http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ТРИ БАНКИ КРАСКИ Печать Email

Увжуко Тхагапсов (г. Черкесск)

 

Перевод с черкесского – Гарий Немченко

 

Бывают же счастливые совпадения!.. Долгожданный ордер на однокомнатную квартиру нам дали в тот день, когда Леонид Ильич получил четвертую Золотую звезду. Конечно же, эта невидимая остальному миру связь между столь разными по значению событиями самому мне показалось глубоко символичной, и вечернюю передачу, как ему в Кремле эту звезду Героя вручают, я смотрел с особенным чувством. Нет, ну правда: чтобы понять меня, надо несколько лет скитаться по чужим домам, не имея возможности снять хотя бы относительно приличный для житья угол… надо затаиваться, как мышь, когда за стеной заговорили, а то и в самый неподходящий момент подошли к двери… эх, да что там! Разве молодость в тебе для того и кипит, чтобы ты привык в кромешной тьме ориентироваться не хуже лошадки, которую встарь черкесы специально готовили к ночным набегам, жена твоя освоила неслышный, как у опытной танцорки, проход по коридору на цыпочках, а дети, когда мы себе позволили, наконец, их заиметь, первым делом научились прикладывать к губам палец: мол, тихо-тихо! Воспитывали нас в большой строгости, моральные принципы большинству молодых казались незыблемыми. Кто размышлял в ту пору над тем, что в общенародном достоянии есть и его законная доля? «Жила бы страна родная», как пелось в известной песне, которую все знали наизусть. Подними среди ночи, напой любую строку, и всякий тут же подхватит следующую…

Сколько широко распространенных синонимов имели тогда простые слова «работать» либо «трудиться»!.. Тут тебе и «вкалывать», и «упираться», и «горбатиться», и «мантулить»… Но вот, поди ты: ордер, и в самом деле, казался мне щедрым, как бы даже не заслуженным мною подарком, который мой старший успешный брат позволил сделать своему ленивому, вечно отстающему младшему. Руки Леонида Ильича, когда он тянулся обнять очередного поздравлявшего его с высокой наградой, так и виделись мне мозолистыми и натруженными, пот, который, нет-нет, да и смахивал он со лба, казался, конечно же, жарким трудовым потом, а поцелуи были такими простецки горячими и смачными, что я вдруг даже пальцы приложил к собственной щеке…

– Комар? – участливо спросила жена. – Я их вроде веником выгнала. Неужели опять влетел?

Но я только отмахнулся: стоит ли женщине объяснять, что это такое, да как оно из московских правительственных далей в нашу съемную комнату могло залететь… Сам я, по вполне понятным причинам, конечно же, не мог лично высказать только что награжденному в очередной раз Генеральному секретарю слов благодарности, но Аллах, уверен, всё, что было в моем сердце, тогда видел и наверняка порадовался моей неиспорченности.

Но вот, наконец,  вслед за ордером нам вручили и ключи от новой квартиры… Кто бы на нашем месте стал медлить? Быстро собрали свои пожитки и почти бегом кинулись – ну, как на пожар!

Дрожащими от нетерпенья руками отомкнул замок, открыл дверь в крошечную прихожую, и в голову ударило: опоздали! Посреди голых стен гуляли невнятные голоса, слышались звуки гармошки и обрывки залихватской песни. В мозгу у меня пронеслось модное в то время словечко: самозахват!

–  Это кто тут посмел?! – с порога рявкнул я громко, как один из героев детской сказочки.

И на кухне, увидел мельком, и в единственной комнате было пусто: что за чудо? Наши дети догадались первые: подбежали к глухой стене, и каждая приникла к ней ухом. Мне осталось только руками развести: ну не умницы?

Не знаю точно, что испытывают горожане, стоя в Иерусалиме у знаменитой Стены Плача, а мы с женой, когда встали по обе стороны от своих детишек и тоже приложились к прохладному бетону щекой, готовы были заплакать от счастья: это, слава Аллаху, Мудрому и Справедливому, шумят в соседней квартире. В другом подъезде! Откуда к нам не так-то просто зайти. А главное, завтра мы тоже сможем позвать друзей и устроить у себя точно такой же тарарам. Все так и было, я потом подумал, что у наших соседей непонятные крики тоже стояли по поводу одинаково отделанных серым цементным раствором стен, потолка и пола, перекошенных в притолоках дверей и некрашеных кривых рам в проемах окон… что делать? Я даже представил себе опять нашего Генерального, отделившего так необходимую мне тогда часть заработанного его мозолистыми руками общего богатства и вручившего его нашей семье: владейте!.. Но начались суровые будни... Мы с женой взялись покупать стройматериалы и осваивать новые для себя строительные профессии. О слишком коротких батареях даже не думали: не замерзнем! Первым делом побелили стены и потолок, застелили полы линолеумом. В прихожей и на кухне положили темно-коричневый, а в комнате – более светлый. Осталось покрасить окна и двери, но наши финансовые запасы к этому времени окончательно истощились.

– Тут и нужно-то всего три банки краски, – вздыхала моя жена. – Две белой и одна голубой.

И я спешил понимающе откликнуться:

– Да, моя дорогая, да.

– Уж не понимаю, кому это предназначено: «моя дорогая»… Мне или этим несчастным банкам, которые ты никак не можешь купить! Если бы мне, ты бы наверняка нашел другой способ достать краску! Пока ты всё возишься со своими бумагами, уже достроили и вот-вот заселят соседний дом. Он точно такой же, но там ни о чем беспокоиться не надо. Уж лучше бы нам дали квартиру чуть позже, зато в нормальном доме. У других  так и получается. А когда доходит до нас, то и золото начинает ржаветь! Был бы ты хоть чуть пошустрей…

– Да, моя дорогая! – сказал я своё привычное и даже вздохнул, но на этот раз миролюбивый тон меня не выручил.

– Ну, что “да”?! Ты этого и знать, конечно, не хочешь… А там работает сторожем Адам. Так он не только самого себя обеспечил всем необходимым – уже и весь аул снабдил и гипсом, и цементом, и краской. Но разве ты догадаешься хоть кого-нибудь попросить…

Дальше я уже не слушал жену: Адам!.. и как я, действительно, забыл о нем. Он был родственником моего тестя и при встрече всякий раз долго жал руку и задушевным тоном, как старший, подбадривал: «Тот, кто не только терпит нашу сестру, но бережет её пуще глаза, достоин великого уважения!» Ну что мне стоило сразу обратиться к нему! В эту ночь я впервые за несколько последних недель спал спокойно и проснулся, как мне самому показалось, со счастливой улыбкой: Адам!.. Вот кто нас, конечно, выручит. Перед работой, толком не успев поесть, отправился пешком к нему домой, и он опять задержал мою руку в своих так надолго, что мне пришлось положить свою левую ладонь поверх его запястья:

– Спасибо, Адам, спасибо! Тоже очень рад нашей встрече.

– Всегда говорил и еще повторю: тот, кто не только терпит нашу сестру, но бережет её пуще глаза, достоин самого великого уважения!

– Спасибо, Адам!

– Спасибо потом будешь говорить: когда мы решим дело, по которому ты пришел, – предупредил меня родственник с нарочитой важностью. – Что тебя в такой ранний час ко мне привело?

Объяснил я ему нашу ситуацию с ремонтом новой квартиры, и он, ещё не дослушав, сказал, словно о какой-то безделице:

– Только и всего?.. Считай, что эти две банки белой краски… как снег в наших горах… и одна голубая, как небо над ними, а?.. уже стоят у тебя дома,  сегодня же мы с тобой это провернем: ночью дежурит мой напарник. Мой друг.

– Спасибо, Адам…

– Но в руках ты ведь её не понесешь… придешь с сумкой? Или что там у тебя?

– Конечно, с сумкой.

– С пустой вроде неудобно, а?.. По обычаю хоть клочок овечьей шерсти да брось в неё…

– Не знал, – сказал я простодушно. – Теперь буду знать…

– Вообще-то – пережиток прошлого, можно и без шерсти, – и Адам как будто задумался. – Лучше... что там?.. Литр водки, само собой. Только хорошей, конечно… Не пробовал «Посольскую»?

– Как-то не пришлось, – виновато пожал я плечами. – Бутылка «Лимонной» у меня всегда теперь стоит дома. «Ноль семь». Большая. Вдруг гости…

И Адам одобрил:

–Тоже неплохо. К этой можно прибавить и бутылку попроще.

– Какой разговор, конечно, прибавлю!

– Ну, и чтобы закуска нормальная…

– Конечно, – уверил я уважаемого родственника. – Это само собой.

– Жди меня дома поздно вечером, а там… ну, сколько там дойти?

– Всё-всё, буду ждать!

Весь вечер ушел у нас с женой на то чтобы собрать достойную замену «клочку овечьей шерсти»… Несколько раз она даже вынимала из холодильника и со вздохом ставила на прежнее место самое дорогое, что в её припасах имелось: крошечную стеклянную баночку красной икры. Икра эта, как понимаю, уже перебывала в нашем Черкесске во многих домах, её месяцами передаривали друг дружке почти так же, как передают эстафету, но от этого она не делалась хуже, а как бы только набирала цены и вкуса… Помните лозунг той поры: «Советское – значит отличное»? Это касалось не только наших промышленных товаров, но также всех самых дефицитных продуктов: чуть ли  не годами они не портились! Нам икру принесли неделю назад, на новоселье, и для придания столу определенного богатства хотели открыть, но почему-то она осталась нетронутой. Поэтому мы через два дня собирались отнести её друзьям на день рождения, но тут-то и стал ребром это давно для неё назревший вопрос: продолжит ли она свое путешествие в стеклянной баночке из квартиры в квартиру или разойдется, наконец, по давно подстерегающим её людским желудкам?

– Адам – наш родственник, – говорила жена. – И нельзя, чтобы мы обидели его своей черствостью…

– А он не должен ударить в грязь лицом перед своим напарником, – поддерживал я наше общее с Адамом право на эту икру. И всё-таки жена в очередной раз вынимала стеклянную баночку из сумки, где она уже лежала между пересохшими кусками адыгейского сыра и сушеного поджаренного мяса, и снова определяла её на полку холодильника:

– Сейчас я тут ещё что-нибудь такое поищу…

Вы не забыли, что в ту пору значил для семьи пусть даже самый простенький, пусть захудалый холодильник?.. В продовольственных магазинах ничего такого особенного, никакой «вкуснятины» не было, полки «гастрономов» были сплошь уставлены пирамидами из консервов «Завтрак туриста»: будто все мы, всей большой страной, собрались в один какой-нибудь коллективный поход… Думаешь теперь: а может быть, так оно и было? Нас всех к этому общему походу тщательно готовили, а мы просто не замечали? И очнулись только теперь, когда оказались в иной стране, в ином времени… Но это уже потом, потом станет ясно. Задним умом не только русский мужик крепок, но и черкес – тоже. А тогда… Тогда, поди, потому-то  мы этого и не замечали, что магазины были пусты и вскорости их из-за ненадобности можно было бы вообще позакрывать, а оставить лишь склады… зачем эта лишняя передаточная точка «под прилавком», если оттуда, прямо со склада, и можно все брать и укладывать дома в свой хоть и не резиновый, но всё-таки безразмерный холодильник?.. В конце концов, наш «гомыле» был собран, и жену стала одолевать иная забота: может быть, уважаемого родственника надо угостить ещё и дома, перед походом за краской? Она уговаривала Адама с таким жаром, что он, было, уже согласился обосноваться за столом в единственной комнате, однако перед этим подошел к вместительной дорожной сумке, с которой я обычно ездил в аул за продуктами, попробовал приподнять её, и широкое лицо его расплылось в довольной улыбке:

– Я не удивлюсь, наша сестра, если отсюда вдруг заблеет барашек!

Всё так: только живой овцы там и не хватало! И что из того, что нам предстояло пройти несколько десятков шагов – жена провожала нас как настоящих наездников:

–  Буду желать вам удачи!

Казалось, Адам этого и ждал:

– Это правильно, наша сестра! – и обернувшись ко мне, спросил с оттенком тревоги в голосе. – Надеюсь, нане своей в аул ты не сообщил, что мы с тобой идем сегодня за краской?..

– Нет, – сказал я с невольной виной. – Не успел.

Но наш Адам вдруг одобрил:

– Это хорошо, что не успел. Нана об  этом не должна знать!

– Почему же? – вырвалось у моей жены. – Ей надо непременно сказать о твоем добром поступке. Не только из уважения к тебе, наш родственник, но и к ней тоже!

– Вроде бы оно так, – проговорил Адам рассудительно. – Говорят, ключи от рая лежат в ногах у матери… Чем  чаще будешь склоняться перед ней, тем быстрее Аллах откроет тебе потом ворота сада на небесах…

– Вот я и думала! – поторопилась жена поддержать его.

– Вроде бы так, но не совсем, – продолжил Адам многозначительно и даже приподнял вверх свою пухлую ладонь – Дело у нас нынче особое… Недаром ты припасла для нас такой гомыле, наша сестра. В давние времена джигит, когда отлучался из дома за добычей, просил Аллаха: не делай так, как говорит мать, а делай так, как говорит жена!

И моя благоверная явно оживилась:

–  А почему – жена?!

– Вот также удивился молодой спутник опытного наездника, – наставительно произнес Адам. «Как?! – воскликнул он. – Разве кто-нибудь беспокоится о нас больше матери?..»  Но опытный наездник ответил ему: «Вот в этом-то и всё дело, что мать слишком переживает за своих детей. Беспокойное материнское сердце только тогда и успокоится, когда сын вернется домой. А до этого: «Он упадет с обрыва!.. Утонет в бурной реке!.. Коварный враг на его пути устроит засаду!.. Горе мне, горе!» И разве джигиту не передается это волнение?.. Оно его лишает ловкости и бесстрашия! А с женой все наоборот. Она думает: «Нет силы, способной одолеть моего любимого мужа! Вот-вот он вернется с серебром и золотом для меня!»

Говоря это, Адам так вошел в роль, что жена моя явно растрогалась: сейчас он и правда был похож на одного из ведущих актеров кабардинского драмтеатра, который только что у нас гастролировал. Она даже переспросила:

– С серебром и золотом?

И я невольно поддел её:

– Да!.. С таким, которое даже в руках у растяпы не поржавеет!

Чего там:  теперь-то уж, как говорится, дело в шляпе! Заветная дверь открылась   перед нами с Адамом так стремительно,    как будто кто-то за нами пристально наблюдал еще с того момента, когда он только что появился в нашей квартире. Не здороваясь, сторож первым делом навесил изнутри большой амбарный замок, выхватил у меня тяжеленную сумку, с облегчением вздохнул и коротко бросил:

– Теперь за мной!

«Лампочка Ильича» тускло светила в самом конце коридора, в темноте мы двинулись к ней, как на спасательный маяк. Я тут же зацепился за что-то штаниной, хотел отцепить её и ткнулся рукой в горячий собачий нос. Только тут различил в темноте и угольки глаз, и уши торчком.

– Эй, эй, штаны порвёшь! – сказал как можно дружелюбней,  и сторож отозвался ещё спокойней.

– Штаны она не рвёт, нет…

– А что же она вцепилась…

Но мой родственник уже подхватил собаку под шею:

– Это она у нас так здоровается.

– Ну, здравствуй, – сказал я. – Здравствуй…

–Умница моя! – погладил Адам собаку. – Веришь: умней её нету во всей Черкесии.

– Да ты и в Кабарде поищи такую собаку – не найдешь, – поддержал напарник.

– Уник... как это там? – запнулся Адам. – Собака, конечно, уник-муник…

– Уникальная что ли? – догадался я.

– Правильно, – нашелся Адам. – Уник-муник.

На втором этаже единственная в длинном коридоре лампочка светила куда ярче, и я первым делом попытался разглядеть «уникальную» собаку. Конечно, немецкая овчарка: темно-серая, чуть не с телёнка ростом. Снова глянула на меня: красная пасть полуоткрыта, глаза блестят. Она словно улыбается: мол, слышал, что тут обо мне?.. А ты думал! Обнюхала меня и снова отошла к сторожам: то к одному носом сунется, то к другому. На ходу стала тереться о ногу Адама, и он потрепал её по загривку:

–  Оставим тебе косточек, оставим!

– Она не только косточки любит, – счел нужным добавить напарник.

Собака завертела длинным хвостом и снова ко мне сунулась.

– Признала! – одобрил Адам. – Признала, погладь собачку…

Собак я не боюсь, погладил, и овчарка как будто длинно зевнула и клацнула зубами: почему я из этого сразу не сделал вывода? В помещении, куда завел нас Амин, напарник нашего родственника Адама, держался густой дух свежей краски и древесных опилок. Всё это мешалось с запахами рабочей одежды и обуви – с длинной вешалки свисали заляпанные известкой черные куртки, синие тренировочные штаны, выцветшие комбинезоны, а под ними стояли в ряд либо валялись на полу резиновые сапоги, полуразбитые кирзачи, рваные ботинки… Но как всё вокруг чудесным образом преобразилось, когда на доски, уложенные на козлах, Адам расстелил рядком две газеты «Правда», накрыл их чистой скатеркой (чтобы не отвлекались поиском правды), которую не забыла положить нам моя жена, и стал на неё из сумки выкладывать вареную, с блестками желтого жирка, домашнюю курицу, мамалыгу с соленым кефирчиком да чесночком, сушеное поджаренное мясо и брынзу с бастурмой… Мало того: когда моя благоверная успела сунуть в сумку и несколько розовощеких помидорин, и даже яблоки? При виде всего этого богатства я понял, что на день рождения к  другу  мы с ней понесем завтра стеклянную баночку красной икры: выходит, она продолжит свой торжественный путь по нашему славному Черкесску. А как смотрелась на фоне этого натюрморта моя большая «Лимонная»! Конечно же, она стала осью, вокруг которой вот-вот завертится наш неожиданный праздник. Широко улыбающийся Адам потер ладони, готовясь к привычной для него роли вечного тхамады: и правда, на этот счет о нем чудеса рассказывали. А Амин открыл дверь и слегка приподнял ногу в ботинке, подталкивая к выходу овчарку:

– Пока тут тебе не место, уник-муник…

Потом-то я размышлял: почему он сказал тогда это своё «пока»? Мы уже уселись вокруг нашего самодельного стола на перевернутых боком полурасшатанных ящиках, когда Адам негромко, но как-то уж очень выразительно ударил ладонью о ладонь и поднял обе над столом:

– Я уверен! – громко произнес. – Тоже как-то очень выразительно помолчал и ещё громче выкрикнул:

– Я больше чем уверен!..

Мы с Амином невольно подались к нему с маленькими, всклень налитыми стаканчиками в руках, и он, как будто дождавшись нашего знака внимания, заговорил уже чуть тише, но с возросшим значением в голосе:

– Что такой хлеб-соли, какая перед нами на этом столе… такой хлеб-соли, какую устроил нам мой достойный родственник… в голодный год её хватило бы на хорошенькую свадьбу, ей-ей! И слава Аллаху, что сегодня – другое время. Что добыча еды перестала быть для нас главной. Что главное – это дружеское обещание за щедрым столом. Распахнутая щедрая душа – вот что сегодня главное!

– За сказанное! – опередил меня Амин.

И я горячо поддержал:

– За сказанное!

Выпили  и разом налегли на закуску, но я почти тут же оторвался от еды: наполнить стаканчики. Дело в том, что в то время я находился под впечатлением одной истории, которая не давала мне покоя, можно сказать, ни днем, ни ночью… Один мой однокашник, вместе с которым мы учились потом и в педагогическом институте, любил повторять: «Пустой стакан вообще не должен стоять на столе, а налитому стакану стоять на столе тоже не положено». Он тогда учился уже в Москве в Центральной комсомольской школе, и когда впервые обнародовал эту поговорку в кругу старых друзей в нашем Черкесске, мы глядели на него с восхищением и чуть ли не с завистью. Помню, как я чуть ли не первый спросил: а как же, мол, в таком случае сидящим за столом быть? Как вести себя? Прятать пустые стаканы?

– Думай! – ответил он. – Все думайте. Если хотите, это глубокая философия! Один из главных законов диалектики: борьба и единство противоположностей. Хочу на этом законе специализироваться, уже начал писать кандидатскую…

Такого с черкесами не бывает! Ну, просто не должно быть. Потому-то в это не верится, но кто-то, говорят, видел его на Казанском вокзале в самой дешевой забегаловке, где он тоже рассказывал собутыльникам об этой борьбе противоположностей… Слишком увлекся сложной городской наукой?

Однажды я рассказал эту историю в родном ауле, и Тхазрет Курашинов, один из самых уважаемых старших, сказал мне с грустной улыбкой: «Запомни! На такой город, как эта Москва, не надо брать в набег «белого скакуна»… Всегда бери работягу чалого: везде выручит». Но тогда я недаром вспомнил о своем потерянном школьном дружке: стаканчики, которые с такой надеждой положила мне в сумку жена, и в самом деле не должны были оставаться пустыми. Несмотря ни на что, три банки краски – две белой и одна голубой – не выходили у меня из головы. Когда остаток «Лимонной» мы в стаканчиках долили «Столичной», которая тоже нашлась в заначке у нас дома, наш тхамада, то и дело поглядывая на меня, обратился к своему напарнику:

– Наш друг!.. Тост за хозяина, у которого находятся в гостях, за «бысыма» поднимают последним, и мы это ещё успеем сделать… А пока выпьем за тебя как за человека, сумевшего собрать нас за этим щедрым столом. Пусть Всевышний даст нам великую возможность сохранить древний обычай братского застолья и никогда не даст повода не поднимать такие тосты, которые мы тут только что произносили… Я думаю, Амин, ты достойно продолжишь их…

Ящик под напарником Адама натужно заскрипел – сторож стал медленно приподниматься:

– Что это ты? – укорил Адам. – За столом сидят твои близкие!

И снова поглядел на меня со значением.

– Ведь так?

– Я моложе вас, но тоже хорошо знаю, что это так, – поддержал я Адама. – Зачем вставать, если тебя и хорошо видно, и хорошо слышно?

Адам поощрительно кивнул мне: мол, правильно! И я вдохновился:

– Старший среди нас – это хлеб на нашем столе. Оказывая лишнее уважение сидящим, мы невольно принижаем его…

И Адам опять кивнул. Может, тут мне невольно захотелось тоже блеснуть знанием славной старины?

– Говорят, однажды уорки сидели за столом и тут вошел князь… Один из уорков вскочил перед ним, но князь выхватил шашку и одним ударом отсек ему голову. Остальные уорки закричали: «За что, князь?!...» «За то, – ответил князь, – что он поставил меня выше хлеба, за которым только что сидел с вами, и этим унизил и хлеб, и меня».

– Наши мудрые предки – наши лучшие учителя, – как бы в некотором раздумье произнес Адам. – Но дай сказать слово нашему тостующему…

Оказалось, только что рассказанная мной кровавая драма ничуть не напугала его: этот упрямец стал говорить стоя.

–  Друзья! Дорогие мои! –  начал он пылко. – Ради вас я готов  принести себя в жертву… Покажите мне того, кто эту жертву примет, и я это тут же сделаю!

Мы с Адамом невольно один на другого поглядели: не слишком ли? Но напарник заговорил ещё горячей:

– Пусть будут всегда целыми и здоровыми ваши светлые головы, которые надоумили вас прийти сегодня ко мне… А трудности в вашей жизни пусть ограничатся работой ваших желудков за такими столами как этот. Пусть вам всегда сопутствует удача, а если случится   несчастье, то не большее, чем провести время в компании с таким человеком как я. Великая благодарность Всевышнему, пославшему вас  скоротать мой серый вечер, ставший благодаря вам не угрюмой работой, а ярким праздником!

Стыдно, конечно, но я пытался уловить в его словах хотя бы намек на краску: белую с голубой. Но Амин обо мне будто забыл –  всё это время глядел только на моего родственника.

– Спасибо тебе, Адам!.. Ты – настоящий мужчина. Настоящий!

У меня промелькнула даже строчка из «Нартов»: «Мужчина Черный, железнотелый…»

– Младший сейчас нам снова нальет, – сказал Адам, и я спохватился: позор мне, конечно, позор, что я забыл об этом своем положении за нашим столом!

Выпили и снова горячо заговорили… и почему эта жидкость не заливает жар души, а лишь разжигает его? Каких только животрепещущих вопросов мы не коснулись… И летучих мышей, которые ночью вцепляются в подкинутый носовой платок вовсе не потому, что он белый, а потому, что он испускает при полете с камнем внутри особые волны… И далеких звезд, на которых тоже люди живут: такие высокоразвитые, что считают ниже своего достоинства с нами, вроде не такими тупыми, связываться… И третьей мировой войны, которая начнется тут же, как только Куба нападет на Америку: разве нам не придется Фиделю помогать, когда будет усмирять зарвавшегося соседа – куда мы денемся?! А я всё сидел и думал об этих несчастных трех банках краски: может, я давно уже стал жалким мещанином и все мировые вопросы нисколечко меня не волнуют? И неужели моим детям, чтобы достать несчастную эту краску, так же вот придется развлекать сторожа рассказом о шестидесятилетнем китайце, в животе у которого обнаружили и при помощи кесарева сечения извлекли крошечного, но уже совершенно старенького брата-близнеца, которому когда-то так не повезло…

– Что имело хорошее начало, должно иметь и добрый конец! – сказал, наконец, наш родственник, и Амин понял это по-своему:

– Тут неподалеку есть небольшой магазин, в котором завмаг остается ночевать. Там можно достать даже в тот час, когда спят даже собаки.

– Но этот час еще не настал, – откликнулся Адам.

– Тем скорее он мне там откроет!

–  Ым-м! – проворчал Адам. – Ну, что ж… ым! Можно и сходить…ты нашему   младшему, так и быть, объяснишь потом, где это. Но сперва возьми вот эту большую сумку и положи в неё три банки краски…Ему…

Амин будто поперхнулся:

– К-какой краски?

– Две белой и одну – голубой, – посмотрел на меня Адам. – Так?

– Как снег в наших горах, – начал было я. – Как…

– Да вы что?! – изумился сторож. – Какая сейчас может быть краска? Откуда?!

– Как это? – больше него удивился Адам. – Вон из той комнаты!

– Валлахи, Адам,  не смогу!.. Что ж ты не предупредил меня?.. Мастер перед этим вечером пересчитал и замкнул каптерку… да вы что?!

– И ты не сможешь открыть её?

– Как же я без ключа её открою?.. Если бы ты меня предупредил, я бы у него попросил… сам бы потихоньку вынес. А так, без спросу, Валлахи, не смогу!.. Без всякого предупреждения… кому это, скажи, может понравиться?!

– И ни запасного ключа…

Амин будто отмахнулся от него – заговорил со мной:

– Брат!.. может, возьмешь два ведра цемента, я тут приготовил…

Я голову отпустил и промолчал.

– Потом пригодится, брат!.. Вот увидишь. А этот редко бывает: марки «портланд», да что ты, что ты! Прямо в сумку и высыпем… В конце концов, три ведра…бери-бери!

– Может, и в самом деле возьмешь? – поддерживает напарника Адам. – В крайнем случае у кого-нибудь поменяем на краску… как там? Две белой…

– Доски! – кричит вдруг обрадовано Амин. – Это счастливые доски: не каждой выпадает, чтоб на ней лежала хлеб-соль… чтобы за ними сидели такие достойные люди. Они уже оструганные. Возьмешь?!

Мне стало крайне неловко, но всё же сквозь зубы еле слышно в   сторону Адама вымолвил:

– Твоя сестра первым делом заглянет в сумку.

– А они у тебя на плече! – глубокомысленно изрек наш родственник…

– Пустую сумку можно на руку, а доски и на два плеча, поддержал напарник…

– Спасибо, нет-нет… Ничего не надо… – стараюсь изобразить улыбку.

– Как это – нет? – искренно огорчился Амин. – Я за это время успел тебя полюбить как родного … ну, что там эти краски, тьфу!.. Главное для нас – это человечность…

– Адыгагэ, да! – поднял Адам обе руки. – Мы так великолепно посидели, пообщались, стали друг другу ближе и родней…

– Да разве я не понимаю? – стал я оправдываться. – Краска… ну, что такое краска… есть вещи поважней!

– Душа-а-а, вот что важней всего!

– Конечно: посидели, вместе покушали хлеб-соль, поговорили, – стараюсь я размазать цель своего визита: чтобы оба они не почувствовали себя тоже неловко.

– Вот это правильно! Это по-нашему! – подтвердил Адам.

– Пусть твой хлеб-соль преумножится! – пожелал Амин. – В десять раз.. в сто раз…

– Тут ещё маленько осталось, – Адам сам взялся выжимать из «столичной» последние капли. – Нам просто нельзя не выпить за ту, которая приготовила нам эту вкусную еду. Пусть Всевышний пошлет ей долгую жизнь и пусть у неё в доме всегда всего будет вдоволь… передашь это нашей сестре?

– Обязательно передам, Адам.

– Повезло тому, кто имеет такую сестру и такого зятя – приходи, буду ждать тебя! – снова пригласил Амин. И вдруг вдохновился. – Как говорится: стоп!.. Знаешь, что?.. У меня есть друг-монтажник. Русский. Но душа-человек… Он тоже тут раздевается, я ему разрешаю. Ему я это смогу потом объяснить, он его не любит на себя цеплять… возьмешь? Подарок будет от меня. От нас с ним. Возьмешь?

Ткнулся куда-то в середину висевшей на вешалке старой одежды, вынырнул оттуда с монтажным поясом в руках:

– Вот, гляди… у кого ты такой ещё увидишь?

– Так, а что я с ним буду делать? – улыбнулся я.

Адам проговорил как бы с осуждением:

– Эти … с такими поясами. Шутят всегда: на ночь, мол, к кровати пристегиваюсь. Чтобы на пол не упал. А мой родственник – джигит, ему он, и в самом деле, ни к чему!

Но Амина, видно, было уже не остановить. Может, я слишком мало наливал себе и слишком щедро – старшим за столом? Сторож бросил пояс поперек старой скамейки под вешалкой и с него, словно змея в сухой траве, шурша сползла длинная цепь.

– Тогда я тебе вот что, брат!.. Тогда вот что!

И не успел я сообразить, что он собирается сделать, как он вытащил откуда-то из-под висевшего на вешалке тряпья желтую монтажную каску из металла, с краями, как у модной тогда на Кавказе «шляпы Косыгина», повертел ею передо мной, а потом неожиданно надел мне на голову и ловко застегнул под подбородком пластиковый ремешок:

– Смотри, какой молодец – жаль, что зеркала нету!

Какой черкес допустит, чтобы на голову ему что-то натягивали или с головы стаскивали – я стоял ошарашенный, а в это время скрипнувшая дверь приоткрылась, в комнату к нам вошла овчарка и плюхнулась под ногами у Адама.

– А ты не верил, что меня она любит больше! – обрадовано заговорил наш родственник.

– Это она сама тебе призналась? – усмехнулся недовольный напарник.

– Сама – не сама, в этом ли дело?.. По-человечески она, конечно, не разговаривает, а так всё понимает, что передать невозможно…

– Так это я её как ребёнка воспитывал!

– Когда я не в духе и сам себе жалуюсь, она так на меня смотрит!..

– А сколько я её к тебе приручал?

– Тебе это удалось, Амин! Я и говорю: теперь так меня любит…

Они уже стоят друг напротив, и напарник предлагает запальчиво:

– Хочешь проверим, кого больше?

– Давай!

– Хочешь?!

Я всё никак не могу одолеть эту застежку на тугом ремешке, а им до меня и дела нет: продолжая всё громче спорить, расходятся в обе стороны от собаки,  как на дуэли становятся напротив друг дружки:

– Только разом надо…

– Конечно разом!

Напарник поднимает правую руку, какое-то время ждет и резко опускает её.

С разных сторон от меня слышатся громкие приказы:

–  Фас!..

–  Куси его!

Их указательные пальцы направлены друг на друга, но мирно лежавшая до этого овчарка вдруг бросается на меня… Вы, конечно, слышали эти рассказы о том, что человек в похожих случаях запросто перемахивает через трехметровый забор, который в спокойной обстановке ни за какие деньги не перепрыгнул бы? Со мной случилось нечто похожее: я взвился в воздух и, словно японский ниндзя, перелетел через собаку…

На задних лапах она сидела напротив, и в глазах у неё виделось явное недоумение, а я, упершись ладонями в колени и чуть пригнувшись, готовился к новому прыжку. Исполнить его так же блестяще в этот раз мне не удалось. Собака тоже подпрыгнула и зубами поймала мою ногу. Левой рукой я вцепился в её правое ухо, а правой решил схватить за горло… куда там! Вместо собачьей шеи в горсти у меня оказалось что-то похожее на толстый воротник богатырского тулупа.

От отца я когда-то слышал, что любую собаку можно усмирить, если у тебя в руках окажутся её уши. Правой рукой перехватил второе и оба взялся безжалостно выкручивать. Недаром нас учили слушаться старших: овчарка сперва ослабила прикус, потом совсем отпустила ногу, и я уже придавливал её своим весом, а её раскрытая пасть боком лежала на бетонном полу. Она и правда стала словно овца беспомощной, а я, всё не отпуская уши, сидел возле неё в этой клоунской желтой каске, и металлический край сползал мне на лоб – ремешок под подбородком, пока мы боролись, лопнул… Что там ни говори, я ощущал себя победителем и, как это случается, в голове вертелась дурацкая мысль: надо было, конечно, взять монтажный пояс! Глядишь, и обломала бы собачка зубы  об железную цепь…

– Слушай, парень, отпусти собаку! – услышал над своей головой голос Амина. – Или ты собираешься задушить её?

И я чуть не взмолился:

– Ну, как же отпущу?.. Опять укусит.

Он поставил ногу на собачьи лопатки:

– Придавлю, а ты потихоньку отпускай…

– Как же она так? – жалостно говорил наш родственник. – Такой уникум-муникум…

Дверь за овчаркой закрыли, сторож уже виновато сказал:

– А ты все равно приходи.

– Глянь на его ногу! – укорил Адам. – Вся штанина в крови…

Напарник печально вздохнул:

– Младший теперь не сможет…

Адам сперва не понял:

–  Чего не сможет?

– Бежать, – коротко ответил Амин.

– Конечно, надо будет показаться врачу.

– Это потом… сейчас не сможет бежать. Придется мне самому.

Адам спросил почти робко:

– А может, хватит?

Пожалуй, этой неожиданной робостью он своего напарника и спровоцировал!

–  Ты подумал о своем родственнике?! – закричал Амин. –  Ты подумал?.. Он нам только что устроил такую хлеб-соль…  а мы…а мы… – он вдруг всхлипнул, и Адам вскинулся:

–  Что с тобой?

Сторож проговорил явно сквозь слезы:

–  Со мной ничего. Это с ним, с ним… С твоим родственником. С моим новым братом!.. В больнице ему сделают укол от бешенства… Если собака укусит, это закон. И целый год ему нельзя будет ни капли взять в рот… Об этом ты подумал?

А у меня в голове крутилась мысль: мне надо показаться врачу не только для укола от бешенства.

– Ты настоящий мужчина, Амин! –  крикнул Адам уже ему вслед.

 

…Прости нам грехи наши, о Всевышний! Когда это было-то?.. Лет двадцать, а то уже и чуть больше назад. Около тридцати… В конце концов, подсчитать можно. Только зачем, зачем? В пустой след.

Как-то совсем недавно меня случайно позвали на очередную тусовку наших северокавказских предпринимателей. Были там и приезжие воротилы, известные только по громким фамилиям, и хорошо знакомые наши… После завершающей речи крупного московского чиновника, которая была похожа временами на жестокий разнос, а временами на слезную просьбу, поднялись в ресторан, но мы своей компанией в длиннющий банкетный ряд усаживаться не стали, стоя устроились скопом вокруг отдельного стола в углу зала. Скоро тут раздается смех, сначала всё-таки сдерживаемый, и речи сделались громче… Стали вспоминать странное это время, которое пережили в далекой молодости, и я вдруг почему-то решил рассказать об этих трех банках, в которые тогда была для меня упрятана моя радость.

– Представляете? – говорил я. – Тогда и правда казалось: открыл первую банку – уже счастлив. А ведь еще вторая банка… А третья? Три банки – и ты наверху блаженства!

– И никто в тебя почему-то не стреляет, – как-то уж очень грустно сказал один из старых моих товарищей.

К нам нет-нет тоже подходили, чтобы расчетливо поставить на стол единственную бутылку и одну большую тарелку с общей закуской… Иногда кто-то приближался, чтобы поближе всмотреться в лица: видно, искал знакомых. Потом меня тронули за локоть, я обернулся, и совсем ещё молодой и чрезвычайно вежливый мальчик отвел меня в сторонку и протянул визитку:

– Карточка моего шефа. Мой телефон вписан от руки… Хозяина очень заинтересовало, что в наше непростое время  вы смогли открыть три банка сразу. Ждите, вам позвонят.

Я сунул визитку в нагрудный кармашек и вернулся к своей тарелочке на столе. Теперь я тоже был старшим… Мой сосед помоложе, когда я неловким движением опрокинул пустую рюмку, заботливо в меня всмотрелся:

– Что случилось?.. На тебе лица нет… что-то не так?

 

Шел потом по-осеннему городу, и часы мои тикали громче обычного: что-то-что-то-что-то-что-то…

И сердце вдруг перебилось: что-то не так… не так?!

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.