Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Мастер и его Маргарита Печать Email

Елена ИВАНОВА

 

 

 

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга они не узнали.

М. Ю. Лермонтов

… А прошлое не надо боготворить. Прошлое хорошее то,

из которого выросло хорошее настоящее и хорошее будущее.

Не вижу такого хорошего прошлого у нас…

Мастер – Маргарите

В ком, как в сейфе, какая-то тайна,

Тот всегда на земле одинок.

Андрей Губин

 

 

 

Кисловодск, улица Коммуны, дом 22. Пройдёт несколько лет, и эта улица станет носить имя Мастера – того, кто сейчас медленно поднимается по лестнице, держась одной рукой за перила. Ему чуть за шестьдесят. Невысокого роста, плотного телосложения, на ремне через плечо дорожная сумка. Трикотажная голубая футболка в белую полоску, напоминающая матросскую тельняшку, взмокла на спине – июнь, на улице жара. Он ступает со ступеньки на ступеньку слегка прихрамывая: всё ещё даёт о себе знать закупорка артерии на левой ноге, хотя лечение длилось долго и нудно: капельницы, уколы, барокамера… Давление зашкаливает – это наследственное, от отца. Работа же, хотя и тихая, но работать приходится сердцем, головой, как тут не подниматься давлению? А сейчас сердце стучит сильнее и чаще обычного. Он предупредил по телефону о своём приезде заведомо, сюрпризов в виде мужских туфель в прихожей быть не должно. Впрочем, какое ему теперь до этого дело? Маргарита ему уже давно не жена, и квартира эта, хотя и дана ему городскими властями, фактически не его, а её, Маргариты. И, конечно, Андрюши. А дома, если считать домом семью, тихую и надёжную пристань, где тебя ждут дорогие сердцу люди после плавания в бурных волнах житейского океана, и подавно нет. Вот уж чего не стал бы он теперь делать – жениться и строить дом. Пушкин всего более воспевал дом. Но иметь и строить – разные вещи…

Вот и знакомая дверь на третьем этаже… Нажимает кнопку звонка и прислушивается… За дверью – никакого движения. Звонит ещё раз, ещё… Ну, это ничего, ключи у него в кармане, свои – остались от прежней жизни. Если только она замки не переставила…

Нет, не переставила. Ключ, хоть и с трудом, со скрипом, дважды повернулся в замочной скважине. С другим замком пришлось изрядно повозиться.

Вошёл, огляделся… Не узнал прежней обстановки. Всё стало как-то аристократичней и… отчуждённей, что ли. Сунул в угол сумку, снял с облегчением туфли, прошёл в большую комнату – гостиную. Бросил на стол, покрытый белой с узорами скатертью, пачку газет – купил в местном киоске: можно обходиться без еды, пробавляясь одним чаем, но не без вестей о том, что делается нынче в этом мире. Подложив диванную подушку под голову, расположился поудобнее – это надо, отдохнуть с дороги. И предался своим размышлениям…

«Рита, Рита… Что ты делаешь со мной? Весь век я держу ответ перед тобой: что? как? когда? А ты… Ты – свободна, как птица. Только вот до сих пор не могу понять, что ты за птица?..»

Лежать скоро надоело, он сел. «Ого, обо мне позаботились, чтобы я не скучал…»: на столе, он только теперь обратил на него внимание, – большой, в цветистом переплёте, фотоальбом. Стал медленно листать его…

Вот она, третья справа во втором ряду на фотографии, где они все, родня, – гуртом. Он – во втором ряду сверху, третий справа. Вполне взрослый парень, а она – ещё малявка. И он – её двоюродный дядя. Кто бы подумал тогда, что они окажутся с нею связанными на всю жизнь узами покрепче морского каната. Захочешь оборвать, обрубить – и не получится. Не получилось. Не нашлось топора такого, чтоб разрубить раз и навсегда и – концы в воду…

И сейчас он мысленно обращался не к кому-нибудь, а к ней: «Гляжу я, Ригусёнок, на всё, что было между нами, и сквозь муть накопившихся обид, свар, ссор проглядывает что-то лучистое и светлое, бесконечно дорогое. Человек – это то, что остаётся, если сбросить с него внешнюю, телесную, оболочку. У иного сбрось – и… ничего, пустота. А в тебе, в твоей тонкой, как тростинка, фигурке, увенчанной золотистой короной рыжих волос, было что-то лёгкое, воздушное, небесное… Было то главное, чего не увидишь глазами, – это хорошо сказал о главном автор «Маленького принца». Ты любила тогда читать хорошие книжки, позже сама стала пробовать своё перо. Помнишь, как ты приносила, присылала мне тетрадные листочки, исписанные крупным округлым почерком аккуратистки-отличницы? »…

 

Маргарита Кузнецова

 

Я иду на свидание

 

Сегодня у меня свидание с солнцем. Ровно в пять оно восходит, а завтра я улетаю на Север.

Встала рано, сходила к ручью, умылась, набрала родниковой воды в лейку, полила анютины глазки. Они сразу засверкали, ожили после сна, повернулись к восходящему солнцу. Потрепала подсолнух. Вошла в дом, который ещё спал. Далеко пели петухи. Я торопилась. Надела лучшее платье и выбежала за калитку: только бы не опоздать на первое в жизни свидание. Хотела забежать за Любкой, моей подружкой, но раздумала. Одна смогу больше сказать на прощание солнцу.

Быстро пошла мимо забора, заросшего ромашками. Сорвала одну. Вспомнилось детство, первый букет полевых цветов, подаренных мне тобой на огороде, где рыли картошку, где мы радовались земле, её богатству и щедрости. Я запомнила на всю жизнь тот осенний день. Нас было много. Смеялись, пекли на костре картошку, земля была чёрная, икристая. Потом ты исчез, и мне стало грустно… Но ты уже спешил ко мне с букетом полевых цветов, аккуратно перевязанных носовым платком. Все остановились и смотрели на тебя, и Любка смотрела. Цветы ты протянул мне. Было много ромашек, а платок до сих пор лежит у меня, напоминая о той осени, костре и той икристой земле, к которой прикасались твои руки. Я спешила. Солнцу я тоже решила подарить ромашки, как ты мне их дарил в детстве…

Быстро рвала цветы, на белое платье сыпалась золотая пыльца, я не отряхивала её – сама запахла ромашками.

Я шла с букетом душистых цветов по утренней земле. До чего красива была она в этот час! Небо сливалось с землёй, травой, полем. Было величественно и просто. Я торопилась к тебе и солнцу. Это я вам несла цветы, пахнущие утром.

Горизонт чётко вырисовывался на фоне степи. Я шла на свидание с лесом, стуком дятла, незабываемым свистом улетающих птиц, с солнцем. Я шла на свидание к тебе…

 

Мастер встал, подошёл к широкому окну и откинул тюлевую занавесь… В небе плыли кучевые облака – когда-то они любили вместе следить, как меняют облака свои очертания. И сейчас, как эти проплывающие неторопливо облака, в его сознании текли, меняя свои формы, мысли, обращённые всё к ней…

«…Рита! Я не скажу, что ты преследовала меня, как преследует рысь – охотника, тогда как охотник думает, что это он выслеживает её. Ты, не преследуя, следовала за мной всю жизнь по пятам.

Кто из нас в юности не мечтает о плаваниях в бурных морях, о штормах, из которых ты, отважный покоритель морских пучин, неизменно выходишь победителем! Вот и я, едва окончилась война, парнишка, у которого над верхней губой ещё только пробивался тёмный пушок, рванул к морю! Завербовался плыть на грузовом судёнышке кочегаром. Каково же было моё изумление, когда на борту этого корабля увидел чёткие большие буквы: РИТА! Ты словно бы забежала вперёд и встала передо мной, приглашая в плавание, в неизведанное и манящее завтра!

Это было незабываемое плавание. Первое плавание с твоим именем, под твоим флагом. Так неожиданно ты стала для меня Ассолью, ждущей на берегу своего капитана…

Так было и тогда, когда я пришвартовался к пирсу в родной бухте и в каморке материнской казачьей хаты пустился в плавание по океану слов с упорством алхимика, мечтающего выплавить в своём тигле чистое червонное золото. О, тогда ты, как никто другой, понимала меня…»

 

Предчувствие

 

…Ты любишь утра. – День пламенеет! – говоришь ты себе и берёшься за рукоятки чудесного плуга, садясь за рабочий стол.

Груды сокровищ приносит тебе утренняя заря.

А я жду вечеров.

Вечерами всё становится дороже – уют комнаты, блеск неоновых огней над фасадами здравниц и кафе, лиричнее кажется музыка, теплее свет люстр и фонарей.

Так приятно сидеть вечером у очага с пылающими поленьями сирени или бука, которые колол ты поутру.

Я всегда приходила к тебе вечерами – утро ты отдавал работе, видя только длинные борозды своих строк.

Твои книги, тепло твоих рук, твоя улыбка становились для меня целым миром в зимние вечера моего детства.

А ты сидел усталый, равнодушный. Ты целый день пахал на своей пашне и теперь готов только к одному – молча смотреть, как медленно поворачивается в звёздном океане Млечный путь.

Когда я стану старше, я, наверное, буду любить утра больше, чем вечера.

Я это уже предчувствую…

«…А помнишь, как я, весь сияя от счастья, примчался к тебе в институт с номером альманаха, в котором был впервые опубликован мой рассказ? Да ещё с портретом автора! Это была «Бочка Франсуа Рабле» – начало моей будущей книги «Афина Паллада» с посвящением «Рике Детской». А помнишь, как мы вместе – голова к голове – склонялись над оттисками самой книги, которая тогда печаталась в типографии?.. По дороге в институт я забежал в нашу беседку, побыл немного с тобой, потрогал морду льва…

Когда имеешь дело со словом, всё определяет та искра небесного огня, которую Господь нет-нет да и заронит в чью-то земную душу. Я чувствовал эту искру в себе, видел в тебе искру Божью и хотел возжечь из неё высокое и сильное пламя. Ты была уже вполне сформировавшейся личностью, когда приносила, посылала мне свои милые и наивные рассказики, исповедальные по сути, запечатлевшие расцвет твоей души. Это было похоже на раскрытие бутона, когда он превращается в прекрасный цветок. И я был горд, чувствуя себя садовником, взлелеявшим чудесную розу. Боже, какими мы были тогда счастливыми! И мы не думали ни о доме, ни о браке, и не было ничего того, что вскоре так осложнит нашу жизнь…»

Яблоко

 

Ты мне принёс яблоко, большое и тёплое.

Оно пахло твоими руками, осенью, звёздами и садом.

Я спрятала его далеко от взглядов, ссор и дождей.

Оно будет лежать до первого снега, до пробуждения сердца…

«…Всё наше несчастье с того яблока и началось. Неужели так всегда: «Кто улыбался миг, тот вечность должен плакать»?.. »

Вначале мы боялись прикоснуться к яблоку: запретный плод! Для нас он был вдвойне и втройне запретней. Я ведь без малого на двадцать лет старше тебя, а ты тогда была совсем девчонка. Со мной рядом росла дочь, Верочка, с её матерью мы расстались… Я решил про себя больше никогда не жениться… Только на Афине! И потом, как можно: я же твой довольно близкий родственник! Мы с тобой две веточки одного ствола, одного рода. А тут ты… со своим яблоком… Вернее, моим – твоим…

Истинно так: запретный плод всего слаще. Как мы ни опускали глаза, а от «яблока» никуда не могли деться. И настал миг, когда мы посмотрели друг на друга и… как одержимые, принялись кусать этот злосчастный и неотразимый плод с обеих сторон! Остановились лишь тогда, когда осталась только невкусная серединка с горьковатыми чёрными семенами…

Тебе уже было под тридцать, и однажды ты сказала: «Я хочу ребёнка…» Сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия… Нет, не потому, что я ребёнка не хотел. Но мы ведь знали, что нам – нельзя. Ты тогда промолчала каким-то особенным молчанием, за которым, я это почувствовал, была некая твоя тайная мысль… Я ведь умел читать твои мысли. Как и ты – мои. Тот самый момент в нашей совместной жизни был началом следующего, самого драматичного, акта нашей любовной драмы… А теперь я думаю: какая там к чертям любовь! Это чувство, похоже, существует только в нашем воображении. И… как там у Екклесиаста в Библии? «Суета сует и томление духа». Может, и даётся нам это томление лишь как испытание на прочность, устойчивость наших духовных основ. Дано свыше – и кати свой камень в гору… пока не надорвёшься…»

 

…Мастер шагнул за дверь лоджии и окинул взглядом открывающуюся с этажа панораму: улица, двор… С высоты птичьего полёта, наверное, можно разглядеть тот дорогой ему уголок, где когда-то на окарине города стоял дом, в котором квартировала их семья, где начиналась степь прямо от Каменного переулка… Как часто в своих разъездах, в неустроенной жизни по углам друзей и знакомых, в непривычно суматошной столице он вспоминал это первое гнездо, свитое его молодыми тогда родителями на Кавминводах. Нет, теперь и с высоты не разглядеть того места, где стоял дом – так себе, домишко, сарай в сравнении с нынешними бетонными бастионами обжитого человеческого быта. Нет его, конечно, – снесли давно… А вот Синие горы всё стоят! Не на ту ли, что виднеется в сизоватой дымке, любил он забираться по вечерам? Сидел и смотрел в туманную даль, где блестели огоньки, дышал внизу город… Вернулся из лоджии в комнату. Оглядел её так, словно видел впервые… Почему он не ощущает теперь той радости, которая охватила всё его существо, когда они с Ритой получили эту квартиру? Тогда он не мог поверить своему счастью: высокопоставленный почитатель его таланта – Михаил Сергеевич Горбачёв – распорядился дать писателю квартиру в Кисловодске – на выбор, где только он захочет. И это несмотря на то, что у него был какой-никакой угол в Москве со столичной пропиской. Надо бы, думал тогда Мастер, выписывать ордер на «Молоко волчицы», ведь именно за него вернули ему Кисловодск – милую родину, детство, а получить своё детство в пятьдесят лет – это блистательно! Это самая большая премия его роману.

Он воспринял такой замечательный подарок судьбы как колоссальный поворот в его жизни, радовался, как ребёнок, снова и снова: ему даровано ещё раз его золотое детство, а ведь оно причина созданий его духа, его книг!

Десять лет, примерно с шестьдесят пятого по семьдесят пятый годы, были самые тяжёлые для него. Казалось бы, всё понемногу налаживалось: позади те годы, когда он, сутками не выходивший из своего чуланчика в родительском доме и корпевший над листами бумаги, ещё не знавший, что из этого дельного может получиться, мучился сомнениями, угрызениями совести оттого, что сидит у родителей на шее. Труд его увенчался признанием: уже были изданы и «Афина Паллада», и «Молоко волчицы», он уже был принят в Союз писателей, но… Но в те же годы – смерть – сначала отца, потом матери. И самое мучительное – его отношения с Маргаритой, из-за которых он жестоко ссорился с родителями. Никогда он не забудет, как после одной такой ссоры раньше назначенного срока умчался в столицу, тогда ещё бездомный, квартировавший у друга, Миронова. Стал раскладывать свои вещи… И тут к его ногам упал маленький алюминиевый крестик – амулет, талисман… Всепрощающее материнское сердце (которое он сам того не желая разбивал и мучил!) благословляло его, хранило в пути, молилось за него… Спазмы перехватили ему горло, и он зарыдал, не стыдясь своих слёз… Чуть позже, как отсроченная реакция на всё пережитое, – первый микроинфаркт, от которого он долго отходил… А дальше… дальше оказалось, что всё это лишь цветочки, ягодки ждали его впереди. Потом он запишет в своём дневнике: «Чудом я не спустил курок. Чудом не попал под поезд. Чудом не утерял способность писать. Господи! Теперь дай мне 10 лёгких, весёлых, рабочих лет!»…

 

Нахмурившись, Мастер задёрнул штору широкого окна так, словно хотел задёрнуть чем-то непроницаемым те видения, которые часто мучили его в воспоминаниях того недоброго времени, когда, казалось, рушились все основы его существования… Прошёл к дивану, сел… Резким движением отодвинул от себя альбом с фотографиями… Альбом не удержался на краю стола и свалился на пол. Пришлось в досаде его поднимать. И тут из-под крышки выскользнули пожелтевшие от времени листы машинописной бумаги… Как?! Она сохранила их, эти письма с Мангышлака?! Первое, что бросилось в глаза, когда он стал разглядывать их, не машинописный текст, напечатанный плотно, через пол-интервала, а приписка на полях, сделанная его рукой шариковой авторучкой темно-синими чернилами. Он прочёл её:

«…Самое страшное некрасивое лицо у меня – это когда вы были зимой в Москве, в ту осень и зиму, когда я искал смерти, но потерял лишь шапку и очки, теперь пустыня и море вернули мне моё лицо…»

 

Тогда дело у них дошло до развода. Только, не сговариваясь, и он, и она решили не посвящать в свой новый, холостяцкий, статус знакомых и близких: а зачем им это знать? И догадаться со стороны трудно, ведь так, как живут они сейчас, – в разных городах – они всегда и жили.

Что чувствовал тогда Мастер – о, этого он никогда не забудет! Но вот теперь, впервые за долгие годы, обращаясь памятью к событиям многолетней давности, он подумал вдруг о том, каково было Маргарите пережить разрыв. Беременная, она осталась одна, без его поддержки. Хорошо ещё, что все окружающие, ничего не подозревая, продолжали думать, что они муж и жена. В те, недоброй памяти, дни он написал ей очень жёсткое – прощальное – письмо, начинавшееся словами: «Не знаю, как величать Вашу особу!» …

Маргарита действовала в той ситуации на удивление уверенно и напористо. Она попыталась, и небезуспешно, каким-то уж очень подозрительным для него образом сделать карьеру в Москве. Между тем, в том месте на голове, где обычно прорезаются рога у обманутых супругов, у нового кандидата в этот статус уже давно чувствовался зуд… И он думал: «Не зря Толик (их общий знакомый) подарил мне очки с тёмными стёклами – чтобы я не видел, чем занимается моя жена»… Между тем Риту готовы были взять на ЦТ аж замом самого главного телевизионного босса! Нужна была только московская прописка, и она досаждала его просьбами-требованиями оформить вступление в жилищный кооператив.

За долгие годы их общения, в основном, на расстоянии, Рита, видно, уверовала в его близорукость и мягкотелость и теперь решила, что ей всё можно. Выходит, плохо знала его. В своём стремлении расставить все точки над «i» её «Андреечка», ещё недавно такой покладистый и уступчивый, был непреклонен. И помогать Рите в ситуации разрыва закрепиться в Москве он не собирался. А если бы и захотел каким-то образом помочь, возможностей для этого у него не было никаких. Поскольку не было положенного для вступления в кооператив пятилетнего стажа прописки в Москве. К тому же он не мог себе представить, как они с Ритой после развода будут жить в одной квартире, может быть, даже в одной комнате, да ещё с маленьким! Тогда как в тот момент у него не было желания видеть Маргариту даже издали. В том письме он ей «отпел», с несвойственным ему мстительным чувством налегая на второе в этой убийственной фразе словосочетание, унизительное для любой женщины: «Тебе, матери-одиночке, дадут скорее этот кооператив…»

Ничего тогда у неё не вышло, и «сердце успокоилось» тем, что вернулась восвояси в Пятигорск, где работала на краевой телестудии. Растить маленького Андрюшу помогала ей мама.

Думая о том времени, Мастер ужаснулся своей тогдашней холодной бессердечности, доходящей до жестокости. Теперь он с каким-то суеверным страхом вспомнил ту фразу из своего гневливо-мрачного письма, которая звучала как страшное пророчество, если не как проклятие: «За это ещё ответ дашь!». «Господи! – взмолился он мысленно, – не дай свершиться чему бы то ни было непоправимому! Спаси и сохрани, прости меня, грешного!» Нынешние его отношения с Ритой, как говорится, оставляют желать лучшего, однако ж, кроме неё и Андрюши у него всё равно нет никого ближе… Может быть, мы лелеем боль нашей утраты, пригревая её, как змею на груди, потому, что пока чувствуем эту боль, как будто бы и утрата ещё не окончательная, не полная…

Но тогда ему было так тяжело, что он не рассчитывал силу своего ответного удара. Как больное животное ищет и находит ту целебную травку, которая ему нужна, так он интуитивно понял, что зарубцеваться его сердечной ране поможет только пустыня. Пустыню он любил всегда и писал в первом же письме оттуда Маргарите (всё-таки писал – ей!): «Ведь только там и увидишь звёзды, мироздание, Млечный путь. И лишний раз поймёшь, как дорог глоток чистой холодной воды, как трудно цвести в этом мире, как надо ценить добрую землю, родной очаг, детей, любимых, как важен долг перед всем живым, как обязательно надо быть добрым, мужественным, нежным и перестать бояться смерти (этой фразой начнёт он свою новую повесть о любви, написанную тогда на Мангышлаке) – море нежит и баюкает нас. И в любой миг готово слизнуть нас в бездну своим солёным холодным языком. В хрустальном сосуде моей жизни кончается золотой песок, как в песочных часах, и скоро сосуд будет перевёрнут, чтобы потекла новая струя чьей-то жизни, уже не моей, но жизни, и я спокоен: пустыня мира вечна, хотя и одинока, как я, как ты, но пора стать бесстрашным и мудрым: это всё, что дано, это всё, что осталось. В своей будущей жизни с другими людьми не забывай эти полюбившиеся всем стихи: «С любимыми не расставайтесь».

Сейчас напечатанные им некогда слова, запечатлённые на пожелтевшем от времени листе бумаги, лежали на столе перед ним. Воистину тогда его пером водило вдохновение! По сути это было то же, что и пушкинское «Я вас любил…», только не в стихах, а в прозе: прощание, но такое томительно-нежное, что душа той, к которой обращены неотразимые слова, не может не открыться им навстречу… И вот уже нет прощания, нет разлуки! И тут же – тонкая-претонкая шпилька в сердце Маргариты:

«Такое большое письмо ты мне, конечно, не напишешь, но я рад за тебя, что ты хорошо отдохнула. Повидала, повстречалась, блеснула, и вино «Балатон» будет для тебя теперь чем-то близким. Как мне солёная каспийская волна и нефть Мангышлака».

Да, он гениально владел словом и тем возвращал каждый раз её, как будто всё время от него ускользающую, к себе.

И Маргарита писала ему в ответ такие же пространные, полные нежности и заботы письма, слала ему сорочки, о достаточном количестве которых он опрометчиво не позаботился, отправляясь в длительную командировку. А ещё она, одну за другой, по его просьбе, высылала посылки с экземплярами трёх изданий «Молока волчицы»: два из них вышли в свет с небольшим промежутком во времени в московских издательствах, а третье – ещё раньше – в Ставрополе, какое-то количество экземпляров у автора ещё оставалось. Над романом Мастер трудился двадцать лет, и, наконец, пришло время пожинать плоды этого каторжного и сладкого труда – книги шли нарасхват. И надо было то и дело их кому-то дарить – сотрудникам библиотек на встречах с читателями, высокопоставленным лицам, просто почитателям его таланта. И он просил Риту: «…Возьми в белом кухонном шкафу, что справа от моего стула, шесть книг «Молока» красного цвета (не коричневого, их мало) и шесть синего. Синие в нижнем отсеке, красные в верхнем…». И тут же заботливо давал совет, чтоб она помногу не носила на почту, не перегружалась, и высылать дешевле не посылками, а бандеролями.

Мастер не ошибся в своём предвидении: Мангышлак его возродил к жизни, к творчеству, к любви. А без любви он и творить не мог бы. Оттого так и страдал, чувствуя себя опустошённым, когда случился этот жестокий разрыв с Маргаритой. Теперь он чувствовал и рассуждал иначе.

Ну пусть она, предположим, уже его не любит, как прежде, и нет в её отношении к нему теперь былого бескорыстия, зато он любит и будет любить её и Андрейку так, как никто. Увидел на пляже голенького карапуза, и сердце сжалось от сладкой тоски: вот если бы рядом были они, и Андрейка копался бы себе в песочке… «Милый малыш, я ведь любил тебя ещё до появления твоего на свет. Свидетель тому – мой дневник. Там, в одной из этих моих бесчисленных тетрадей, я вклеил полюбившийся мне снимок, вырезанный из газеты: заснеженная, в инее, аллея Ессентукского курортного парка, и по ней идут двое, рука в руке, – мужчина и маленький мальчик. То была моя мечта! Под снимком я тогда написал: «Это я и Андрейка». Спасибо тебе, малыш, за то, что ты есть! Пора мне быть мудрее и со спокойствием философа смотреть на жизнь и человеческие отношения. Главное – ты у нас есть, и никому, кроме меня, не скажешь этого слова – «папа»…

(О гарантиях тому Маргарита позаботилась заранее. Все женщины, готовящиеся стать матерями, особенно если это впервые, ищут покровительства в таком тревожном и непредсказуемом деле, как роды, у своих опытных и заботливых мамочек. Она же рожать поехала в Москву, чтобы из роддома забрал её с малышом, как и положено, счастливый отец. И не покинула его, пока в свидетельстве о рождении ребёнка чёрным по белому не было записано: Губин Андрей Андреевич»…)

 

…Так Мастер размышлял сам с собой. И поверял свои думы и чувства той, единственной:

«Лёг спать. Среди ночи проснулся от грома – гроза, ливень, яростный шум моря, показалось, что крадётся оно к моему дому, лижет уже ступеньки, открыл дверь – ветер, ленинградский туман с моря, фонари ослепли, омертвели, расплылись, и я скорее в кровать. Но не тут-то было – не спится. Включил настольную лампу и начал писать… Показалось, что могу написать книгу о полуострове сокровищ – так называют Мангышлак, интересную, яркую, новую – ночью всегда так кажется. Тут было и чувство благодарности к встретившим меня людям, и вечный писательский долг перед вселенной, и боль одиночества (вечером разговаривал на берегу с девочкой лет пятнадцати, очень похожей на тебя в такие же годы). Писал до пяти утра, и всё казалось, что море силится заглянуть в окно – если бы был пьян, то вышел бы и с дрожью в теле прыгнул в волны – на, бери меня, поплыву на другой берег, в Баку, а оттуда побегу к милой Чугуевой балке…»

А в следующем письме, словно бы подытожив долгое раздумье, вроде бы противоречил сам себе, припоминая страницы из своего «Светского воспитания»: «Я писал, что похож на дойную корову с переполненным молоком выменем, готов радостно встретить любую доярку, хотя она может оказаться и воровкой самого низкого пошиба. В романе, разумеется, речь не обо мне – не только обо мне. Ясно мне и то, что если бы я не был одинок, жил бы людскими радостями, семьёй, домом, то наверняка не писал бы – и это было бы трагедией не меньшей. Куда ни кинь, всюду клин. Есть и другие поговорки: нет худа без добра и др.».

Счастье делает человека добрее, просветлённей. В таком состоянии то, что недавно казалось трагически непоправимым, кажется нелепым недоразумением, не стоящим серьёзных переживаний. Но настроение Мастера постоянно менялось, как небо в неспокойную облачную погоду: солнце то ярко засияет из-за туч, то снова скроется, и тогда всё вокруг кажется неприветливым, мрачным. В минуты сомнений из-под его машинки пулемётной очередью выстреливали такие строки: «Если буду в августе дома, сообщу тебе, и если захочешь, приедешь в Москву с Андреем, а то он там кугутёнком вырастет, ему надо бывать в Москве. Но у тебя впереди ВПШ… Да и позади накручено много – и подумать страшно. Вот представляю: живём мы втроём в Москве, я стараюсь заработать на жизнь, мальчик в детском саду, ты на работе. Вечером все сошлись… Ты можешь быть чистой, как вымытый хрусталь (чего, как оказалось, не бывает), а всё равно уже веры в чистоту не будет… »

И вновь на следующей странице: «Я пишу тебе обо всём так подробно, будто ты моя жена, а ведь я давно холостяк, парубок, кавалер, ухажёр… Осенью хочу побывать на Ставрополье, может, и с Горбачёвым поговорю, может, и тебя увижу… Только всё это как-то не так, через пень-колоду, надо или съезжаться или… сколько же можно переписываться, строить планы, а жизнь идёт, моя, считай, проходит. О том же августе надо было думать весной, а мы весной вообще писать перестали. И проблем теперь больше – ребёнок! Не меньше года ещё нужна нянька. А тебе нужен и мужчина, муж, и семья (тут опять он дистанцировался, словно уступая Маргариту кому-то другому, самому ему и ей неведомому). Я против неопределённых отношений, и прошлое не забываю, ибо у писателя главная опора таланта – память, беспамятный пишет лишь однодневку, а надо писать на века, значит, и помнить надо всё. Это не означает, что я помню о чём-то каждую минуту, но вот писал тебе в последние дни на Золотых Песках – и опять всё близко приступило к глазам. И не хочется посылать тебе эти листки, тем более, что в них ни нежности, ни тепла – а откуда им враз появиться после всего довольно страшного в нашей жизни? – но писал, и потому посылаю. Хрусталь мы разбили не сразу, а все годы давили на него, пока не лопнул, и теперь думается: не будем ли мы толочь осколки в ещё более мелкую пыль?»…

И снова всё о том же, уже в другом письме: «…Все разъехались, я остался один, иду в домик, солнце тонет в море, тихие, безлюдные домики, одиночество, и я скорее стараюсь уснуть – и тем более не думать о прошлом, о нас с тобой, ибо это думы страшные, зовущие на дно моря…»

А вдобавок к сказанному неслось вдогонку: «…Что же мне с этой влюблённой делать? Пригласила прийти к ней на чашку чая, она одна в квартире. А? Ты же писала, чтобы и я согрешил тысячу раз в отместку тебе, для нашего «мира». Я так не умею. И опять удивлён, как бешено, зоологически, дико ты завидуешь этой старушке Лере, какие у неё любовники и как их много! А что мешает тебе? Вот женишь сына, как она, разведёшься с пятым мужем и тоже будешь давать, как Лера, концерты, наращивая темпы к старости…»

Да, иногда в нём спонтанно просыпался провидец, но он тут же душил его в себе. Как будто надеялся, что его сентенции, наставления, саркастические выпады что-то могут кардинально изменить в Маргарите…

 

На Мангышлаке его встретили, «как бога», прежде всего потому, что уже по всей стране получили хождение его книги «Молоко волчицы» и «Афина Паллада», велик был интерес к ним читателя. Но и то обстоятельство, что в гости пожаловал не какой-нибудь захолустный, а московский писатель, имело немаловажное значение. Так Мастер убедился воочию, что не напрасны были все его титанические усилия по переселению в столицу. Однако, избороздив океан жизни в пределах, означенных судьбой, он направит свой корабль к вожделенному родному берегу, и тут окажется, что его никто не ждёт…

Веру, дочь от первого брака, её мать забрала, когда девочке исполнилось двенадцать лет – к тому времени Ирина, выросшая в детдоме, уже сумела приобрести свой угол. С дочерью отец отношения поддерживал, изредка встречались по случаю. Она жила в Ленинграде, была профессиональным музейным специалистом, нередко по служебным делам, к друзьям наезжала в Москву. Однако у неё своя жизнь, совершенно от него отдельная…

 

Но мы отвлеклись, оставив Мастера в глубокой задумчивости над его же письмами, столь неожиданно попавшими ему в руки.

…Воспоминания произвели в нём волнение, которое заставило шарить в дорожной сумке в поисках необходимой в тот момент таблетки. Он пошёл на кухню, открыл холодильник… Там стояла початая бутылка кисловодского нарзана. С удовольствием выпил освежающую, щекочущую в горле пузырьками, чистую и прозрачную, как хрусталь, воду. Вспомнился родник в Чугуевой балке, который не раз поил его во время затянувшихся охот с ружьём, но без добычи, этот живой ключ не замерзал даже зимой…

Но куда же всё-таки запропастились Рита с Андреем? Не пойти ли прогуляться, хотя бы по двору. Пойду, но чуть позже, надо дать сердцу прийти в норму. А пока можно просмотреть газеты…

Он взял со стола небрежно брошенные газеты, и взгляд его привлёк лежавший под газетами сложенный вдвое – по сгибу – тетрадный, линованный в полоску, листок… О, как это он не заметил сразу! Это же записка ему! Торопливо сходил за очками, забытыми на холодильнике, принялся читать, отметив про себя, что Рита переняла у него привычку даже личные письма отстукивать на машинке. Читал, не без пристрастия комментируя про себя обращённые к нему слова его единственной – через всю жизнь – музы. Писала она почему-то со множеством многоточий, как будто это самый любимый ею знак препинания… Он читал и тут же про себя комментировал прочитанное с холодностью инквизитора:

«Дорогой Андреечка, как хорошо, что ты едешь, и я сегодня уберу квартиру, чтобы ты вошёл в чистый, уютный дом, где и у нас с тобой… (а с кем ещё – к чему это «и»?)… было немало добрых, светлых минут… Как хорошо, что будешь дома, когда мы приедем. Жди нас, купи на рынке помидоров, черешни, зелени, купи нам с тобой вина, и мы хорошо, тепло посидим с тобой… («сходи»… «купи» и вообще приезжай, дорогой гость, когда меня не будет дома…), и Андрейка – наш (подчёркнуто не случайно – при этом что-то тяжёлое, как дремлющий зверь, шевельнулось в груди) …будет радостно смотреть на нас – на маму и папу…

Читай журналы «Огонёк», «Новый мир», «Литературную газету», «Науку и жизнь»… Много и хороших книг купила в последнее время: Булгакова, двухтомник Анны Ахматовой и другие… Нет только Библии. Будет настроение, посмотри замки, ты в них, кажется, разбираешься… (разбираюсь, я ещё и корову мог бы подоить вот этими ничего не забывающими, как и моя память, руками – не держишь ли ты бурёнку на балконе?..) Будь аккуратен… (да, она большая аккуратистка. Если бы она ещё хоть иногда наводила порядок в авгиевых конюшнях собственной души)… в дом никого не води… (нет, обязательно приведу: ту самую милую одинокую и очень красивую женщину, которая влюбилась в меня на Мангышлаке, а я не ответил на её чувство, чем безжалостно нанёс ей рану в самое сердце)… жди нас, мы тебе привезём какой-нибудь подарок (ну да, привезите дурачку печатный пряник с ярмарки и леденцового петушка на палочке – то-то будет рад!)…

Сахар у нас выдают по талонам, 2 кг на месяц (на меня и Андрейку), завтра пойду получать (а, это она заранее извинилась на тот случай, если я вздумаю вскипятить себе чай)…

Почта у Нины (соседки), возьмёшь… (для чего, я же не служу цензором, тем более у незамужней свободной женщины) … Я тебе постелила постель на лоджии – там хорошо: чисто, светло, уютно. А работать можешь в кабинете – там прохладно, тихо и много чудесных книг… (упаси Боже, переночевать можно, но работать не получится, это уже сто раз проверено: без ссор, начинавшихся по обыкновению из-за вздорных пустяков, например, из-за полотенца, которое он после душа не повесил на просушку, но по забывчивости оставил в ванной комнате, – без этих ничем не объяснимых, глупых до идиотизма, стычек они почему-то не могли прожить вместе и трёх дней, а после он никак не мог настроиться на работу и поневоле сравнивал себя с расстроенным музыкальным инструментом, способным издавать лишь негармоничные, фальшивые звуки)…

У меня к тебе тёплое, родное чувство – с тобой связана вся лучшая моя жизнь, детство, юность, молодость… Ты – лучший из людей, встреченных мной в жизни… Более того – очень талантливый, добрый, честный человек… (это я и сам знаю, только вот беда: «Мы тех не любим, кто нам предан, а любим тех, кто губит нас» – тут я самого себя, любимого, цитирую. И неожиданно в сознании вспыхнуло, как тёмное озарение: она даже фамилию мою, себе присвоенную, заставляет переосмыслить: Губина – от слова «губить», «пагуба»…)

…И я склоняю голову (фу, как у гроба, на кладбище, перед захоронением)… перед тобой и молю бога… (а Бога пора бы давно нам всем писать с большой буквы): продли ему жизнь, а мы всегда будем рядом с тобой, так мне этого хотелось всегда (ну да, как сейчас: предупредил заранее, а она умчалась в неизвестном направлении)…

И то, чего я добилась в жизни – это тоже благодаря тебе и только тебе (лестно, лестно это слышать…)… В самые трудные моменты моей жизни рядом был ты… (а в самые приятные – кто? Не ты ли несколько лет творила надо мной надругательство, начиная с телефонного, несостоявшегося разговора из Сухуми, когда вместо твоего голоса раздался в трубке грубый мужской голос с грузинским акцентом, какой-то смех…)…

И нет для нас с Андрейкой лучшего человека, чем ты… И я не могу уйти от тебя, хотя мы давно живём в разных городах… (а когда мы жили не в разных? Пятнадцать лет, если не больше, всё переписка: «Слова, слова, слова…», – сказал бы на моём месте Гамлет. Или она неосознанно имеет в виду тот факт, что в итоге мы оказались не только уже в разных городах, но на разных полюсах, на разных этажах сознания? Что в ней нынче от той девочки, которая писала трепетные, полные тонкого лиризма миниатюры и несла их мне вместе с букетом то фиалок, то ромашек, сама чистая и светлая, как фиалка и ромашка?)…

Но я не могу уйти от себя (ой ли, милая! да ты же уже давно ушла, сама того не заметив, и уходишь всё дальше)… от меня это не зависит (вот это-то как раз всецело зависит от самого человека – уйти от себя или всю жизнь идти к себе, к лучшему в себе)… ты во мне, в моей крови, в сердце… Ты – единственный для Андрейки, а его спокойствие, душа – для меня всё, и я никогда не могу изменить что-то в своей жизни, что омрачило бы его сознание… А оно связано с тобой и только с тобой (вот так: он, Мастер, его любовь для неё не самоцель, но лишь средство – не расстанусь, потому что плохо будет Андрейке)… С этими мыслями мы обнимаем тебя и надеемся, что скоро, очень скоро обнимем тебя… Твои Губинята…»

Внизу P.S., постскриптум, приписка, уже от руки: «Постель я постелила тебе в кабинете (спасибо, что не на коврике у двери)»…

 

Мастер сидел на диване, уставив невидящий взгляд в пространство перед собой. Потом взгляд сфокусировался, и в поле его зрения оказалось что-то такое, из-за чего в его сознании, как сонная рыба в воде, шевельнулось какое-то воспоминание… Он напряг свою память… Ах да, вот оно что!..

Только теперь он разглядел, что за стеклянными створками срединной секции мебельной стенки торчали из синей вазы стебли белых и сиреневых гладиолусов… И ассоциативная память повела его в далёкое прошлое… Там тоже были вот такие гладиолусы, только с более мощными стеблями, похожими на сабли. Они стояли на столе, покрытом примерно такой же белой скатертью, какой накрыт этот стол, только ваза была не синяя – какого-то другого цвета.

В то время его мытарства по обмену квартиры в Ессентуках на жильё в Москве только начались. Если бы он знал, чего это будет ему стоить, ни за что не послушал бы Риту, которая незримо стояла за спиной и неотступно подталкивала его сделать опрометчивый шаг...

 

…Птица свила гнездо, но ветер разметал его. Она нашла новое место, выстелила его травой и пухом, взятым из её же оперения. Но люди как раз шли тут за плугом. Пришлось срочно эвакуироваться птице, да ещё уносить в клюве яйца. Только пригрелась в уютном гнезде, как новая опасность погнала её прочь уже с птенцами… Птица эта – он, Мастер.

/Продолжение следует/

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.
Поддержка сайта