http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Запах увядшей листвы Печать Email

Ислам Эльсанов (Норвегия)

Приезжающих, а это почти всегда бывали его двоюродные-троюродные родственники, он не выносил. Сам он был круглым сиротой и воспитывался в семье дяди.

Они шумно вваливались, обнимались на одну сторону, он тихо взвивался до бешенства. Его бесило все: и их детское простодушие, и выражение радости, казавшейся ему бессмысленной, и выцветший фибровый чемодан допотопного фасона кого-нибудь из них...

Привезенный ими запах въедался во все углы квартиры. Ночью, при выключенном свете, этот запах расползался из углов, беспокоил его, тошнотворно волновал, но Муслим не снизошел бы до того, чтобы облечь это наваждение в слова и тем поколебать свое душевное спокойствие, – ненужные чувства он умел подавлять.

В конце концов, когда он все же впадал в детские воспоминания, ему отчего-то первым вспоминался этот запах. И еще – запах запекшейся в носу крови, цвета ржавого железа, и сладковато-терпкий запах ореховой листвы. Или сначала запах листвы, а потом тошнотворный запах крови? Который раньше – Муслим не помнил. Ему вспоминалось, он это ясно видел: падал с высокого орехового дерева и перед лицом его, даже с зажмуренными глазами, – сплошное мелькание ветвей на фоне солнца, за которые он лихорадочно цеплялся. Плечом задел толстый сук, едва не перевернулся в воздухе. До самой земли его распирал – от пят и до вобранной в плечи головы – набежавший к пуповине сковывающий страх облегченного тела, но страх засасывающий и почему-то до боли желаемый. Очнувшись на мягкой земле, удивленно оглянулся: железный запах крови из носа,  казалось, сдерживал всю кровь в жилах, но сладковато-горький запах листвы не давал ей застывать – это прошлогодняя листва пахла так приятно и освежающе нутро. Левое плечо горело, как обожженное. Увидев разорванную рубашку, перешитую из старой дядиной, не сразу решил, как будут меньше ругать: то ли пойти домой плача, то ли расплакаться, придя домой... Лучше сейчас же расплакаться. Когда тетка больно отшлепала его, дядя и ухом не повел.

В их селе, когда одежду складывали в сундуки, ее обычно прокладывали ореховыми листьями – вместо нафталина; за лето и осень листья, увянув, засыхали, но не становились ломкими, ведь они служили вещам тем же, чем и те им.

Привезенные из родного села орехи были продолжением, сутью того запаха, а топленое масло казалось протухшим, вяленое мясо – засиженным мухами, а в меду были куски сотового воска. Впрочем, дары жене Свете нравились.

Раз Светлана пошла по магазинам по надобностям приезжих, и Муслим, как никогда прежде, поскандалил с нею из-за этого.

 

Как-то приезжал дядя, вырастивший его, в эдаких устаревших френче и галифе, его одряхлевший, с резкими складками выцветшего лица, дядя. Вечно поджатые, будто из-за каких-то счетов с миром, губы теперь впали. Не было в дяде той ясной, как день, не отпускающей загадочности, которую он хотел постичь еще после училища. Для Муслима сейчас была слишком простенькой та непостижимость, казавшаяся некогда мудрой и убедительной. Шагая с ним рядом по улице, Муслим чуть не умер от стыда, ни в одной кинокомедии не увидишь такого: рядом с ним, полковником, идет вытянувший худую шею Дон-Кихот в галифе эпохи второй мировой войны. В следующий раз Муслим вынужден был переодеться в штатское. А как дядя вертел головой на станциях метро! Как будто ничего не видел в жизни...

 

В прошлом году Муслим ездил к ним поздней осенью, когда в колхозе никто и не работает. Из районного центра нанял «УАЗик»: утром шел дождь и рейсовый автобус не смог выехать, потому что дорога к родному селу была для него непроходима. Хорошо, что не взял Светлану с ее каблуками-шпильками... Машину нанимал он, но водитель без его позволения посадил старушку, кутавшуюся в большой головной платок с толстой бахромой, молодую женщину и мужчину, голосовавшего за них всех.

Бровка дороги на спуске поднималась выше машины: пригнувшиеся и почерневшие от влаги трава и кустарники терновника и боярышника с мелкими сморщенными плодами на оголенных ветках, казалось, упирались в низкое небо с катящимися тяжелыми тучами. Сколько ни ездил сюда уже седой Муслим, не помнил просвеченных голых ветвей на фоне текущего неба. Он привык видеть все с большой высоты, когда все внизу пряталось под прозрачной завесой синеватой дымки озона и туч.

За Ачалуками осевшие на гору низкие темные тучи начали сеять мелким дождем. Не прошло и минуты, как тяжелые капли превратились в туго дрожащие нити, соединяющие землю с невидимым небом, и гора пропала из виду; поток желтой дорожной слякоти заполнился лопающимися дождевыми пузырьками. «УАЗик» переваливался, как бросаемая разъяренной водой лодка. Потом, когда дважды преломленный сквозь грань лобового стекла и стекающего по нему потока ослепительный свет взрывался где-то у висков, доходил содрогающий небо и землю гром, и тогда к запаху бензина и свежему пресному запаху дождя примешивался запах серы.

Небесная испарина появилась и на лбу шофера: сойдя юзом с наезженной колеи, машина легко могла опрокинуться или съехать с крутого склона.

Муслим глянул в зеркальце над головой. Молодая женщина и мужчина, укачанные машиной, были равнодушны, старуха беспокойно ерзала на месте, и, если бы не было с нею этих двоих, она, по всей видимости, согласилась бы идти пешком.

Даже бешеная дикая свинья не забрела бы сейчас в эту сторону.

Дождь стих, а затем и совсем перестал, и дождевая туча оседала к только что открывшемуся внизу глубокому ущелью, где с шумом, подобным гортанным звукам его речи, которых он стыдился, считая грубыми, текла вздувшаяся река. Муслим смотрел на тающую тучу. Он внутренне усмехнулся, взглянув из машины в небо: наверное, и для вспомнившихся ему всепогодных перехватчиков здесь нашлись бы воздушные «ямы».

Тогда он приезжал в сюда последний раз.

 

Было утро, когда одетый в военную форму Муслим ступил на кухню Он увидел не успевшую от удивления заговорить Светлану, с лебяжьей когда-то шеей, в запахнутом халате, еще не успевшую позабыть мягкость постели.

– Му-уся, что так рано собрался, у тебя ведь сегодня не день полетов? Почему вечером не предупредил меня?

– Ляля во сколько пришла вчера с именин? – не отвечая, спросил он о дочери.

– Совсем и не приходила, она оттуда пойдет сегодня на лекции.

– Света, они только что звонили с Казанского вокзала, я сказал, что меня посылают в командировку. Поеду в нашу гостиницу, оттуда буду ходить в академию. Скажешь, что уехал…

«Они» – были родственники.

Взгляд жены дрогнул, Муслим, как бы сглаживая все, улыбнулся.

– Сегодня читаю аудитории о перехватчиках, моих «Мигах»... Я позвоню.

Он быстро повернулся спиной. Рванувшись за ним что-то сказать, жена увидела, как он выходил с чемоданчиком, с которым и вправду уезжал в командировки...

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.