http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


НАНИ Печать Email

Аминат Мальсагова

Раз в месяц Нани доставала из большого деревянного сундука, обитого жестью, кусок белой материи, сложенный в несколько слоев, и медленно, квадрат за квадратом, раскладывала его на столе. Нани водила по белой ткани рукой, распрямляя согнутую на сгибах материю; словно магическое заклинание, снова и снова приговаривая „бисмиллах1и рохьмани рохьийм“, она нежно гладила ткань, сантиметр за сантиметром проверяя, не пожелтела ли снежная белизна ткани, не появились ли на ней пятна от сырости; Нани наклонялась к ткани и, закрыв глаза, вдыхала едва уловимый запах миска – мускуса, исходивший от ткани, „это запах рая, К1ори*, запомни его, в раю  витает аромат миска, потому что рай будет полон мучеников и безвинно убитых – шахидов, а кровь мучеников пахнет миском“.

 

„Этот мир – всего лишь временное пристанище, К1ори, всего лишь остановка на пути в Вечную Жизнь. Все, что человек унесет с собой в вечный мир, - это кусок ткани, которым оборачивают тело, после того, как ангел смерти Мулкалмовт* забирает его душу. Ни дома, ни ковры, ни золото, ни деньги, только этот кусок белой ткани размером в два десятка метров. Поэтому саван, девочка моя, – запомни это на всю свою жизнь, марчо – саван всегда должен быть наготове, чистым и свежим, не пахнущим ничем другим, кроме как миском. Вот смотри, К1ори, смотри, какая мягкая ткань, потрогай, не бойся, видишь? – я купила ее два года назад в Буру-г1ала*, потому что та, что была до этого, пожелтела со временем, ведь я хранила ее больше пяти лет, думала, вот-вот навестит и меня Мулкалмовт, а он все медлил и медлил, все к другим стучался в двери, а меня избегал. И до сих пор избегает, К1ори, хотя мне - то уж давно пора, задержалась я здесь что-то, а ведь меня уж давно заждались, много людей меня заждалось там, К1ори, и Вара мой заждался, и Азиз, и мать моя Хадижа, ей ведь намного меньше лет было, когда Всевышний забрал ее к себе, намного меньше, чем мне, и сестры мои и братья, им всем было меньше, чем мне; в нашем роду никто еще не задерживался на этом свете больше пяти десятка лет, только я одна все никак не переберусь к ним; будто проклял меня кто или благословил, не знаю, К1ори, то ли милость это Всевышнего, то ли проклятие – столько прожить на земле, ведь я и сама не знаю, сколько мне лет; дожить до такой старости, беспомощно наблюдая за тем, как твои любимые один за другим покидают тебя; будто выстроившись в очередь на прощание, уходят твои любимые, а ты остаешься, с каждой новой покинувшей тебя родной душой все больше становясь похожей на безжизненный кхера – камень, и только надеждой, словно водой, утоляя жажду, надеждой, что уж следующей - то обязательно будешь ты; С Тех Пор, Как Мы Вернулись, с тех самых пор стою я в этой очереди, а она все не кончается, К1ори; правильно говорили мудрецы в старину, что даже для того, чтобы умереть вовремя нужна удача; все время других навещает Мулкалмовт, а меня сторонится, хоть я и готова давно, давно я ожидаю его, давно мечтаю услышать его дыхание, и сторожу его прихода, словно девица, ожидающая у родника своего любимого; как нускал – невеста в свадебном наряде выискивает взглядом среди многочисленных лиц, веселящихся на пиру, лицо своего жениха, так и я выискиваю Мулкалмовта среди сотен лиц, попадающихся мне на глаза; двенадцать саванов я поменяла С Тех Пор, Как Мы Вернулись, К1ори, этот вот тринадцатый, двенадцать раз я ездила за ним то в Буру-г1ала, то в Грозный, то в Урус-Мартан, и каждый раз стеснялась людей, даже самих торговцев стеснялась, у которых марчо покупала, стеснялась того, что все еще живу, и хоть покупаю каждые несколько лет новый марчо, а все никак не умру; мой первый я еще с Казахстана привезла, К1ори, казашка старая мне его сшила, ругалась она страшно, говорила, мол, молодая ты еще, рано тебе о саване думать, замуж выходи и детей рожай, а саваном успеешь еще обзавестишь, никто еще без савана не оставался, и нагим еще никого не хоронили, так говорила старая казашка, она-то не знала ничего, чтО она знала, то и говорила, откуда ей было знать, что кроме отца моего, пусть простит его Всевышний, умершего до выселения, никто из моей семьи не был похоронен в саване, одни стали мучениками, а мучеников так и так хоронят без марчо, даже не омывая, чтобы не смыть запах миска, другие умерли в ссылке, а некоторые и до Казахстана не добрались, умерли по дороге Сибреха – Сибирь, как моя несчастная мать Хадижа, которая умерла от морской болезни на корабле, когда их перевозили по морю; Хадижа до этого никогда не была на корабле, и моря не видела, не то, что моря, реки даже, шире, чем Аргун, Хадижа в жизни не видела, вот и не перенесла она качку, а может от страха сердце у нее разорвалось, от страха перед огромными волнами, похожими на чудовищ, а солдаты выкинули  Хадижу за борт, у нее и могилы-то нет, не то что савана; и младшей сестре моей Тийне не досталось ни савана, ни могилы; она невинной еще была, сестра моя Тийна, только теплым горным ветром ласканная, семнадцать лет ей всего было, Когда Нас Выслали; той осенью перед высылкой Тийна впервые надела г1абали, впервые обтянула талию серебряным поясом, впервые взяла на плечи к1удал – кувшин и вышла к роднику; Эдалх, сын идахо* Мансура, пригласил ее к роднику; после этого они еще два раза встречались, один раз на ловзаре у соседей, на первом ловзаре Тийны, на первом и последнем, где она танцевала с Эдалхом, а позже на белхи в соседнем ауле Бара; ты знаешь, К1ори, что такое белхи? – не знаешь? Я расскажу тебе. Раньше, до того, Как Нас Выслали, нохчи жили высоко в горах, там, где каждый метр земли, пригодный для пашни, приходилось отвоевывать у безжизненных скал. Люди тогда другие были, добрее и совестливее, чем сейчас. И люди не прятались друг от друга в квартирах, как сейчас, а помогали друг другу. Если кто-то хотел жениться, то он в первую очередь строил себе дом в родном ауле, чтобы привезти туда молодую жену. На строительство дома собирались все трудоспособные жители села. Мужчины занимались непосредственно строительством, а женщины  готовили еду на всех. Кто-то из старших организовывал танцы – ловзар, чтобы по окончании работ молодежь могла веселиться. Ты еще никогда не была на ловзаре, К1ори, ничего, подрастешь еще немного, и тоже будешь молодцам сайларахским на ловзарах головы кружить, только танцевать научись сначала, потому что девушка, не умеющая танцевать, подобна лошади, не знающей рыси; танец – это душа народа, К1ори, наши предки не только в радость танцевали, они и в бой с танцами шли, прямо в разгар боя пускались мужчины в лезгинку, и пляс их внушал врагам не меньше ужаса, чем их острые кинжалы или порох в их кремневых мажар-ружьях. Да, значит, кто-то из старших занимался организацией ловзара, для этого приглашали пондарча – гармониста и вотанча – барабанщика. А еще жухаргаш – ряженых приводили, которые развлекали молодежь прямо во время работы, подбадривая строителей. Вот эта вот коллективная взаимопомощь и называлась белхи, К1ори. Но не только для строительства дома созывались белхи. Белхи собирались и во время уборки урожая, и для покоса сена, и для пряжи шерсти, ибо никто еще не смог  пройти по этой жизни, опираясь лишь только на свои собственные силы, как говорили наши отцы, К1ори, а они знали толк и в жизни и в смерти...

 

Их сначала собрали всех в Шатое, Тийну и других ламарой – горцев, а оттуда на студебеккерах довезли до Грозного, до железной дороги, где загнали всех в товарные вагоны и повезли Сибреха. Во время посадки в вагоны, в той кромешной суматохе, Тийна отбилась от родственников. Вагон, в который попала бедняжка, оказался переполнен чужими, незнакомыми ей людьми, в большинстве своем пожилыми мужчинами и женщинами. Это была долгая, мучительная дорога, К1ори, не дай Бог кому-то ее еще раз испытать; в холодных, не отапливаемых вагонах для перевозки скота с заледеневшими  окнами не  было не то что спальных мест, но и вообще сидений не было, как не было ни уборных, ни хотя бы занавесок, за которыми можно было бы справить нужду. Люди поначалу старались не есть и не пить, чтобы избежать необходимости справлять нужду, но дорога никак не кончалась, горные ландшафты поменялись на бескрайние степи и долины, дни сменялись ночами, а ночи снова – днями, никто не знал, куда их везет в своем промерзшем брюхе грохочущий поезд, и как долго он будет их еще везти тоже никто не знал, и люди постепенно начали есть и пить, доставая из холщовых мешочков продукты, которые удалось прихватить за те полчаса, что им дали на сборы. Люди начали есть и пить; они обородували в одном из углов вагона некое подобие туалета, завесив угол чьей-то черной шалью – кортали; когда кто-то стыдливо, не смея поднять от смущения глаза, начинал двигаться в сторону „туалета“, остальные отводили глаза, отворачивались, начинали неожиданно громко разговаривать, перебивая друг друга, старики прикладывали по одной руке к уху, кто-то один из них заводил вполголоса назму*, а другие, прикрывая одно ухо рукой, как они всегда делают во время чтения назмов, вторили запевале, сначала вполголоса, потом пение постепенно нарастало, и вагон переполняло многоголосие мужского хора, „... Как ястреба перья, уступы рыжеют, кровью покрыты, мы камни на них уронили, но честь уронить нам нельзя... А наши любимые скажут: Мы ждали любимых так долго...Я ждала, не смея устать. ...Я дам ему рог с водою, и косы отрежу, чтоб косы пошли на его тетиву, сама наточу ему шашку, когда он уснет, утомившись. А если он ранен, и стонет, и кровью он моет траву, спою ему песню, и песней заставлю рану закрыться...“ неслось по всему вагону, так что к концу пения уже почти никто из заплаканных слушателей, тронутых печальным напевом, уже не помнил, по какому поводу старики запели. Одна только Тийна, самая молодая из женщин, находившихся в этом вагоне, никак не могла приспособиться к ситуации. Как ни умоляли ее товарки по вагону, Тийна так и не притронулась к еде; она смущенно краснела каждый раз, когда какая-нибудь из женщин пыталась заставить ее поесть хоть чего-нибудь, хоть глоток воды сделать. Смущенно краснела Тийна и плакала, тихо, горько плакала, от тоски по матери, которую потеряла в суматохе погрузки в поезд на станции в Грозном, от страха перед всем этим непонятным, что происходило вокруг нее с того дня, как солдаты Белого Царя объявили о том, что чеченцев выселяют, и приказали в течении тридцати минут собраться в дорогу; от первозданного стыда перед всеми этими чужими, незнакомыми ей людьми, перед которыми, согласно обычаям, в нормальных обстоятельствах Тийна не то, чтобы прилечь или присесть, но и глаза на них поднять и прямо в лицо им взглянуть не имела права, а тут они все толпились в тесном, жутко пахнущем вагоне, в котором запах пота, человеческих испражнений и запах чеснока и сушеного мяса перемешались в невыносимую вонь; люди толпились в этом тесном вагоне, пожилые и не очень, женщины и мужчины, равные перед лицом непонятного, уму и логике неподдающегося бедствия, ведомые грохочущим железнодорожным составом уже которые сутки неизвестно куда и зачем; Тийна плакала от стыда, страха и боли, потому что как ни пыталась она избежать ужасного, не взяв со дня выселения ни крошки еды и ни глотка воды в рот, тем не менее, то самое ужасное, которого она так стеснялась, накапливалось в ней с каждым часом, болью отдаваясь сначала внизу живота, а потом и по всему телу; у нее кружилась голова, ее все время тошнило, боль не переставала ни на минуту, а Тийна смущалась сказать о том, чтО ее мучает озабоченно крутившимся вокруг нее женщинам; стеснялась признаться, что она не может больше терпеть, что она сходит с ума от боли и стыда; так и не призналась Тийна никому о том, что пожирало ее изнутри, пока на четвертые сутки не упала без чувств, бледная, покрывшаяся странной синеватой сыпью; женщины потом рассказывали, что

Тийна умерла от разрыва мочевого пузыря; кто-то из стариков прочитал над ней „Ясин“, и Тийну прикрыли соломой, а на одной из станций, во время короткой стоянки, ее перетащили в другой вагон и положили к другим умершим в пути, чтобы захоронить их по окончании этой мистической поездки, хотя никто не знал о том, когда и где наступит это окончание, где, в каких землях, в каком краю будет последняя остановка этого огнедыщащего дракона, поглотившего целый народ и везшего его в своей дурнопахнущей мерзкой утробе на самый край земли; однако Тийну не удалось похоронить, К1ори.

На одном из полустанков в вагон-кладбище заскочили солдаты Белого Царя и, не обращая внимания на мольбы и рыдания женщин, вышвырнули трупы на  платформу, после чего состав снова тронулся в путь; никто никогда не узнал, чтО солдаты Белого Царя сделали с умершими, должно быть, они закопали их где-нибудь в степи, а может, и просто выкинули на съедение диким зверям; да, К1ори, немало хищных зверей и птиц накормили в те дни нохчи собственной плотью; на всем протяжении того скорбного пути пировали дикие звери, и Сталин, – да будет имя его проклято! да прервется его род! – пировал, и солдаты Белого царя, и все враги нохчи пировали, К1ори. Все пировали, одни только нохчи... эх1е-х1ей, Я Раббил 1аламийна, хвала Тебе, О Аллах, хвала...“

 

*К1ори – на горском диалекте ласковое обращение к ребенку: “малыш, малышка” – от слова „к1орни“. *Буру-г1ала – Владикавказ.*Идахо - житель горного села Идахой.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.