http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Семейные истории Печать Email

Илина Садулаева

 

 

(Продолжение. Начало - №№ 9-10, 2010г.)

 

Ниже вниманию читателей предлагается одна из таких историй, первая из толстой альбомной тетради моей тети. В основу положены подлинные события. Герои их – люди, которых она знала лично, или ей рассказал кто-то о них. Через их поступки, характеры раскрывается сама эпоха, ее особенности, этапы развития нашей истории. Даже простое изложение фактов, событий в ее интерпретации как человека необычной судьбы, умудренного жизненным опытом, повидавшего многое и к тому же умеющего грамотно, интеллигентно подать их, уже интересно. И было бы просто грех держать их под сукном. Осмыслив все это, я взяла на себя смелость, используя свои скромные возможности, подготовить их к печати.

Итак, история первая:

«АСМА»

 

 

Окончив юридический факультет Московского университета с отличием, Шахид вернулся в родной Грозный, где был направлен на работу в прокуратуру республики. Умный, серьезный, молодой юрист сразу оказался в центре внимания городских красавиц. Жил он в так называемом «пятом жилстроительстве», комплексе пятиэтажных элитных домов с внутренним двором в виде квадрата, с двумя сквозными арками друг против друга, выходившими: одна – на площадь Ленина, другая – на проспект Победы (бывшая  Августовская улица), а третья сторона – на проспект Орджоникидзе. Таким образом, раскинувшийся на целый квартал «пятый жилстрой» имел выходы на главные проспекты города, чем и была обусловлена его «элитность». Здесь же проживал старший брат Шахида Якуб, со своей женой Халисат. Еще до возвращения Шахида из Москвы Якуб приметил для брата девушку, работавшую в приемной Председателя Верховного Совета Тамбиева. Скромная, застенчивая Асма – ей было лет семнадцать, – недавно поступившая на работу, сразу же привлекла к себе внимание хорошими манерами, обаянием, красивой внешностью. Семья, в которой росла девушка, принадлежала к немногочисленной тогда чеченской интеллигенции. Отец ее, человек в городе известный, уважаемый, сам окончивший в свое время Реальное училище во Владикавказе, что не любому чеченцу было доступно, в разное время работал на ответственных должностях и хотел видеть своих детей также грамотными, образованными. Их было у него трое: один сын и две дочери, старшей из которых была Асма, только что окончившая Рабфак. Дети, рано потерявшие мать (она умерла при рождении четвертого ребенка, который так же умер), были очень привязаны к отцу.

Жили они на Сафоновской, рядом с церковью.

Однажды, когда Асма с отцом возвращались с покупками, на мосту через Сунжу они встретились с представительным мужчиной, который был давнишним знакомым отца, к тому же высокопоставленным чиновником. Увидев повзрослевшую красавицу-дочь Садо, зная много лет их семью, он и предложил по-дружески принять ее на работу, достойную ее. Так она попала в Приемную Верховного Совета.

И действительно, Асма была красива: с осиной талией, белолицая, большие серые глаза, пушистые ресницы, брови вразлет, аккуратный ровный носик. Пышные каштановые волосы, заплетенные в две тугие косы, тяжело ниспадали по спине почти до колен. Было во всем ее облике некое пронзительно-волнующее, необъяснимое магическое очарование – то ли молодости, то ли еще какой-то неведомой силы красоты, притягивавшей к ней всеобщие взоры. Вот и присмотрел Якуб ее для своего младшего брата, жениха не менее достойного: высокий, статный, с мужественным лицом, один из немногих чеченцев, получивших в то время столичное образование.

Вскоре они познакомились. Ухаживания были недолгими. Они понравились друг другу сразу, и, по настоянию жениха, не откладывая в долгий ящик, она вышла за него замуж. Счастью их не было предела. На работу, естественно, он ее не пустил. Окруженная любовью, заботой, вниманием, она сделалась просто неотразимой. Шахид, который был старше нее, холил и лелеял молодую красавицу-жену и гордился ею. По вечерам, когда он возвращался со службы, они шли в театр или просто гуляли, словом, вели вполне светскую, по тем временам, жизнь.  Местные красавицы с завистью смотрели на них, и многие их них желали бы оказаться на ее месте.

Через год у них родился сын Эду. Шахид оказался таким заботливым отцом, что просто души не чаял в нем. Сам готовил свежие соки, вставал ночью, когда он плакал, жалея жену. И вообще помогал ей во всем. Вскоре Шахида назначили прокурором в Шатойский район, через некоторое время перевели в Ачхой-Мартановский.

Тем временем начавшаяся с фашистской Германией война, набирая обороты, все ближе и ближе подбиралась к Кавказу. Тысячи жителей республики, оставляя семьи, а многие – и высокие посты, уходили добровольцами на фронт. Ушел и Шахид, оставив Асму с полуторагодовалым сыном, поручив родственникам присматривать за ними.

Первое время письма приходили каждую неделю, и Асма была спокойна. Но когда соседи и знакомые получали известия о гибели родных, ушедших на фронт, ее охватывал страх. В соседнем подъезде жил двоюродный брат Шахида Завалу с русской женой Леной. Завалу, стройный высокий мужчина-красавец и сердцеед, работал начальником Ленинского отделения милиции. Завладеть его собственным сердцем удалось только «Прекрасной Елене», шутили близкие. Лена – высокая, голубоглазая блондинка, действительно, была под стать ему. Их как раз и просил Шахид присмотреть за своей семьей, что они и делали. Они часто проведывали Асму с сыном, интересовались письмами от Шахида, оказывали помощь, если надо было.

Со временем письма стали приходить реже. Каждый день Асма с нетерпением ждала почтальона в ожидании весточки от мужа. Часто к ней приходила приятельница Бика, с которой она до замужества работала в Совнаркоме, и тогда они ночи напролет говорили о жизни, о работе, о Бикиных женихах и о многом другом.

В ту ночь пришла и младшая сестра Зайна. Отец их часто бывал в командировках. Брата Зию, который был старше Зайны на три года, отец пристроил на работу в районе, хотя тот и не достиг совершеннолетия. «Пусть приобщается к делу», – посчитал отец. И девочка оставалась дома одна на попечении соседки Марии Гавриловны. Иногда приходила к сестре – можно было бы и чаще – но отсюда школа была дальше. Утром Зайна слышала, как Асма рассказывала Бике приснившийся ей страшный сон: она в белом свадебном платье танцует среди большого количества людей, вдруг у нее кружится голова и она падает, ее кто-то подхватывает, и когда она приходит в себя, видит, что ее белое платье все покрыто большими черными пятнами. Сон очень встревожил ее. Бика ушла. Зайна тоже собралась в школу, как в дверь позвонили. Асма пошла открывать.

В дверях стояла молодая девушка-почтальон. Сунув Асме в руки сложенную вдвое коричнево-серую бумажку, на каких обычно присылали извещения, – а это, похоже, было именно оно – она быстро сбежала по ступенькам вниз. Дрожащими руками Асма раскрыла его, на миг замерла. Наблюдавшая за всем этим Зайна увидела, как ее лицо стало белым, как полотно. Асма подняла глаза на стоявшую в настороженном ожидании сестру, которая была слишком мала, чтобы разделить с ней обрушившееся на  нее неподъемное в своей неотвратимости горе, и без чувств рухнула на пол. Испуганная Зайна, понимая, что случилось что-то ужасное, побежала за помощью к Завалу и Лене. «Теть Лена, Асме плохо, она упала и лежит на полу!» – выпалила она и помчалась назад.

Прибежавшая Лена, уложив Асму на диван, тщетно пыталась привести ее в чувство. Она говорила ей какие-то слова, давала успокоительные капли с водой, растирала ей руки, но та не видела и не слышала никого. И только громкий плач Эду, который как будто чувствовал, что в дом пришла беда, вернул ее к реальности, от которой ей так хотелось уйти.

Вслед за Леной примчался Завалу. Он не мог понять, что произошло, пока Зайна, державшая на руках плачущего ребенка, не показала ему на выпавшую из рук Асмы бумажку. Завалу поднял с пола извещение, прочитал его раз, потом перечитал еще раз. Перед глазами все поплыло. Перехватив полный смятения взгляд Лены, все еще пытавшейся успокоить Асму, он, наконец, осознал произошедшее и заметался по комнате. И вдруг из его груди вырвался не то стон, не то крик такой силы, что был слышен на всех пяти этажах дома. Яростные рыдания, которые он не в силах был сдержать вопреки горскому этикету, предписывавшему мужчине быть сдержанным и в горе, и в радости, сотрясали его. С Шахидом его связывали не только родственные чувства. Они вместе выросли и были очень привязаны друг к другу. Во время учебы Шахида он не мог дождаться, когда тот, наконец, вернется домой и они снова будут вместе. Он мог довериться ему абсолютно во всем. Когда Шахид после многочисленных заявлений и настоятельных просьб добился разрешения отправиться на фронт – а у него была бронь, и он мог остаться – Завалу тоже рвался с ним, но его не отпустили со службы, сказали – нужен здесь. Он с трудом смирился с этим. А теперь их разлучила война – и уже навсегда. В отчаянии он не знал, чем и как утешить его сына и жену.

Стали собираться соседи, знакомые. Все сочувствовали Асме, но помочь ей не мог никто.

Так закончилось короткое счастье Асмы, длиною в неполные три года, ярко озарившее на миг, словно вспышка, ее молодую жизнь. Вышедшая замуж в семнадцать лет, в двадцать она стала вдовой.

Долго не могла Асма справиться с горем. Казалось, произошла чудовищная ошибка. «Он жив, жив, не мог он просто так оставить нас с сыном, он ведь так нас любил. Они там что-то напутали. Вот закончится скоро война, и он вернется», – рассуждала она и молилась, молилась,  прося Всевышнего вернуть его... Но шли дни, месяцы, а ожидания ее не сбывались. И никто не знал, какие испытания готовит ей судьба еще. Это было ведомо одному лишь Богу... Военное ведомство республики назначило ей как вдове офицера-политрука пособие, на которое они и жили с сыном. Помогали и родные – ее и Шахида.

Прошло несколько месяцев. По городу поползли слухи о выселении – очень скупые, неопределенные и неубедительные – никто в них не верил. И как было верить – все, кто мог держать в руках оружие, доблестно сражались на фронтах. Оставшиеся дома их родные и близкие: старики, женщины, даже дети, не жалея сил, трудились кто как мог, чтобы приблизить победу. Кому могло такое в голову прийти? За что и куда выселять?  Потому и не верили, что такое возможно. Недели за две до этого Александр Семенович, муж Марии Гавриловны – а он работал в органах – подозвал к себе Зайну и сказал: «Передай отцу, намечается выселение чеченцев и ингушей». Александр Семенович и Мария Гавриловна были ближайшими соседями Асмы по родительскому дому на Сафоновской. Дом этот, когда-то принадлежавший отцу Асмы, но потом национализированный, имел две «достопримечательности»: первая – это церковь напротив, вторая – кондитерский цех в подвале. После национализации вместо одной семьи там стали проживать шесть. С Марией Гавриловной у них был общий коридор с парадной, выходившей прямо на церковь. Дом был небольшой, с цокольным этажом, где и располагалась, к вящей радости дворовой  детворы, вторая достопримечательность – кондитерский цех. Здесь постоянно стояли сладкие запахи ванили, шоколада, карамели и всяких других вкусностей. Дядя Толя-«кондитер», работник цеха, один из дворовых воздыхателей Асмы, в белом колпаке и фартуке, часто через решетчатое окно угощал детвору «некондиционной продукцией» – петушками из жженого сахара, кремом, вкусными свежими обрезками бисквита и даже готовыми изделиями, которые по тем или иным причинам не могли быть выставлены на продажу.

Для Асмы готовился особый гостинец, например, роскошная роза из карамели, или замок из черного шоколада – воплощение всего его творческого вдохновения и мастерства, на которые он только был способен. Гостинец доставляла Зайна, которая за это получала отдельную награду. Если «кондитеру» изменяло чувство меры в своих «ухаживаниях» или они становились слишком явными, тут же на крыльце появлялась бдительная бабушка Йисита. Ей было за восемьдесят. Она была очень добрая – белая, чистая и «прозрачная», как одуванчик. Обращаясь к Толе по-чеченски,  она говорила примерно следующее: «Зря стараешься, нечего тебе на нее смотреть, не положено по нашим законам», – а потом, используя весь свой словарный запас русского, добавляла: «нилзя». Вся эта незлая  тирада завершалась, почему-то, тюркским словом «яман», что означало «нехорошо». По-видимому, старой Йисите казалось, что так ему будет понятней.

Дети смеялись, Толя-кондитер исчезал в глубине своего кондитерского царства, ну а Асма, «виновница скандала», вся красная, сгорая от стыда (она и без того краснела по любому пустяку), пряталась в комнатах, негодуя и повторяя в сердцах: «ну кто его просил?». Соседи жили дружно.

Когда отец приехал домой, Зайна передала ему слова «Дяди Шуры». Тот выслушал ее, но особого значения не придал им – в горах, то и дело, проводились какие-нибудь операции: ловили – не то диверсантов, не то бандитов, – арестовывали, а может, и выселяли кого-то из них. «Не беспокойся, – успокоил он дочь, – я старый коммунист, участник Стодневных боев, честно выполняю свою работу, законы соблюдаю, таких не выселяют. Если и будут выселять, то за какие-то преступления», – сказав это, отец в понедельник уехал.

Зайна, которой тогда шел тринадцатый год, училась в шестом классе и оставалась под присмотром Марии Гавриловны. Она и раньше часто оставалась под ее опекой. С той поры, как не стало их матери – девочке тогда было два года, – она у «Тети Мани» была как родная. Отцу тогда привели в дом новую жену, которая «будет хорошо относиться к детям», по причине того, что она доводилась родственницей их умершей, в возрасте до тридцати лет, матери. Новая жена была хороша собой, имела все «стати», но оказалась с «норовом», что было несовместимо с независимым характером отца. Поначалу она, действительно казалось, жалеет детей, заботится о них, но это продолжалось весьма недолго. Вскоре отец с ней расстался, как только понял, что ее мало заботят его дети.

За ними и до нее присматривали то старенькая бабушка Йисита, то овдовевшая тетя Неби, сестра отца, приходившая со Старых промыслов, а потом уже и старшая Асма подросла. Труднее всех без матери приходилось Зайне, она из троих детей была младшей. Понимая это, сердобольная Мария Гавриловна не отделяла ее от своих двух детей: Вити и Вали, с которыми девочка росла, постоянно общалась и в школе, и дома. К отцу Зайны Мария Гавриловна относилась с большим уважением. «За Цыпу, – так Зайну называли дома, – не беспокойтесь, я за ней присмотрю», – говорила она ему, когда тот в очередной раз уезжал. И действительно, «Теть Маня» по-матерински заботилась о ней, жалела, следила за тем, чтобы в школу ходила опрятной, кормила ее горячим домашним обедом вместе со своими детьми. Девочка, не знавшая материнской ласки, искренне привязалась к Марии Гавриловне и с любыми вопросами шла к ней.

Накануне того злополучного дня учащихся старших классов, включая и 6-а, где училась Цыпа, собрали на школьном дворе. Директор Николай Константинович объявил, что завтра все выезжают в колхоз на сельхозработы, и надо одеться теплее. С начала войны каждый год школьников старших классов вывозили на сельхозработы. В прошлом году, например, они работали в Сунженском районе: сначала в станице Нестеровской на уборке подсолнечника, потом в Карабулаке на кукурузных плантациях. Все взрослое трудоспособное население, в основном, находилось на фронте, рабочих рук не хватало, и помощь учащихся здесь была очень кстати. Жили в деревянных бараках, работали с утра до ночи, мерзли, болели, но все равно не сдавались, работали. Нельзя было допустить, чтобы с трудом выращенный урожай пропал.

Выезжали обычно в начале сентября, и работали до поздней осени. На этот раз всех удивило, что их везут зимой. «Какие работы для нас могут быть зимой, в феврале», – недоумевали ребята. «Приедем на место, узнаем», – отвечала Клавдия Викторовна, учительница, сама еще ничего не зная.

Рано утром, собравшись наскоро, Зайна ушла в школу. Чтобы не будить Марию Гавриловну, оставила ей в дверях  записку, что сегодня выезжает со школой в колхоз, и чтобы о ней не беспокоились.

Зимы на Северном Кавказе, как правило, не бывают суровыми, особенно в южной его части. Снег, который всегда ждут и которому все рады, если и выпадает, то не задерживается, потому что морозы не устойчивы. И только белоснежные шапки – вершины Кавказских гор, величественных и гордых, никогда не тают.

В том году зима выдалась промозглая и сырая. Короткие зимние дни однообразной чередой сменяли друг друга. И в этой серой монотонности незримо присутствовало что-то тревожное, хотя вести с фронта уже не были столь удручающими, как раньше. Наши войска неуклонно продвигались на Запад, освобождая пядь за пядью занятую фашистами территорию. До победы оставалось немногим более года. Февраль близился к концу. В ночь накануне Дня Советской Армии в городе было как-то необычно оживленно. «Наверно, к празднику готовятся», – подумала Асма, разбуженная шумом. Она встала, заглянула в кроватку к Эду, поправила на нем сбившееся одеяльце и пошла к окну, которое выходило на проспект Орджоникидзе. На улице она увидела такую картину: много военных, снующих на пересечении двух проспектов, автомашины «студэбеккеры», колоннами передвигавшиеся со стороны станции Грознефтяной по направлению к улицам Ленина и Августовской, одна колонна остановилась прямо напротив их дома. «Странно, в прошлые годы такого не было», – подумала Асма. Охваченная смутной тревогой, она  вернулась в постель, но так и не смогла заснуть. К утру странное движение переместилось во внутренний двор пятого жилстроя. «Выселение», о котором с недавнего времени ходили неясные слухи, приняло вполне конкретные очертания: 10-20 минут на сборы, брать с собой самое необходимое... – и команда «выходите»...

Асма, оставив спящего Эду с соседкой Инной Лазаревной, пожилой еврейкой-учительницей, побежала на Сафоновскую за сестрой. Не застав никого дома, она в смятении вернулась. «Где же она, может, ее уже забрали... И Марии Гавриловны не оказалось дома... Что же делать», – металась она, – «...Отец… брат... сестра... Что с ними?.. Что делать?.. Что делать?..», – стучало в голове.

«Эсмочка», – так на еврейский лад называла ее Инна Лазаревна, – что же это такое делается, ну как же так можно», – охала и причитала она, не зная как ей помочь, – мужа потеряла, теперь вот с ребенком на руках  выселяют куда-то»...

Вскоре раздался звонок и в ее дверь –  на пороге стояли трое военных. Увидев перед собой Асму, они на миг словно остолбенели. «Боже правый, Царица небесная, как же некстати твоя красота», – подумал подполковник, возглавлявший группу, и, обращаясь к стоявшей, словно окаменев, Асме, произнес: «Разрешите…»

Она все поняла – они пришли за ней. Она, как во сне, прошла в комнату, они направились следом. «Быстро собирайтесь, пойдете с нами, – сухо сказал подполковник, старший из них и по званию, и по возрасту, стараясь не смотреть в ее сторону, – с собой берите то, что сможете нести в руках».

Эти его слова вывели Асма из оцепенения, она попыталась взять себя в руки. Нашла сумку, подошла к шифоньеру, чтобы достать детские вещи. В растерянности она пихала в нее все подряд. Взгляд упал на новые коверкотовые костюмы мужа, висевшие на вешалке. Он заказал их перед самым началом войны и даже не успел ни разу надеть. Невольно хлынули слезы из глаз. Она украдкой вытирала их, стараясь не показать непрошеным гостям. Пошла в спальню, где в кроватке, безмятежно посапывая, спал ее малыш: надо его разбудить...

Военные тем временем осматривали квартиру. Прошли на кухню, заглянули в ванную, убедились, что больше никого нет. Вошедший следом за ней подполковник подошел к этажерке, где лежали тома: Гюго, Толстого, Пушкина, Лермонтова и другая литература, определенным образом характеризовавшая вкусы и пристрастия хозяев, но в основном, здесь были справочники по юриспруденции.

Повернувшись к Асме, он спросил: «Где отец ребенка?»

Асма, взяв извещение с комода, не глядя на полковника, молча бросила его перед ним. Увидев похоронку, подполковник замешкался. Ему и так все это время было не по себе. Теперь это чувство еще более усилилось. Он украдкой наблюдал за Асмой, не в силах отвести взгляда. «Кого же она напоминает?.. Да, точно, она похожа на Сикстинскую Мадонну с полотна Рафаэля: широко открытые серые глаза, в которых хотелось утонуть, матовое лицо, обрамленное пышными каштановыми волосами, только у нее они заплетены в тугие косы, красивые вскинутые брови, точеный нос. И самое главное – этот взгляд… Тревожно-щемящий, волнующий, который он теперь уже снова и снова пытался поймать, следуя за ней по квартире, но не мог, потому что она не хотела смотреть на них. И вообще, от всей ее фигуры исходило, казалось, какое-то сияние. За все это время она не проронила ни слова. «Молода и красива, и уже вдова... Муж – офицер, погиб на фронте, а ее с ребенком на руках – высылать… За что?» – думал он. – «А держится как… Ни единого вопроса, ни возмущений».

Ему импонировало в этой юной мадонне, как он окрестил ее про себя, все: и сдержанность, и чувство собственного достоинства, и даже скрытая агрессия, которую можно было только угадывать.

Подполковник Ножницкий, недавно командированный на Кавказ, не многое знал о здешних народах. Его представления о кавказцах, навеянные, в основном, образами  произведений Пушкина, Лермонтова, Толстого – с легким романтическим налетом – ограничивались рамками учебных программ. Кроме того, из армейской печати он также знал, что чеченцы отважно сражаются на фронтах. Здесь же, на Кавказе, сослуживцы  рассказывали разные истории о поимке «бандитов» в горах, о прочих «спецоперациях», в которых им приходилось участвовать. Ну, когда речь идет о конкретных бандитах, преступниках, о совершенных ими злодеяниях, тут все понятно. Однако то, с чем пришлось ему столкнуться сегодня, было совершенно иное и оно ввергло его в замешательство. Он испытывал внутренний протест. Он не хотел причинять зла этой молодой женщине с ребенком, вдове боевого офицера, такого же, как он сам... Он хотел бы ей помочь, но как?

Накануне вечером, на оперативном совещании в штабе части, старшим офицерам был зачитан приказ Верховного Главнокомандующего о проведении операции под придуманным, наверное, очень умными головами, судя по полету фантазии и выбору, кодовым названием «Чечевица». Главная ее цель – депортация  чеченцев и ингушей со всей территории республики в Казахстан и Сибирь. «Спецоперация должна проводиться в обстановке строжайшей секретности», – гласил приказ. С самого начала этот приказ вызывал у него неприятие своей жесткостью и бесчеловечностью и, как ему показалось, не только у него. Но приказы не обсуждаются, идет война. И все-таки… выселять народы поголовно, без разбору... «Да-а, что-то в Датском королевстве не так», – размышлял он.

Его подразделению досталась центральная часть города. Разбившись на группы по три человека, надо было четко и организованно вывезти всех представителей чеченской и ингушской национальностей на железнодорожный вокзал. Там их ждали товарняки, которые должны были доставить их до места назначения, а точнее, на вымирание.

«Выселять – кого?! Семьи тех, кто отважно сражается на фронтах?» – так он рассуждал вчера, когда был зачитан приказ. И вот сегодня, выполняя его, он бесцеремонно вторгается в чужой дом, в чужую жизнь, и без того нелегкую, в жизнь этой молодой женщины, матери спящего в колыбельке ребенка, вдовы не успевшего еще пожить офицера-политрука, положившего свою молодую жизнь на алтарь победы. Он вдруг почувствовал, что вольно или невольно становится участником чудовищной несправедливости, остановить которую он не в силах. И эти глаза… серые… бездонные... наполненные тревогой и смятением… И взгляд, один-единственный раз направленный на него с таким отчуждением, но поразивший его в самое сердце...

Он приблизился к кроватке, где спал Эду. Асма как раз хотела его поднять, но Ножницкий остановил ее: «Не торопитесь будить его, время еще есть, пусть поспит, пока Вы собираетесь».

Двое солдат ждали на площадке.

Асма боялась показать этим чужим, безразличным к ее судьбе людям, беспристрастно, как роботы, исполнявшим чью-то злую волю, все, что она испытывала: боль от незажившей раны, страх перед неизвестностью и смятение от неожиданности и чудовищности происходящего. «За что?» – стучало в висках. Она понимала, что сочувствия ей ждать неоткуда. Вместе с тем она уловила, что голос подполковника как-то потеплел. Было ощущение, что он все время хочет что-то сказать ей.

Полковник вышел на площадку к тем, двоим, закурил, затем снова вернулся. «Послушайте, – начал он, обращаясь к Асме, которая уже собралась и одевала сына, – у Вас есть один вариант остаться».

Асма удивленно подняла на него глаза: «Что Вы хотите сказать?» – холодно произнесла она.

«Если Вы согласитесь на мое предложение, Вы останетесь, Вы никуда не поедете, и я смогу Вас с ребенком защитить, нужно только Ваше согласие, формальности я беру на себя», – продолжал он, заметно волнуясь.

Он еще какое-то время что-то говорил. Ошарашенная  Асма наконец поняла: он предлагает ей оформить брак, то есть выйти замуж… Как?! Это было, как ей казалось, таким кощунством, что у нее потемнело в глазах. Она допускала что угодно, но только не это. Во-первых, ей, все еще не смирившейся с потерей мужа, не желавшей верить в его гибель, с позиции своей наивной молодости даже сама мысль о другом мужчине казалась оскорбительной. Во-вторых, этого не могло быть по определению. Она, мусульманка, воспитанная в традициях ислама, ни при каких обстоятельствах не нарушила бы их, чего бы это ей ни стоило. Национальные традиции и ценности в их семье занимали главенствующее место и ассоциировались с такими понятиями, как «честь» и «достоинство». Да, она родилась и выросла в городе, в числе первых окончила Рабфак, прекрасно владела русским языком, да и у отца немало было знакомых и друзей среди русских, но в данном случае, несмотря на его исключительность, это не имело ровным счетом никакого значения. Она абсолютно точно знала, что  на это не пойдет и благополучия для себя и сына такой ценой ей не обрести. И эту возможность, даже если она послана небом, она пропускает мимо себя, готовая разделить судьбу своих  родных, близких, наконец, всего своего народа.

Она немного оправилась от полученного шока, ее хаотичные действия стали более осмысленны, вещи, которые уместились в одну сумку, были собраны. Этих военных она воспринимала как людей из другого, враждебного ей лагеря, которые пришли, чтобы против ее воли увести ее с сыном из ее же дома и выбросить в неизвестность. Но сейчас что-то в ней изменилось, ей не было так страшно как в начале. «Мужа Вам не вернуть, будьте же благоразумны», – продолжал уговаривать ее подполковник. «Роботы оказались живыми», – пронеслось у нее в голове.

 

В Грозном в те годы русских было больше, нежели чеченцев, и детство Асмы прошло в большом шумном многонациональном дворе, где дружно жили русские, армяне, евреи, греки и даже латыши. Когда она подросла, в нее были тайно влюблены все мальчишки с их двора. Младшая сестра Цыпа носила ей записки от поклонников, те ей за это покупали гостинцы. В зависимости от полученных «чаевых» – это могли быть конфеты, мороженое или просто деньги – Цыпа «лоббировала» интересы понравившегося лично ей претендента на руку и сердце сестры. «Чаевые», особенно деньгами, часто подвергались «экспроприации» со стороны брата – его звали Зия. Он был старше Цыпы на три года.

Зия, с ярко выраженными лидерскими качествами, был большой озорник и главный заводила двора. Ни одна шалость здесь не проходила без его участия. Особенно ему нравилось устраивать «обломы» женихам Асмы. Когда Асма училась на Рабфаке, с занятий ее обычно кто-либо встречал. «Приличной» девушке не положено было разгуливать по городу без «охраны». Да и случаи умыкания девушек на Кавказе были не редкостью. Иногда, если «нависала потенциальная угроза» со стороны не в меру ретивого ухажера, встречать ходила тетя Неби, но обычно это делали брат или сестра. И здесь для «талантов» и изобретательности Зии открывалось широкое поле деятельности. Путем уговоров и подкупа ему удавалось вовлечь в свои авантюры и Цыпу, которая выступала в качестве ассистента. Иногда их козни имели весьма «небезобидный» характер: как-то  идет Асма с занятий, на почтительном расстоянии ее сопровождает молодой человек, вдруг из-за угла выскакивает Зия, выплескивает на него сосуд с водой, заранее подготовленный «ассистенткой», и стремительно убегает. Пока «жених» отряхивается, Асма вся в слезах бежит домой... Ну и остальное – в таком же духе.

Цыпа в таких случаях занимала очень «марксистскую» позицию, в основе которой лежал ее нехитрый личный интерес, выражавшийся по-разному, в зависимости от ситуации. Приехал как-то на каникулы Володя Мозалевский, парень с их двора. Он учился в летном училище. И когда он появлялся на улице – высокий, подтянутый, в красивой летной форме, которая ему очень шла, девушки толпой ходили за ним. Профессия летчика накануне войны была самой престижной. Завидев его, Цыпа начинала напевать:

«Мама, я летчика люблю,

мама, за летчика пойду.

Летчик высоко летает,

много денег получает –

вот за что я летчика люблю».

Цыпа была одаренным ребенком. У нее была отличная память. Учеба ей давалась легко. Имея абсолютный музыкальный слух, она с детства была певуньей и знала все мыслимые и немыслимые песни, арии, романсы, когда-либо и где-либо услышанные ею. Она их подхватывала на лету.  В самом нижнем диапазоне ее репертуара были жалобные  «сиротские» песни типа:

«Разлука, ты-и разлука,

чужая сто-о-рона,

ля-ля ляля-а ляля-а,

что мать-сыра земля…»

Дальше шли «блатные» – типа:

«Сижу на нарах, как король на именинах...»

Ну а верхний диапазон – это были романсы, опереточные и оперные арии: «Что может сравниться с Матильдой моей, сверкающей краской безумных оче-ей...», – затягивала она на  дворовых концертах «по заявкам трудящихся», иногда перевирая слова.

Однажды Володя подозвал Цыпу и вручил ей записку для Асмы, к записке приложил «чаевые», которые, правда, позже стали добычей Зии. Цыпа побежала в дом, за дверью удовлетворила свою природную «любознательность», посмотрев содержимое записки:

«Ангел летел над сугробом,

Асма в то время спала,

Ангел шепнул ей три слова:

«Асма, голубка моя»...

«Какой еще ангел»? – подумала она и отдала Асме записку. Та прочитала и тут же порвала ее со словами: «Вот дурак». Цыпа, не согласная с такой характеристикой, стала приставать с расспросами: «почему дурак, он же летчик?», ну и в таком же духе. «Потому что он не понимает ничего. Ну и что с того, что он летчик?! Он – русский, а чеченка не может выйти замуж за русского», – вразумляла Асма сестру. Та ничего пока в этом не соображала и продолжала настаивать на своем: «Ну выйди, пожалуйста, за него, он такой красивый, у него форма красивая, и все девочки за ним бегают. Он же сказал, что у его родителей много «кунаков» среди чеченцев, и они уговорят даду (отца), чтобы он отдал тебя за него». «Отстань», – отмахивалась Асма от нее, – «что ты в этом понимаешь, подрастешь – разберешься».

 

...«Нет», – решительно отрезала Асма, – я поеду вместе со всеми». «Всех высылают в голодные степи Казахстана, Вы не знаете, что Вас там ждет… Поверьте, мне просто жаль Вас и я пытаюсь помочь Вам, пожалейте ребенка, если не жалеете себя, – уговаривал ее подполковник Ножницкий. – Уверяю, Вас этот брак ни к чему не обязывает, если Вы сами того не пожелаете», – продолжал он. «После гибели мужа мне все равно, что  с нами будет и куда нас повезут, а Бог – Он везде, хвала Ему. Спасибо за участие, я поеду со своим народом», – холодно ответила Асма.

Однако слова подполковника, сделавшего ей столь необычное предложение в столь же необычной ситуации, которое она так и не «примерила к себе» ни на миг, немного успокоили ее. Страх и паника, охватившие ее вначале, прошли. Что-то сдвинулось в ее сознании, как бы расширив горизонты восприятия. Этот подполковник не мог стать ей ни мужем, ни братом, ни другом, но врагом он ей уже определенно не был. Это она знала точно.

Асма взяла на руки ребенка, подхватила сумку с детскими вещами и быстро пошла вниз, где ее ожидала машина. У подъезда стояли соседи: Анна Хачатуровна с мужем Дядей Арминаком, Лена Климович, Инна Лазаревна. Все были расстроены, все это время они жили дружно, как одна семья. «Бедная девочка, – не сдержалась Инна Лазаревна и заплакала, – что же это делается, ведь она еще не отошла от горя после гибели мужа», – причитала она, вытирая слезы. «Не плачьте, Инна Лазаревна», – только и смогла сказать Асма, окинув всех прощальным взглядом, сама стараясь не расплакаться. Она решительно направилась к машине, которая тут же тронулась, унося ее в неизвестность – в далекий неведомый Казахстан... Из глаз хлынули слезы, которые она уже не пыталась удержать.

А впереди ждали холод, голод, тиф и бесконечные невзгоды... «О Аллах, на все Твоя воля. Тебе я вверяю себя и своего сына, и своих родных, помоги, дай нам сил выстоять», – шептала она про себя...

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.