белая «Нива» отъезжает от фермы – надо же, как незаметно подобралась. А вторая, должно быть, уехала раньше. Стрелять вдогонку они не стали, а надо было. Сначала думали: пьяные люди пальнули вверх для удовольствия или, скорее, от сумасбродства. И только потом заметили, что кавказская овчарка, то есть Султан, хромой ковыляет к вольеру. Молчит, терпит боль, и ковыляет из последних сил. Переднюю лапу перешибло, да, кажись, и шею задело. Вон там он лежит. Хотели перевязать, но он дал знать, что больно ему, жалобно зарычал – не трогайте, мол, меня сейчас. Они и не стали. Думали, подождут ветеринара – он ведь должен приехать с утра делать вакцинацию телятам? Они хотели позвонить ему, Лиуану, сразу, но их телефоны, как нарочно, со вчерашнего вечера показывают «нет сети».

Он выслушал работников спокойно, не проронив ни единого слова, и только на лице его скупо отразилось течение тревожных мыслей. Так же молча он пошел осматривать Султана. И в самом деле, простреляна правая лапа и шея кровоточит. Который год Султан находится у Лиуана на службе, но только сейчас он заглянул ему в глаза, и его удивила застывшая в них по-человечески трогательная грусть. Их взгляд будто говорил ему: «Вот ведь как случается, хозяин, всему приходит когда-нибудь конец. Ты особо не жаловал меня, а я хотел стать твоим любимцем. Но служил я тебе верно, как велело мое собачье достоинство».

Лиуан поручил одному из своих работников срочно отправляться за ветеринаром. Не то он собирается к ним на ферму только после обеда, кажется, с утра хочет в городской больнице навестить родственника. Ничего, если родственник останется до вечера без его внимания. Живет ветеринар в соседнем селе, дожили – на все их село ни одного ветеринара, был один да умер полгода назад. Вот на кого нужно было выучиваться сыну, специальность полезная, был бы востребован, а, значит, имел бы приличный доход. А то, что за профессия – социальный работник? Разве это дело для мужчины? Его та девчонка с их класса сбила с толку, куда она, туда и он. Испортить себе карьеру, чтобы еще пять лет просидеть с ней за одним столом. А теперь вроде рассорились.

Но разве о том сейчас нужно думать? Он отвлекает себя неуместными в такую минуту рассуждениями, а надо бы по делу. Посыпался весь порядок действий, составленный им по дороге. Что происходит вокруг него? Как посмели? Враз перевернули его жизнь. Даже не сообразить, с чего начать день. Еще несколько минут назад все было ясно. Стало быть, так: первым делом надо поехать к Исмелу, отцу этого негодяя. Объяснить ему, кто они и что они – вся их семейка, не посмотрит на его высокое положение. И, если не остановит опрометчивую затею сына с дружками и – очень может быть – в связке с его подопечными, то до скончания века род их будет о том жалеть. Они еще не знают Лиуана в гневе.

А сегодня, как нарочно, набралось много дел и надо отдать необходимые распоряжения, если его не будет на ферме. Но мысли не складывались, решил зайти в кабинет и все изложить доходчиво на бумаге, по пунктам, кому что делать. Привезут ветеринара – дело свое он знает: вакцинировать всех телят и взрослое поголовье, что осталось не привитым в прошлый раз, ребята знают, укажут. Приедут рабочие доделывать силосную башню – за ними проследить, а то, как получили деньги, делают все наперекосяк. И еще: чтобы не выпивали здесь. За комбикорма уплачено, принять и засыпать – куда, они знают. Электрикам доходчиво объяснить, как развести проводку, пусть возьмут вчерашние его наброски и по ним направляют их. Привезут гравий, их должно быть четыре машины, подсыпать сначала подъезд к подстанции, а оставшееся – в продолжение дороги к башне. Это все неотложные дела c утра. В остальном – как обычно. Кажется, пока все. А к обеду и сам предполагает быть.

Ехать в город, прямо к Исмелу на работу, хотя живут они в одном селе. Лиуан выезжает всегда рано, в пять утра ни к кому не завалишься с разбирательствами. Вечером оба задерживаются допоздна, а тот, бывает, в городе остается, квартир у них там без счета. Учились они когда-то в одной школе, но дружбы не заводили, что-то отталкивало друг от друга: то ли стремление обоих к лидерству, то ли безотчетное отвращение к поступкам и манерам другого, что, впрочем, могло следовать из первой причины. Исмел всегда был окружен уличными, а впоследствии, институтскими ребятами, казалось, он никогда не ходил один. Такого уважали и даже боялись, хотя растущая чемпионская слава Лиуана избавляла его с этим считаться. А потом жизнь у каждого пошла своим чередом, встречались они только на различных сельских мероприятиях, уважительно обменивались рукопожатиями, но так и не сблизились.

По пути в город его душили воспоминания, следовавшие друг за другом так плотно и стремительно, что Лиуан даже почувствовал легкую одышку. Какой-то нерв болезненно дрожал в этих картинах, вызывая беспокойство, а отдельные фрагменты, будь они связаны с юностью, спортом, сельчанами, семьей, фермой – осыпались в нем отравленным осадком. Везде в них, непонятно почему, маячил образ Исмела. Агрессия, которая еще час назад влекла наказать виновных, неожиданно сменилась физической слабостью, он вдруг пожелал, чтобы все закончилось по возможности мирно. И когда он подъехал к зданию районной милиции, то не сразу пошел к проходной, а просидел в машине еще несколько продолжительных минут, безуспешно пытаясь выстроить мысли в надлежащем порядке. Ведь если спокойно не разобрать и не осмыслить ситуацию, она может вызвать такую муть нежелательных последствий, что одной бравадой из них не выберешься. Насколько можно верить рассказу сына, он не знал. И сейчас жалел, что, поддавшись сентиментальному минутному чувству, дотошно не расспросил его ни о деньгах, ни о товаре, да и вообще обо всем детально.

И еще он заметил, что ищет слова и подбирает тон для разговора с важным начальником в его кабинете, хотя этот самый начальник проживает на соседней от него улице. Эта вынужденная и непривычная для него церемония начинала раздражать, он усмотрел в ней изначальную уступку и посчитал проявлением слабости. И когда Лиуан взглянул на дежурного лейтенанта, с улыбкой отдававшего ему честь, то выражение его глаз настолько смутили молодого человека, что радость узнавания сменилась в нем сухим приветствием:

– Добрый день, Лиуан. Подождите минутку, я доложу, что вы пришли.

Этот смуглый парень был откуда-то ему знаком. Ах, да, ну как же: это зять его соседей, Заур, два месяца назад играли свадьбу. Надо же, оказывается, лейтенант, в форме сразу не признал. А на прошлой неделе они узким кругом сидели у его тестя запросто, ближе познакомились, понемногу выпивали. Приятный, должно быть, человек, весь тот вечер смущенно и молчаливо улыбался. Но откуда он знает, что Лиуан пришел именно к Исмелу? В здании, кроме начальника, есть разные отделы, куда он мог прийти по делам? Неужели все знают о случившемся и догадываются, по какой причине он сюда явился?

Высокий начальник разговаривал по телефону. Он не встал, а только переложил трубку из правой руки в левую и протянул пухлую ладонь через стол, указал садиться. Но Лиуан не сел, дрожь нетерпения распространялась по телу, и в продолжение телефонного разговора он ходил по кабинету, водил невидящие глаза по наградным дипломам, вымпелам, фотографиям. А когда общение хозяина кабинета с абонентом о проведенном вчера питейном мероприятии затянулось (хотя в его оправдание можно было сказать, что и он тяготился неуместным звонком), перевел взгляд на Исмела. Лиуан думал: как может человек с таким непомерно большим животом и ляжками, круглой лоснящейся физиономией и узко посаженными мышиными глазами пребывать на такой ответственной должности – внешность уважающего себя человека должна располагать. А этот торчащий кадык под маленькой головой и вовсе какая-то аномалия, его не скрывает даже непомерный слой шейного жира. Кто таких выбирает, кто назначает? Ладно бы человек был добропорядочный. Так нет же.

– Зачем пришел спозаранку? – на посетителя не смотрит, просматривает бумаги, подписывает и перекладывает. – С утра я всегда занят, много работы. На посторонние разговоры не хватает времени. У меня ведь не коровы, я с людьми имею дело, – здесь он даже скривил правый уголок губ в попытке улыбнуться.

Створки двойных дверей оказались не до конца закрытыми, и в приемной без напряжения можно было слышать голоса из кабинета начальника. Секретарь и молодой офицер Заур, обмениваясь необязательными репликами, делали вид, что их совсем не интересует происходящее в соседнем помещении. Они отчетливо слышали, как Лиуан отозвался на не очень вежливое с ним обращение: разве это работа, чем они здесь занимаются, они обязаны порядок поддерживать, а не создавать беспорядки. Как его сын, например. Тут, вероятно, их руководитель поднял голову, пусть сосед следит за речью, а не то он живо… привык, понимаешь, там у себя со скотом иметь дело. А Лиуан в ответ: а то что он сделает? Ему лучше по-доброму признаться, для чего они подставили Мурата. Ферму хотели забрать?! Мало им своих доходов?! Вся порода у них такая – о них все известно. Ей Богу, денег не пожалеет: заплатит какому-нибудь журналисту, а то и писателю, чтобы книгу написал про то, как его предки скот воровали. В селе об этом помнят, а теперь будет знать вся республика. Ах, вот оно что, возмутился главный районный милиционер. Да, бывало, что предки угоняли скот – не отрицает, но из соседних областей, даже и откуда подальше, имели такое мужество. Своим-то что за убыток? А Лиуан стоит на своем: у кого бы ни крали – дело воровское, и наследники, он со своим сыном, идут по тому же пути. Что?! Не хватало такое произносить в этих стенах! Исмел и его семья никаким местом к проблемам его Мурата непричастен. Пусть выметается из кабинета, грязный скотовод, впору ему самому побеспокоиться не сесть в тюрьму вместе с сыном, которого он, однако, почему-то прогнал от себя – вот он и полез в блудни. Отец называется…

Последняя фраза противной стороны оказалась уничтожающей. Лиуан с самого начала понял, что повел разговор неправильно, не нашлось в нем должной учтивости и дипломатии в интересах дела, но укол последних слов лишил его самообладания. Пребывание в этом кабинете не имело уже смысла – кроме пустых угроз, ничего на ум не приходило. Стараясь придать словам значимость, и указать на затаенную в них опасность, он нашелся лишь сказать:

– Очень тебе советую, Исмел, разберись со своим сыном, не то я таких бед натворю – пострадают все. Ты меня знаешь.

Выходя, он ни на кого не посмотрел, ни с кем не попрощался, хотя люди в приемной от испуга вскочили и в одно мгновение вытянулись в стойке. Лиуан угрожающе хлопнул всеми дверями по пути и вскоре оказался в машине.

Надо ехать к Латифу, он имеет влияние на ход многих криминальных дел в районе, авторитет в известном смысле. Расспросить его, что и как – он должен знать все по таким делам, это его основное занятие, можно сказать, на хлеб этим зарабатывает. Вот только бы застать дома, а то вечно его носит по свету. Хотя недавно он попал в аварию: слетел вместе с водителем в реку, пострадал незначительно, значит, должен зализывать раны дома. Ну вот, так и знал: у ворот полно машин. Возле Латифа всегда много всякой шушеры околачивается.

Непривычная для сельского жителя процедура пропуска в дом: уже у ворот за вами наблюдает камера, сейчас доложат, а уж потом только пригласят, если он вообще здесь желанный гость. К удивлению, церемония не затянулась, дверь щелкнула, открылась, даже сам хозяин показался навстречу. Идет через двор, согнувшись, на лице неподдельные страдальческие гримасы от боли. Вот, что значит человек из прошлого благословенного времени, подумал Лиуан, когда молодые почитали старших – бандит и вор, а приличия разумеет. Латиф говорит: смотрю на экран и глазам не верю! Неужели сам великий чемпион к нему пожаловал?! Кумир его детства. Как он рад, как рад! Порог его дома редко переступают такие достойные люди. Очень значимые люди бывают, это да. Но разве это люди – мусор один. А он считает так: жизнь по-разному можно прожить, но всегда надо быть справедливым и милосердным. Это его кредо. Берет гостя под руку, идем за дом, в беседку, от чужих глаз и ушей подальше, разве эти уроды дадут толком поговорить.

Латиф невысокий, худощавый, жилистый, говорят, в последнее время стал заботиться о своем здоровье. Ну конечно, имеются деньги, теперь есть ради чего беречь его. Да и раны тюремных лет надо залечить, а потом и забыть о них. Говорит о спортивном прошлом Лиуана, ведь они были совсем пацанами, когда он блистал на ковре. И до чего ж красиво он боролся, да, да, делал это так эстетично, стиль Лиуана особенно ему запомнился. Он был настоящий аристократ на ковре. Латиф и тогда не был дураком, он ведь замечал всякие тонкости – это было настоящее искусство, ну кто с Лиуаном мог в этом сравниться? После него такое мастерство никто не показывал на ковре. Но почему он так рано бросил спорт, дальше не пошел? Ведь он, кажется, никому не проиграл. Даже у чемпиона страны выигрывал дважды на различных турнирах.

Лиуан рассеянно разглядывает заднюю часть дома. Впереди небольшой павильон из резного дерева, где они и сели. На четырех его проемах белоснежные узорчатые занавеси, схваченные на концах широкими шелковыми лентами. Полукруглый стол посередине, фрукты, сладости, напитки. Вокруг зеленая лужайка, пересеченная аллеями из крошек красного кирпича и низкими, крашенными в белый цвет бордюрами. Здесь вальяжно гуляют декоративные птицы: павлины, фазаны цесарки, куропатки. Эти, говорит Латиф, указывая на павлинов, очень уж крикливые, надо избавиться от них к чертовой матери – в суп их, смеется. Вдаль уходит просторный тоннель из кованой решетки, обвитый плющом, внутри несколько скамеек – да, видать, Латиф оценил свободу и полюбил красивую жизнь.

Латиф же знает, отца Лиуан потерял рано, пришлось все бросить и начать работать. У него три сестры на выданье были, а кормилец он один, мать бывала часто нездорова. Да, да, Латиф понимает, эх, тогда бы ему теперешние его возможности, Лиуан бы ни в чем не знал недостатка, помог бы ему дойти до самой вершины в спорте. Он ведь теперь тоже много помогает спортсменам, Лиуан знает, наверное? Да, он слышал, спасибо ему, но его сейчас беспокоит другое. Латиф понимает, закуривает темные тонкие сигареты. Конечно, проблема Лиуана известна ему. Но много он, конечно, не расскажет, и Лиуан знает, по какой причине. Он не хочет ссориться с Исмелом, каким бы тот ни был, но все же человек он значимый, согласись. У Латифа свое хозяйство, и благополучие его во многом зависит от Исмела, вернее, от его невмешательства в дела Латифа. Но он ценит честных людей, и ему, Лиуану, кое-что откроет, правда, все должно остаться между ними.

Такие вещицы, на которых погорел его сын, они подкидывают лохам и на том делают, вообрази себе, большие деньги. В основном, это ювелирные изделия, предметы искусства, разные поделки довольно высокого качества и стоимости немалой. Признается, что своими глазами видел первый немецкий автомат с соответствующим серийным номером, картину из коллекции фюрера, еще какую-то резную фигуру египетской красавицы. Все эти предметы из какого-то хранилища, а может, и музея. И неизвестно, как они оказались в соседней республике во время военных действий на ее территории. Вероятно, обменяли на кого-то. Затем они были обнаружены при досмотре проезжающей через наш город автомашины и изъяты. Но глупо думать, что они до сих пор здесь, да и кто станет из таких ценных вещей делать наживку. Надо полагать, здесь гуляют подделки, которые у нас мало кто сможет отличить от подлинников. Но не в этом дело, здесь могут быть разные варианты подставок. Главное, с таким прикрытием, как Исмел, можно спокойно работать по этой теме. У Лиуана имеются деньжата – кто о том не знает? – вот они и позарились на его богатства. Сын, можно сказать, еще ребенок, что он понимает в искусстве? Как правило, взрослые впадают в панику и сразу пускаются искать денежки и, можешь представить, немалые. И находят, вообрази себе. Откупают свое дитя и дышат спокойно. Одни целы, другие сыты и, заметь, – все довольны. Латиф знает несколько подобных историй, связанных с этими вещицами. Но уверен, мало кто из обычных людей об этом даже слышал, настолько они свои дела подготавливают и проводят безупречно. И подстава пацанов, и откуп родителей – все происходит на удивление незаметно для посторонних. Здесь руку они набили невероятно, разработана специальная технология по изъятию денег. А ты не испугался, решил бороться, ко мне вот приехал. Другие и не воображают воевать с ними, если и вступают в разговоры, то лишь попросить за меньшую сумму разрешить проблему. А он, возможно, что напугал их. В случае с Лиуаном получится, скорее всего, так: спустят дело на уровень мальчишеских разборок и на том прекратится. Поколотят его пацана и делу конец. Тут не придерешься – дети есть дети, что с них взять, подрались, помирились. Это у них способ отступления с таким, как он. Прощупали, а когда укололись, – отказались. Вот такой его, Латифа, широкий взгляд на его, Лиуана, проблему. Диалектика, брат, никуда не денешься. А теперь без угощения Латиф гостя не отпустит. Но Лиуан сумел объяснить хозяину, что нет у него сейчас в душе покоя, подходящего для доброго застолья. Он уже выезжал из города, а все думал: откуда Латиф знает такие слова, как «кредо», «эстетично», и что он имел в виду под понятием «диалектика»? Конечно, на ферму он уже не поедет – прямиком домой. Его машина, не предназначенная, впрочем, как и ее хозяин, к быстрой езде и витиеватым маневрам на шоссе, рисковала съехать в кювет. Не доезжая до села, Лиуан решил сократить дорогу и взял путь через поле, все же километра два здесь выигрываешь. Грунтовая дорога, хотя наезженная и относительно ровная, вздымалась густой пылью и нещадно пудрила заднюю часть автомобиля. Слева от него, у родника, под узкими тенями тополей, он увидел несколько машин и толпу молодых людей, стоящих своеобразным полукругом, точно для свершения некоего ритуала. Любопытствующий взгляд выхватил из них белобрысую голову Тимошки, друга Мурата, а среди машин, возвышающийся над другими, джип Вороны, в селе так называли сына Исмела. Лиуан, не раздумывая, свернул в их сторону.

Напротив, примерно, десятерых юношей, большей частью не знакомых Лиуану, стоял Мурат, едва находя в себе силы поднять голову.

– Во, отец приехал, сына из садика забирать, – сказал кто-то из стоящих. Все рассмеялись. Лиуан встал перед ними, внимательно рассмотрел каждого из присутствующих.

– Что ж ты, Тимошка, на другой стороне оказался? – спросил Лиуан.

– Я? Я – ничего, стою просто… просто стою, – проговорил тот, смущаясь.

– Здесь все правильные люди стоят на правильной стороне, – сказал Ворона. – А сыну твоему не можем никак вдолбить, что за свои поступки надо отвечать. А как он это сделает, нам, знаешь, Лиуан, издалека наплевать.

– Не расплевывайся перед старшими. Не научили тебя хорошим манерам, Ворона? Ты лет на десять старше этих ребят – какой пример подаешь... – Лиуан сказал это сдержанно, стараясь не повторять сегодняшней ошибки.

– А ты, дед, не учи нас тут – здоровее будешь, – высказался кто-то из толпы и для убедительности своих слов выступил немного вперед. Коренастый загорелый парень в цветастой рубашке явно был склонен к более убедительному методу вести разговор. – Мы можем говорить и так, чтоб твои кости потом долго искали эти…как их там… военные похоронные экспедиции. Закатаем и утрамбуем в окопы. И скажем, что деда нашли, героя войны. Мумию, елки-палки, египетскую.

Раздался дружный смех.

– Да, вас много, это правда. Но, милые мои, я ведь всю жизнь работаю лопатой и вилами. Руки такие, что, ухвати я кого-нибудь из вас, могу попросту разорвать пополам. И не одного, не двух, и даже, может быть, не трех… Хотя, если дело принимает такой оборот, а вы, я вижу, на этом настаиваете, кто из вас рискнет оказаться в числе первых? Есть желающие?.. Желающих нет, потому как тишина наступила сразу. Тогда стойте смирно и ровно дышите. Серьезный разговор для вас ожидается. И какой я тебе дед…

– Оставь, Плеш, – вступил, наконец, Ворона, – не отвлекай нас от темы. Лиуан прав, она и вправду серьезная. Плеш тебя не знает, Лиуан, не слышал про тебя, извини его. Ну, а вот мне нужны деньги, чтобы дело без шума закрыть. Мурат загрузился отвести товар за плату – правильно? Не довез – так? На это я скажу: трудности чисто его. Я не должен за него потери нести. Я, Лиуан, на понятия не давлю, но таковы правила. Каждый за свою часть работы отвечает. Я вышел на товар, привлек в нашу сторону, продумал и организовал весь процесс. А ему с Артемом нужно было только из рук в руки передать товар и взамен получить, что положено. А когда их остановили, они вели себя как лохи последние. Сразу их заподозрили. Чем мне теперь расплачиваться с хозяином товара? Сажать Мурата никто не собирается, дело замнем, попросим отца помочь – кому он нужен сидящий?

– Кто ж его посадит? – с издевкой вопросил кто-то, – Мурат же у нас памятник! – И снова дружный хохот.

– Сколько тебя ни встречаю, Ворона, – говорит Лиуан, – всегда ты с толпой. Такой же был твой отец. Ты боишься оставаться один, что ли? Не пойму я. Может, через это ушла от тебя жена? Представляю: у тебя дома постоянно толпа друзей твоего мужа. Ты, наверное, в свой сад ночью боишься выйти.

Друзья его, не удержавшись, прыснули смехом.

– У-у, Лиуан, это оскорбление уже. А вы чего ржете? –Ворона выпрямился и сделал шаг вперед.

– Не принимай, пожалуйста, угрожающих поз. Это смешно. Посмотри на себя: лицо землистого цвета, как будто грязное, немытое, да еще одет ты во все черное. Вечно полусонный какой-то ходишь, кашляешь, как туберкулезник. Глаза мутные, будто они в тухлой воде плавают, на лице шрамы от подростковых прыщей – ну ни одной благородной черты. Ты никогда не задумывался, почему тебя называют Вороной? Не соловей, не голубь, не орел – ворона?

– Какой есть. Оставь, Лиуан, птиц в покое, – Ворона повышает голос. – Но и не перепелка. Не терпила какой-нибудь, как твой сын. Ворона птица благородная. А вот птенец твой, желторотик, не понимает, что происходит и что нужно делать. Я даже уверен, что он не рассказал тебе, как он обломался. У него ничего нет, он нам по большому счету не интересен уже. Я понимаю: дело не простое и сумма не маленькая, нужно время, чтобы нам аккуратно разойтись. Время не терпит, но я великодушен, готов немного подождать. Давай обговорим сроки и сумму.

– Да ты, Ворона, я смотрю, совсем из ума выжил? Я с тобой не то, что в сделку вступать, не стану даже разговаривать дальше. Иди к своему отцу, и подумайте вдвоем хорошенько, как самим здоровенькими выбраться из этого положения. Его создали вы, мне это известно. Сами и выбирайтесь. Неужели кто-то мог подумать, что меня можно поймать на такую дешевку? И попробуйте только к ферме приблизиться, даже в этой зоне показаться. А за пса ответите отдельно и по полной, это я вам обещаю. И молите Бога, чтобы он не кончился. Пошли отсюда, сынок.

К дому ехали медленно, надо спокойно осмыслить происходящее и принять по возможности верное решение. Мурату велено было не вести больше никаких разговоров с этими ребятами, не они, по всей видимости, определяют, что и как им делать. За пацанами, вероятно, стоят взрослые люди – хотя бы те, что интересовались бычками, они, может, и стреляли на ферме. А Исмел обо всем знает, не может не знать. Здесь все обо всем знают, не Лос-Анджелес какой-нибудь. Ничего, все скоро прояснится. Но, так или иначе, повторяет еще раз: ни с кем, ни в какие разбирательства не вступать. Мурат ничего не ответил, а Лиуан почувствовал, что эта молчаливая беззащитность сына сближает их сейчас как никогда.

– Я их не боюсь, – вдруг сказал сын перед самым домом. – А то решат еще… – И выпрыгнул из машины открывать ворота.

Нет, подумал отец, здесь героем себя воображать не следует. Если они так безбоязненно встали на дорогу Лиуана, то намерения их серьезные.

Но в продолжение недели все было тихо: на ферме никто посторонний не появлялся и Мурата перестали доставать, так, во всяком случае, он сообщал по телефону. Сын в городе, за всем не уследишь. Что ж, тем и должно было закончиться: горе-вымогатели поняли свою ошибку – не на того напали – и прекратили глупую затею. Но сам он дело на том не оставит, вот подготовит коровники к зиме, высвободит необходимое время и разберется со всеми по отдельности. А теперь неплохо было бы позвать на выходные городских родственников: дочку с зятем, сестер с мужьями и детьми – отчего не приготовить барашка и не посидеть широким семейным кругом, а то и соседей пригласить? Странно, как нечасто им удается это нехитрое празднество, а ведь немного для этого нужно. Все же есть.

Гости были приглашены на субботу. Мурат пропустил в этот день последние пары и приехал раньше, чтобы помочь отцу. Но тот возмутился: напрасно это сделал, сынок, разве отец с матерью не управились бы сами? Не нужно было так поступать: ему учиться, а родителям – создавать для этого условия. Таков заведенный старшими порядок. А вот сестре его не мешало приехать с утра, а то ведь нет, без мужниной машины ни шагу. Добро – соседи хорошие, смотри, какие девочки скорые на руку, что за помощницы его матери. Столько кур общипали и распотрошили в какие-нибудь час-полтора. Эх, индейку бы или гуся, да не время теперь. А каких печеночных колбас они наделали – загляденье, такого на рынке не купишь. А телятина, а шашлыки, а бычьи хвосты – здесь он сам мастер, увидит, как и что он приготовит. О вкусе он, наверное, уже догадывается, у самого не хватает терпенья дотянуть до стола. А девочки еще с вечера сделали несколько сортов торта и других сладостей, он даже названия им не знает. Ради интереса, пусть посмотрит. На столах уже салаты, фрукты, сладости, приборы, салфетки, осталось только горячее и горячительное подать. Хвала Всевышнему, какие невесты в селе выросли! Ну что сынок такое говорит? Когда это они собирались сами по себе и втихую съедали такие роскошные приготовления – соседи за столом непременно должны сидеть. Это закон. Кто человек без соседа? Никчемное существо. Ты, сынок, как-будто из-за океана прибыл к нам. Почему он считает, что слишком много приготовлено? А что такое два барашка? Ими только ритуал застольный соблюсти, на кого их хватит? Да и разве нет у них всякой живности, чтобы вдоволь всех угостить? А с фермы он привез еще кроликов, жаркое из них приготовит, с картошкой и сметаной, это он никому не доверит, только сам. На них есть любители среди его друзей, их тоже он позвал. Смотри, все кипит-шипит, жарится-варится, ну, и чего он так смотрит? Да, не привык он видеть отца выпившим. Сегодня не без этого: как с соседом разделали барашек, печень и легкие быстро в жир укутали и обжарили на углях, да и накатили раза по три, а может быть, и по четыре его самодельную. Он же знает, папа не потребляет спиртного из магазина. Все это гадость, химия одна, не советую никогда в рот даже брать, а лучше всего не пей вовсе – запрещаю. Радостно, радостно, сынок, у него на душе. Вот увидит: нежданно-негаданно получится такой замечательный для всех праздник, на всю жизнь запомнят.

Все собрались ко времени. Если мероприятие не официальное, как свадьба, юбилей или день рождения, то оно складывается гораздо быстрее, проще и даже веселее. Отсутствие обязательных церемоний и застольной строгости придает гостям обаяние непринужденности. Немаловажное значение имеет и то, что на подобных мероприятиях не предусмотрены подарки – все приглашенные приходят с удовольствием. А если во главе стола посадить остроумного весельчака средних лет, а не мрачного старика, то праздник непременно удастся. Давно Лиуана таким не видели. И какая радость: все близкие родственники собрались, чего не получалось уже лет пять, наверное, а то и больше. Все здоровы, всего вдоволь, веселитесь, добрые люди, ничего с собой на тот свет не унесем, и гармониста скорее привезите, музыкантов, музыкантов – как же о них забыли? Сынок, хоть бы ты, что ли, напомнил. Эх, молодость, обо всем отец должен позаботиться, когда ты только повзрослеешь? На селе вырос, а в обращении хуже любого городского недотепы. Посылай Тимошку, что ли, за гармонистом, и пусть двух своих быстроруких барабанщиков прихватит – эти молодцы так играют, так играют, да поживей вы, что ли.

И закружился, завертелся от музыки и танцев двор Лиуана. Соседи уже в который раз спрашивают друг у друга: а в связи с чем собрались, что празднуем? И, молча пожав плечами, продолжают веселье. Мурат хочет непременно чем-то помочь, но оказывается, что всем только мешает. Вот идет мама, красивая, круглая и румяная, как пирог, она добрая и бывает строга только с отцом. То есть, пытается ему противостоять, но отца не одолеешь, он ее не слушает. Поглаживает лицо Мурата, точно целует ими его, ты, говорит, иди за стол, здесь теперь женские руки всюду нужны. Сестра Инна, стремясь пересилить музыку и шум двора, кричит Мурату, что отец все это устроил ради него, отец ни в ком из своих детей не нуждается – только в сыне. Она уже в другой семье, сестра далеко, а с мамой у отца, сам знает, какие отношения. Другие с возрастом держатся друг за друга, а он неизвестно, что себе думает на старости лет, с ним же запросто не поговоришь. Мурат кивает, с нею соглашается, три бокала шампанского, выпитые в саду с Тимошкой и двоюродным братом, сладко и торжественно кружат голову. А та девушка с нижнего селенья, подружка их соседки, которая каким-то образом случилась здесь ей помогать – ну, что она за вдохновение для юношеского сердца! Вся она так и светится от своей же улыбки. На ней серое платье то ли с огромными синими цветами, то ли птицами. Не подойдя близко, не различишь, а подойти – никак не получается. Да и причем здесь птицы, что за дурь в голову лезет? Когда она попадает в ярко освещенное место, платье притягательно просвечивается и на какой-то момент будто обнажает ее ноги, так они красивы. И так же от фонарей бесстыдно просвечиваются ее ушки с золотыми сережками полумесяцем. Она только поступила к ним в университет, и видел ее Мурат до сегодняшнего дня только раз. Но почему-то никого сейчас для него нет на всем свете дороже, чем эта девушка. А она, проказница, где бы ни находилась, – на крыльце дома, откуда хорошо видны танцующие, или из окна комнаты, куда она только что отнесла новые блюда, – отовсюду смотрит в его сторону и как бы мельком его отмечает: вот ты где, мой милый, единственный, родной. Ну, так ему, во всяком случае, кажется. А может, это воздействие шампанского? Но как он раньше ее не замечал в селе, как без нее жил, жизнь его отныне имеет смысл только в связи с нею. За весь вечер Мурат смог приблизиться к ней только однажды: она стояла в ожидании подноса на пороге кухни, Мурат смело подошел к ней заговорить, сам не зная, о чем, да о чем бы ни было. Но растерялись оба, вспорхнули ее серые большие глаза, она покраснела и, получив спасительный поднос, побежала прочь. Это у нее птицы, как цветы, отметил Мурат, улыбаясь. И шагнул в круг танцующих – исполнять свой первый в жизни танец.

Праздник завершился поздно, но все разъехались по домам. Городские были с водителями, благо дети взрослые, сами водят машину. Уехала даже Инна с мужем, у него завтра важные дела, правда, оставили детей, они к тому времени уже спали. Сразу после их отъезда ушла к себе мать, голова разрывается с самого вечера, отпустила и девочек, а то когда такое было, чтобы до утра оставлять столы не убранными. Сил уже нет, а уйти в их присутствии неудобно. Утром все уберет сама, да и соседки наверняка подойдут.

Вот так, говорил Лиуан сыну, провожая его в комнату, одни мы с тобой на всем белом свете, никому мы не нужны. Отец и сын – самые одинокие существа на всем мире, им нельзя друг без друга, запомни это, сынок. Он подождал, пока Мурат ляжет в постель, присел на минуту возле него, поправил одеяло. Сказал, что хотел поговорить, но поздно уже, и сам устал. Привык, знаешь, рано ложиться и рано вставать. Да и пьян его отец, веришь, за многие годы так не напивался. Эх, Султана жалко, славный был пес, оказывается. Спи, сынок, спи.

Мурат успел подумать только об одном: сколько же в ней женственности, обаяния, игривости в глазах и движениях, и как я все это в ней люблю, никому ее не отдам.

Мурат пропал через два дня. Не то чтобы пропал, просто весь третий день с момента его отъезда в город он не отвечал на звонки. Об этом Инна сообщила матери, хотела передать через него обещанный набор омолаживающих кремов подруге, ведь обычно Мурат среди недели хотя бы раз приезжал домой. Так было раньше до их ссоры с отцом. Мать без всякой тревоги спросила о сыне у Лиуана, не связывался ли Мурат с ним. И уже через два часа почти все ближайшие родственники, перезваниваясь друг с другом, нет ли известия о его местонахождении, стали искать Мурата в общежитии, в университете, справляться у его друзей и знакомых. На занятиях он был. Одни говорили, что он может быть у тех, другие, что у этих, ведь последний месяц Мурат так и жил. Друг Тимошка тоже ничего не знал, расстались они еще в городе, сам он попал в драку и был здорово побит, ходить не может. Минутами появлялась утешительная мысль: может, дело просто в увлечениях молодости, да и не за каждым шагом молодого человека уследишь. Объявится завтра, говорили, никуда не денется, что вы панику подняли. К ночи с тем и угомонились. Только в доме Лиуана всю ночь горел свет. Поначалу от тревожных мыслей его отвлекали внук и внучка, лазили по нему, дергали за усы, неумолимо звенели в ушах. Когда его оставляли в покое хотя бы на минуту, в груди его начинало холодеть, он вставал и ходил по огромной зале из угла в угол, безрадостно улыбаясь веселым проказам детей: «Дада, а ты так умеешь? А посмотри, как я еще могу? Нет, я лучше делаю». Он снова садился в кресло и, крепко обхватив туловище, будто его одолевал вселенский холод, качался из стороны в сторону. Он не заметил, что час назад бабушка уволокла внуков в спальню, даже не почувствовал, как они цеплялись за него и молили за них заступиться перед сном – внуки представляли сон одушевленным существом. Нет, невыносимо так просто сидеть, надо выйти хотя бы во двор. Сначала он повозился с Пиратом, разговаривал с ним, воспитывал его. И, то ли всерьез, то ли пытаясь себя отвлечь, настоятельно просил усвоить нехитрые правила поведения, которые ему сейчас зачитал. Затем направился в сторону курятника – вспомнил, где он видел такие же гвозди, какими был прибит к забору петух. За курятником, присыпанный опавшими листьями, стоял небольшой ящик с гвоздями. Надо же, он находится здесь еще со времен его постройки, забыл о них, да и кому нужна дюжина здоровенных гвоздей. Но кому-то они пригодились. И логично предположить, что гвозди из ящика среди ночи мог достать только человек, знавший о его существовании. А кто это мог сделать, как не сам Мурат? Лиуан давно забыл об этих гвоздях и никогда не натыкался даже на ящик, мать исключается, не сошла же она с ума. К тому же именно в эту ночь Мурат вернулся домой. Все указывает на него, больше некому, да и как бы ни был Пират молод, на незнакомого человека он набросился бы незамедлительно.

Но для чего Мурат это сделал? Боже упаси даже подумать, что он в сговоре с этими приблатненными ребятами с целью выманить у него деньги. Такое случается, он знает, был же подобный случай года два назад в соседнем селе. Но нет, совсем даже не похожий случай. То был наркоман, любимый родителями сын, но безнадежный наркоман. Да и суммы не сопоставимы – тот, вероятно, хотел получить с родителей деньги на неделю полета в призрачных мирах, здесь – состояние. Да и как возможно так убедительно разыграть его? Нет, нет и нет. Но тогда кто это сделал? Бог мой, что за испытания на него насланы? Что же такое происходит в его жизни? Как дожить ему до утра? Сердце рвет закравшаяся боль. Он зашел в пристройку, где ранним утром после длительного отсутствия, к радости своей, нашел Мурата. Включил свет, осмотрелся, прилег на ту же кровать и, думая о том, что сон это маленькая смерть, – наверное, потому его так боятся внуки, – скоро уснул. И он нисколько не удивился открывшейся панораме позади заброшенной амбулатории, потому что давно предполагал некую таинственность этого места. То ли он и в самом деле об этом думал или это предположение было вынесено из другого сна, но он точно знал, что за амбулаторией вовсе не свалка сельхозмашин, как это видится сельчанам, а самая что ни на есть дорога. И дорога эта не ведет через поля к насосной станции и даже не к кладбищу, а проходит между ними – в полосу предлесья, а за ней поселение, о существовании которого, он уверен, никто, кроме него, не знает.

 

/Продолжение следует./

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.