http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Новогодняя ночь 95-го в Грозном Печать Email

Лили Магомаева

 

/Во время трагедии в городе Буденовск

по центральному телевидению были отменены

все развлекательные программы.../

 

Расстреляны в упор подонками

Или разбитые осколками

Телеэкраны не светились.

Они в ту ночь безмолвны были

Не потому, что шоу отменили.

В Москве, как прежде, веселились.

 

Никто не думал о войне.

Артисты, популярные и не,

Кружились в вихре танца.

Кумиры ели, пили, пели,

А в танках мальчики горели.

Едва им минуло семнадцать.

Над Грозным вихрь из пуль кружился,

И пепел сединой ложился

На всех безвинно павших.

И дикий ужас – не боевиков –

В подвал согнал детей и стариков,

Воздушных банд заложниками ставших.

На всю страну об этом не кричали.

Министры телефон не обрывали.

И жертвы было некому считать…

22.07.95 г.

Белая тень

 

Белая тень на черной стене.

Черный город – белый во сне.

Черное дуло в грязных руках.

Жизнь на волоске – черный страх.

Черный крик летит к небесам.

Здесь смерть раздают,

Не глядя в глаза.

Белый саван – Белая тень

На черной стене в черный день.

Черные ночи. Черный рассвет.

Одни дожили, другие нет.

Сколько будет еще потерь?

Белое всегда – черное теперь.

Черное вчера, черное сегодня.

Камуфляж на лицах, в голове агония.

Грязные деньги на черной войне.

И снова – Белая Тень на черной стене.

Завтра без цвета, без вкуса, без запаха.

Черная пашня давно не пахана.

Черная полоса на тебе и на мне.

Белая только Тень на черной стене.

Немой вопрос без ответа застыл:

Когда вернутся цветные сны?

Когда наступит конец войне?

И снова станет  черной тень на белой стене…

Март, 1995 г.

 

* * *

Мы решили уехать, убежать от войны.

Хоть на миг все забыть,

грохота взрывов не слушать.

Но закроешь глаза, а в глазах – те же сны,

И колеса стучат по израненным душам.

 

Нет, не радует нас тишь других городов.

Здесь заботы другие. Самолетов никто не боится.

У прохожих в глазах нет печали о том,

Что разрушены где-то наша жизнь и столица.

 

Здесь из крана – вода, непривычный нам свет,

От шальных БТРов по улицам пыль не клубится.

Но нас тянет туда, где так много печалей и бед,

Где такие родные, от войны посеревшие, лица.

 

Возвращаемся мы. Может быть, в никуда.

У друзей – боль в глазах и тревога на лицах.

Так не хочется им провожать нас туда,

Где стреляют и где стало нормой убийство.

 

Грозный в зелени весь! И живем мы в плену

Мирных дней. Но война распахнула глазищи.

Мы все ищем ответ на вопрос – почему

раньше был здесь наш дом, а теперь пепелище?

 

Как и где начался этот дьявольский бал?

В кулуарах каких это всё подытожат?

Город наш, кто тебя и кому проиграл?

На руинах твоих свои капиталы умножив.

Май, 1995 г.

 

* * *

Зло никогда не приведет за собой Добро.

Пабло Коэльо

/Война в Чечне – первый теракт, одобренный всеобщим молчанием. Те, кто проголосовал за нее,

проголосовали и за Норд-Ост, и за Беслан./

 

Я ненавижу тех, кто за войну –

И русских, и чеченских генералов.

Политиков, из тупика «спасающих» страну,

Избравши путь, до одури кровавый.

Я ненавижу тех, кто за войну.

 

Я ненавижу тех, кто поднял руку «за» –

За смерть «чужих» детей. Свои – в оксфордах.

За убедительные речи в пользу зла.

За равнодушие на их холеных мордах.

Я ненавижу тех, кто поднял руку «за».

 

Я ненавижу тех, кто исполняет зло,

За то, что девочка лежит с погасшим взором,

За то, что попаданием прямым разорвало

Веселого мальчишку из 20-й школы.

Я ненавижу тех, кто исполняет зло.

 

Я ненавижу тех, кто разжигает зло.

Кто платит за войну, кто деньги пожинает.

Кто в своих фильмах рекламирует нам то,

Как смачно свой народ солдаты убивают.

Я ненавижу тех, кто разжигает зло.

 

Я ненавижу тех, кто видит... и молчит.

Кто на войну стремится по контракту.

Тех, для кого любой чеченец – боевик.

А зло ползет и превращается в теракты.

Я ненавижу тех, кто видит и молчит.

 

Я ненавижу тех, кто за войну.

Одни подставили народ свой под прицелы.

Другие «как бы за порядок», «за Чечню»…

И нет конца кровавым беспределам.

Прости меня, мой Бог, за ненависть мою.

1999 г.

Вопрос сына

 

Должно было произойти нечто, чтобы мой неугомонный и вечно подвижный сын сидел тихо и даже не улыбался. А минут пятнадцать назад все было иначе. В поликлинике одного из российских городов мы с ним ждали врача. Рядом сидела весьма словоохотливая старушка и лезла ко мне со своими бесконечными  разговорами. Она не видела, что между нами стена. Не только между нами, а между мной и всем их городом, и всей их жизнью. Она не знала, что я не слышу ее, что я за этой стеной, вся там – дома, там – где война. И мысли мои, втиснувшиеся в один-единственный вопрос – когда же она закончится? – эфемерной струйкой стремились к небу. И мне представлялось, как мой вопрос сливается с тысячами подобных, летящих туда с разных уголков земли от таких же, как я, неприкаянных жителей Чечни, насильно обращенных в статус вынужденных переселенцев. И что там, в далеком космосе, из наших тревожных мыслей образуется огромный шар, и что он в поисках ответа ударяется о всевозможные слои атмосферы, не находит его и разбивается на тысячи безответных осколков, которые возвращаются к нам и превращаются в безысходность, тревогу и бесконечную грусть. Но один маленький осколочек… один маленький осколочек застревает где-то в облаках. И рождается надежда. Хотелось думать только о ней. И уж точно, не хотелось ни с кем разговаривать.

Старушка переключилась на моего сынишку, и очень успешно. Они быстро нашли общий язык: что-то рассказывали друг другу, над чем-то смеялись, а потом затеяли какую-то игру. Когда подошла моя очередь идти к врачу, сын проводил меня веселым смехом и заверениями, чтобы я  не волновалась, что он пока играет с бабушкой, которая так же весело поддакивала ему.

А когда я вышла из кабинета, мой неугомонный и вечно подвижный сын сидел тихо и даже не улыбался. В его больших черных глазах читалось грустное недоумение.

Старушка сидела вдали от него, на другом конце лавки, и на мое «спасибо» никак не отреагировала. Мы оделись, вышли на улицу и пошли к месту нашего пребывания.

Стоял ненавистный мороз. Отчаянно хотелось туда, где весной бывает весна и где в марте не скрипит навязчиво снег под ногами, где умудренные жизнью старушки шарахаются не от смешливых пятилетних мальчиков, а от огромных детин-контрактников. Отчаянно хотелось домой.

Сынишка молчал. Я ничего не спрашивала и даже не мучилась в догадках – я просто знала, что могло произойти. Наконец, он заговорил:

– Мама, мы так хорошо играли с бабушкой. Потом она пригласила меня в гости. Я тоже ее пригласил. Только сказал, что мой дом далеко – в Грозном. Она сразу перестала улыбаться.

Откуда было знать малышу, что он испугает старушку? Ему было 5 лет, и понятие о страшилках у него было совсем другим.

– Она так странно посмотрела на меня, – продолжал сын, – и сказала: «Так ты что, чечен? О-о-о! Да с тобой опасно дело иметь. Тоже бандитом будешь. Все вы там такие. А я тебя еще в гости зову, дура старая». Потом отодвинулась от меня и больше не играла. Почему, мама?

Что я могла ответить ему? В словах старухи была правда… в последних двух словах. В принципе, это и был ответ на вопрос сына. Но я учила его уважать старость.

– А ты ей что сказал? – спросила я.

– Сказал – да, я – чеченец, но что она говорит неправду – мы не бандиты. Мой папа не бандит, дада не бандит. И все, кого я знаю, тоже не бандиты. Мама, ты говорила, что старые умные, что они всегда правду говорят, и если не слушать их, то это грех. Аллах не накажет меня за то, что я бабушке не поверил?

Ответ сыну

 

Прости меня, прости меня, мой сын,

Что между Родиною и тобой – разлуки веха,

Что не хватило мужества и сил

Под бомбами остаться, не уехать.

За наши жизни заплатил твой дом:

Не смог бы ты прикрыть его своей ладошкой.

Прости, но слишком рано ты узнал о том,

Что слово ранит, как осколки при бомбежке.

Вот и на дереве твоем осколка след.

Оно не зацветет весной, не уродится летом.

Прости за то, что столько долгих лет

Не мог ходить ты на могилу деда.

Прости, что ты родную речь не изучал,

Что рос среди чужих обычаев, традиций.

Спасибо, что дурных манер не перенял

И что своих корней не стал стыдиться.

И я горжусь, что каждый – стар и мал,

Хотя и был ты лет пяти от роду,

По национальности тебя считал

Лицом кавказского народа.

Что не забыл ты Родины своей

И, возвратясь, испив скитаний чашу,

Сказал: - Ты знаешь, мама, дома чай вкусней

И сахар здесь намного слаще.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.