http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ПАСХА Печать Email

Султан Яшуркаев

 

 

…Апрель в восточном Казахстане – месяц не теплый, неяркого еще солнца едва хватает на расплавку свинцовых слитков посеревшего снега, тяжело осевших в низины промерзшей степи. Да и светит оно неполный день: то прорвется сквозь толщу тоже свинцовых облаков, то эти облака обматываются вокруг него так, что ни один луч не может пробиться через них. И все равно на проталинах, сквозь серую прошлогоднюю траву, первой бородкой на лице юноши пробивается чуть заметный пушок зелени...

Босые ноги переносят мальчика от одного серо-зеленоватого островка к другому. Тяжелый мешок сгибает хрупкое тельце к земле. Рубашка и штанишки на нем – из тонкого выцветшего ситца с плохо заметным рисунком. Ситец этот – подарок дальнего родственника Сайд-Хамзата. Он и его друг Али, проникнув через крышу, обворовали сельский магазин. Штуку ситца поделили между чеченцами, что живут в этом селе, давая только тем, у кого есть дети. Перед тем как сшить одежду, ситец долго мяли, терли, валяли в пыли, потом стирали: делали его старым, неузнаваемым – некраденым…

Мальчик устал, он бы остановился и, опустив мешок на землю, передохнул, но боится, что потом ему не поднять его на спину, а ему надо донести его до дома во что бы то ни стало...

Коровы, которых он пасет, не будут ждать его, разбредутся далекими красными пятнами по краю горизонта. Но он вернется и, быстро обежав всю степь, соберет эти «пятна» снова в стадо. Что в том трудного, когда нет на спине этого тяжелого мешка! Это даже лучше, чем стоять на месте и смотреть, как отощавшие за зиму коровы пытаются прокусить грязные остатки прошлогодней травы. И ногам хуже, когда стоишь: они прилипают к мерзлой еще земле и деревенеют от холода. Бегать – тепло! А недавно он сделал одно хорошее для себя открытие, и теперь знает, как согреваться и не бегая. В первый раз это вышло у него непроизвольно. Издали он увидел, как от свежего коровяка, оставленного на улице, стал подниматься пар. Вдруг его осенило, что это тепло, и он подбежал к нему – и замерзшая нога радостно замерла в дымящейся паром «лепешке», тепло ласково растеклось вверх по телу. Позавидовавшая первой вторая нога тоже окунулась в это тепло. И ему показалось, что его уложили в колыбель и стали тихо качать. Теперь, после такого открытия, когда женщины, выгоняя по утрам за ограду скотину,  причитали: «Бедный мальчик, смотрите, он же босой», он не считал себя бедным…

«Вот донесу мешок, – думает он, – и мама будет жить». Она очень удивится, когда увидит сразу так много разноцветных куриных яиц. Подумает, что он принес их из сказки. Он и сам не знал раньше, что такие бывают, что их почему-то красят в разные цвета. Интересно, сколько их в мешке? Много. Плохо, что он умеет считать только до десяти. Это потому что в школу не ходит...

Только бы донести. Маме он сразу даст три яйца: красное, синее и желтое. Самое красивое выберет для Хеди. Он и Мусе дал бы, но тот еще совсем маленький, ему молоко нужно... «Съест мама сразу три яйца и тут же выздоровеет. У нее в груди появится много молока, и тогда она покормит Мусу. Теперь все будет хорошо…»

От такой уверенности мальчик чувствует радость, и нести тяжесть ему легче, ноги его хотя и гнутся, как сырые прутья клена, но пытаются даже бежать: это мешок на них давит, а они рвутся из-под него...

Вчера, когда зашел к соседке тете Кахе, он слышал, как женщины говорили о маме: «Кончается, бедняжка». Они-то думали, что он не знает, что это означает. О смерти он знает давно, с тех пор, как умерла Меда...

Меда была младшей сестрой его матери, еще совсем молодой. Она вся горела, плавилась в жару, с лица ее струйками лился пот. Она попросила воды, и он дал ей напиться. Схватив посиневшей рукой алюминиевую кружку, Меда, стуча зубами о край кружки, жадно глотала воду. Потом рука ее, вместе с кружкой, упала. Он потянул кружку, но пальцы Меды не отпускали ее. Она вся напряглась и больше не шевелилась. Он плакал, вцепившись в кружку. Ему казалось, что, если он отберет у Меды кружку, она снова откроет глаза, но от руки через кружку шел холод... Тогда ему и шести лет не было. Меда говорила: «Скоро, Юса, тебе будет шесть». Теперь она так не скажет, и ему никогда не исполнится шесть... Он тогда долго плакал... Потом уснул на груди умершей Меды. Сколько прошло времени, пока пришел дядя Алман, – не знает. Кажется, уже было утро. Дядя Алман – старший брат его матери и Меды – поднял его на руки. Он снова плакал...

Бабушка, дядя Алман, дядя Имран и Меда жили в горах. Его забрали к ним, когда родилась сестренка Хаза. Ему потом рассказывали, что он был против, что родилась эта девочка и отобрала у него мамину грудь. Он хотел, чтобы мама давала грудь только ему. «Ты же уже большой», – стыдила его мама. Тогда и приехал дядя Алман, увез его к себе, еще дальше в горы…

Уже потом он узнал, что маму, сестренку Хазу и его, и всех людей из аулов выселили на эту холодную землю, называющуюся Казахстаном, и сделал это плохой человек по имени Сталин. Он долго оставался с родственниками матери. Когда бабушка была жива, она и рассказала ему сказку про страшного царя, который, куда захочет, туда и выселяет людей. «Его зовут Сталин?» – спросил он у бабушки, но она  замахала руками, а потом закрыла ему рот своим изорванным клетчатым платком...

Бабушка вскоре умерла, и сказки ему стала рассказывать Меда. Когда его дяди и другие мужчины на худых-худых колхозных лошадях, запряженных в длинные телеги, уезжали из дому на два-три дня за керосином для колхозных тракторов,  Меда сажала его себе на колени, обнимала и, раскачивая, не то пела, не то причитала. Сказки ее были не страшными, а красивыми, он и сейчас помнит их.

«…Когда мой родненький вырастет большим-большим, высоким-высоким, я наряжу его в белую черкеску, серебряным кинжалом подпояшу, на коня посажу длинногривого, белою накрою буркою, женю его на красавице Маьлх-Аьзни, у которой косы из солнечных лучей… И сама на свадьбе буду танцевать в белокрылом габали1. Жить мы будем высоко в горах, где речки текут молочные и медовые, на деревьях яблоки растут золотые, на склонах гор играют ягнята, а белая девушка по имени Счастье ходит из аула в аул с большой корзиной и раздает людям красивые сказки…» – напевала ему Меда каждый раз...

Потом она заболела. Вместе с ней заболела и сказка. Тогда, по ночам, он пробирался в деревенские огороды и приносил охапками зеленый лук, чтобы Меда поела его и выздоровела. Однажды он поленом убил крысу.  «Ты будешь у меня смелым», - сказала Меда. И он стал смелым. По ночам уходил все дальше и дальше от дома. Было ему и  страшно, но он знал, что ничего не должен бояться, и разные ночные чудовища его не трогали...

...Дядя взял в руки мертвую Меду и ушел. Вернулся нескоро... А он плакал и требовал отвести его к Меде. Дядя взял его на руки, прижал к себе, и он подумал, что они сейчас пойдут к Меде. Он схватил дядю за плечи. Они дрожали. Он понял, что дядя тоже плачет, и ему стало его жалко. Все говорили, что мужчина плакать не должен...

Однажды у них появился незнакомый мужчина. Ему сказали, что это его отец. Он думал, что его обманывают. Его дяди были молодыми, красивыми и высокими, а пришелец был не молодым, не красивым и не высоким. Но дядя Алман сказал, что он должен уехать с отцом. Он бы ни за что не послушался, если бы ему не сказали, что он прокатится на железной телеге, которая сама, без лошадей, может ехать от одного края света до другого, и называется она «огненной почтой». Тогда он согласился…

Отец привез его в большое село, которое называлось «станцией», и там они сели на «огненную почту», которую русские называли «поездом». Ехали они долго-долго. В вагоне все ели больших рыб, которые почему-то были перевязаны веревочками, будто люди боялись, что они снова убегут в речку. И ему давали кусочки. А еще люди угощали его сухарями. У одного дяденьки, что ехал с ними, был мешок, он прятал его под полкой, на которой спал. Но из мешка шел запах – он не хотел прятаться. Запах дразнил его, звал к себе таким сладким шепотом, которого он никогда не слышал, и ему хотелось забраться под полку, откуда тот звал. Чтобы не слушать его, он забирался на самую верхнюю полку, но запах тоже умел ходить и лазить – забирался к нему наверх, звал, тянул вниз – к мешку, в котором он жил...

Однажды ночью сосед достал мешок и засунул в него руку. Тогда запах выскочил весь из мешка и бросился на него. Он стал отбиваться от него, но тот не отставал. Дядя схватил запах и стал его есть, запах был красный и круглый… Потом он узнал, что называется он яблоком. Этот дядя думал, что все спят, поэтому и начал есть его, а запах вырывался из его рук и шел к нему. И он ел его...

Когда они с отцом сошли с поезда, запах тоже сошел с ними. С тех пор они всегда вместе, и, когда ему очень голодно, он ест его, и становится легче... Еще он помнит, как в том же поезде один русский мужчина прищемил ему дверью палец. Было больно, и он плакал. Этот дядя был хороший, очень жалел, что так получилось, гладил его по голове и говорил много слов, которых он совсем не понимал. Потом, когда поезд где-то остановился, купил ему большую печеную рыбу и сказал: «Ну, не плачь, будь мужчиной». Хотя он и этого не понял, но сразу стал мужчиной - перестал плакать и приступил к рыбе. Эта рыба и запах долго его кормили. Но потом рыба кончилась. Тогда он пошел к двери и целый день стоял у нее: пусть ему еще один палец прищемят… Но никто не сделал этого...

В большом, пыльном, жарком городе Семипалатинск отец купил ему стакан красного напитка. Напиток назывался «морс». Он оказался таким вкусным, что ему захотелось выпить его сразу десять стаканов, но у отца не было больше денег...

В село Семеновка, где их ждала мама, добирались они с отцом долго. Много дней шли пешком по песчаной дороге. Идти было трудно, ноги вязли в песке, но не мерзли. Поздно ночью они пришли в какой-то дом. В маленькой темной комнатке, в которую они вошли, были три женщины. Одна – совсем маленькая, старая, будто свернутое рваное одеяло, другая, высокая, была моложе, третья – совсем молодая, но не такая красивая, как Меда. Все они были в изношенных до дыр платьях, и лица их были желтыми. Он знал этот цвет, это был голод. Одна из этих женщин должна быть его мамой, но он не знал, которая. Они ему не понравились все, и ни одну из них он не хотел взять себе в матери, но та, что была повыше, кинулась к нему, заливаясь слезами. Ему стало ее жалко, и он стал смотреть на нее. Ее лицо медленно стало походить на лицо Меды...

На нарах лежали двое маленьких детей, завернутых в тряпье. Они оказались его сестрой и братом. Ему сказали, что девочке Хеде два года, а мальчику Мусе три месяца, а сестренка Хаза давно умерла...

Утром он обошел весь дом. В сенях увидел небольшой фанерный ящик, в нем он обнаружил зерно ржи, но его было так мало, что виднелось даже дно ящика. Он понял, что в доме съестного ничего нет. А он думал, что голод остался там, на другой земле, откуда отец его увез…

Семья их перешла жить в саманный дом из двух низеньких комнатушек и маленьких сеней. Фанерный ящик отец оставил тем двум женщинам...

Однажды пришел один сердитый мужчина в военной форме, которого звали «Комендант» и которого все боялись. Страшно кричал, ругал отца за то, что тот без разрешения поехал за сыном. Одно слово он произносил много раз. Он этого слова не знал, оно было длинное, как поезд, в котором они ехали, и называлось «са-бо-таж-ник». Он его запомнил, потому что первая половина этого слова на чеченском языке означает «мыло». Потом комендант увел отца с собой, и отец не вернулся...

Недалеко от их дома живет дядя Миколай. Он работает на колхозной подводе, в которую впрягаются две лошади. Осенью этот Миколай возит в деревянном кузове подводы зерно, вечером выметает из кузова все, что остается после разгрузки на колхозном току. Однажды, когда совсем стемнело, он забрался в этот кузов и стал выковыривать из щелей между досками зернышки. Зерен набралась целая горсть. Он стал делать так каждый вечер. Потом в деревянной ступке соседа Акбедая  дробил зерно и готовил из полученной крупы кашу, которую давал больной маме, сестре и брату. Телега Миколая кормила их целый месяц. Но однажды Миколай подстерег его и так стегнул по спине шестиколенным бичом, что он воробушком взвился над телегой и камнем упал на землю... Шрам от этого кнута у него и сейчас лежит на спине под мешком, что нарочно теперь упирается, – не хочет, чтобы он донес его до дома...

Мешок становится тяжелей, а село будто стало на ноги и убегает, а он должен догнать его. Их дом стоит почти на краю, но все равно, если мерить дорогу этим тяжелым мешком, идти еще много. Он пытается обмануть себя, что гнется не под тяжестью мешка, а мешок сам несет его по степи, как тот поезд, в котором они когда-то ехали с отцом. Он и глаза зажмурил, чтобы сэкономить силы, не видеть, как далеко до села...

Отвисший на спине мешок тянет назад, пытается осадить его на землю. Решив подтянуть мешок выше к плечам, он изо всех сил дергает его наверх, но мешок не поддается… это он нарочно: чувствует, что у него почти не осталось сил. Мешок вырывает из его рук свой скрученный конец и садится на землю, как усталый человек, и его сажает рядом с собой. От обиды ему хочется заплакать, но он не делает этого, чтобы мешок не подумал, что он его не дотащит...

Сырой белесый туман еще стелился над землей. Ни в село, ни из него никто не шел и не ехал. Холодным пятном половинки незрелого арбуза утреннее солнце пыталось пробиться к людям. Нагревшееся под тяжелой ношей тело мальчика начало стыть. Хотелось есть, но вспомнились мама, сестренка и братик, которые были очень голодны. И он ведь дал себе слово ничего из мешка не брать, пока не накормит их...

А в пастухи его никто и не нанимал. Это вышло случайно. Он днями бродил по селу и степи. Иногда приносил что-нибудь съестное: то сладкую траву, то коренья какие-нибудь, которые пробовал сам и считал съедобными: съедобным было все, что можно было жевать, не ощущая во рту противной горечи…

Однажды он увидел возле колхозных амбаров Большую Марфу – все ее так звали. Она действительно была большой. В селе еще одну тетю звали Марфой, та была худой и маленькой. И прозвали их «Большой Марфой»  и «Маленькой Марфой». Большая Марфа звала домой свою корову, пасшуюся далеко, у забора МТС, та не хотела идти. Тогда он сбегал туда и пригнал корову: ему и так нечего было делать. Большая Марфа поманила его пальцем, привела к себе во двор и вынесла горсть квашеной капусты и почти толстый ломтик ржаного хлеба. Когда она на следующее утро выгоняла со двора корову, он уже стоял там. Большая Марфа ничего ему не сказала. Он подобрал с земли хворостинку и погнал корову в степь, прихватив еще коров бабы Зины и старой учительницы, имени которой он не знал. Большая Марфа долго качала ему вслед закутанной в пуховой платок и от этого похожей на копну сена головой. За околицей маленькое стадо его пополнилось еще несколькими коровами. Весь день он пас их, выбирая самые травянистые места…

Женщины, встречавшие вечером своих коров, качали головами, как и Большая Марфа утром.

На следующий день Большая Марфа дала ему молока в стеклянной банке и велела банку вернуть. Он сразу отнес молоко матери и вернулся с банкой. Теперь каждое утро ему что-то давали, вечером тоже. Были и вредные женщины, ворчавшие, что им пастух не нужен, но Большая Марфа так смотрела на них, что  они сразу замолкали. Так он стал пастухом. А сосед Году вырезал ему из старого комбайнового ремня кнут...

Обычно он прогонял стадо мимо русского кладбища. У чеченцев тоже было свое кладбище, но оно находилось по другую сторону села, и далеко. Взрослые говорили, что та сторона ближе к Кавказу... где они родились…

Русские могилы красивые: каждая обнесена оградой из крашеных колышков.  В изголовье одних возвышаются кресты, других – звезды. Они тоже покрашены. Чеченцы говорят, что кресты ставят тем, кто верил в Бога, звезды – верившим Сталину...

Сегодня утром на русском кладбище издали он увидел много народу. Подумал, что кого-то хоронят. Он подошел поближе. Он знал, что на русских могилах плачут так же, как и на чеченских. Но эти люди почему-то не плакали, а смеялись, обнимались, целовали друг друга…

Первым его заметил и позвал высокий мужчина в длинном пиджаке, имени которого он не знал, но много раз видел, как тот ремонтировал колхозные бороны.  Он не хотел подходить слишком близко, ему помнился кнут дяди Миколая, но у этого лицо было не такое, и он решился подойти.

– Ну-ка, держи, постреленок! – сказал мужчина и положил ему в ладонь маленькое круглое солнышко и добавил: – Это сам Христос тебе дает!

Солнышко оказалось крашеным куриным яйцом! Потом этот Христос указал на него другим людям и что-то им сказал. И все стали протягивать и давать ему цветные яйца, румяные калачи, красные булочки, кусочки сахара, а вокруг все слышалось: «Христос воскрес… Христос воскрес... Христос... Христос… Христос…»

Но куда ему все это положить? Крбя его ситцевой рубашки уже не хватало, а ему все протягивали и протягивали. Тут подошла Большая Марфа и сказала:

– Беги домой и принеси мешок.

Он растерялся: как он все это оставит и пойдет домой?! Большая Марфа подтолкнула его в спину. И он побежал так быстро, как не бегает даже жеребенок, отставший от матери...

Когда он вернулся, Большая Марфа помогла ему сложить подарки в мешок, а Христос взвалил наполовину наполненный мешок ему на спину, спрашивая при этом:

– Унесешь?

Не отвечая, он побежал под мешком в сторону села...

Но вот теперь мешок сошел с его спины и не хочет идти домой. Он пытается подлезть под него и встать, но тот сползает и снова садится на землю. Тогда он решает потащить его волоком. Это у него получается, но вскоре он замечает, что мешок сильно мокнет. Он начинает бояться, что все в нем попортится, и останавливается. Ведь ему надо дать матери три целых яйца, тогда она сразу же выздоровеет и ему не придется, как тогда у Меды, тянуть из ее холодной руки кружку...

«Хороший человек этот Христос, – думает он, – как и Большая Марфа». От этой мысли ему становится легче…

Вдруг на горизонте появляется всадник. Он медленно приближается… Но он едет по дороге, до которой от мальчика далеко, и ему не успеть до нее добраться. Мальчик тянет мешок к дороге. Мешок идет за ним несколько шагов и останавливается, прилипая к холодной и сырой земле. Всадник скоро проедет...

Но лошадь останавливается, потом медленно поворачивается в его сторону… Неожиданно ему становится страшно: «Сейчас этот человек подъедет и отберет мешок!» Всадник приближается. Мальчику становится еще страшней... но тут он узнает всадника… это дядя Гани. Тот тоже его узнает и улыбается ему издали, машет рукой, с которой свисает короткий кнут. Про него все говорят, что он не боится даже самого коменданта и русскую грамоту знает лучше русских...

– Ты что здесь делаешь, Юса? Что это у тебя? – спрашивает Гани, подъезжая и указывая кнутовищем на мешок.

– Христос кое-что дал, – отвечает он тихо.

Гани смеется. Нагнувшись с коня, поднимает мешок, потом и его:

– Э, да ты раза в два легче своего мешка…

Лошадь трогается. Гани заглядывает в мешок. Мальчику это не нравится…

– Кто, говоришь, дал? – продолжает он посмеиваться.

– Христос…

– Это где же вы встретились?

– Там, у русских могил. Он такой высокий, с белыми волосами... И сам дал, и другим велел, тогда и те дали...

– А ты знаешь, кто такой Христос?

– Он весной колхозные бороны ремонтирует.

Гани смеется. И снова:

– Да ты знаешь, мальчик, кто Христос?

Он молчит.

– Эх ты! – Гани уже не смеется. – Христос– это же Бог у христиан. У них сегодня праздник – Пасха...

Гани еще что-то рассказывает, но мальчик его не слушает... он знает лучше... сам видел того, кто дал ему красное яичко...

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.