http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Гарри Лебедев. Исповедь свободного человека Печать Email

Дмитрий Пашков

Не все могут сказать, что такое свобода. Так происходит потому, что толкование этого простого понятия расплывчатое и трудно употребимое в повседневной речи. Однако мне думается, свобода не нуждается в толковании вообще, а потому является чем-то сродни музыкальному слуху. Человеку, обладающему музыкальным слухом, не нужно объяснять, что это такое. Человеку, лишённому музыкального слуха, объяснять, что это такое, – бесполезно. Точно также дело обстоит со свободой. К сожалению, людей с врожденным чувством свободы значительно меньше, чем людей одаренных музыкально. Гарри Лебедеву повезло. В силу какого-то невероятного стечения природных факторов он попал в это малое число избранных.

Хочу оговориться, друзьями мы не были, да и быть ими не могли, хотя бы в силу диаметрально противоположных характеров. Он – ярко выраженный экстраверт, холерик, влюбленный в людей. Все эти замечательные качества плохо сочетаются с моими личными склонностями к социопатии и мизантропии.  Разными были наши эстетические пристрастия, и эта разница проявилась даже в момент знакомства. Перед собранием, на котором должен был решиться вопрос моего приема в Союз писателей, Гарри Ильич заявил мне в лоб примерно следующее: «Хороший ты парень, но твои стихи... как бы это сказать, ну, в общем, не моё это все, ну, не мое… Но я все равно за тебя проголосую».

В 2000  году голосование было открытым, что полностью соответствовало его натуре. Потом, после ухода Павла Шестакова и Георгия Булатова, он остался единственным в писательской организации Ростова мужчиной, всегда поступавшим так, как ему велят душа и сердце. Он мог сказать в лицо графоману, что тот графоман, невзирая на возраст и социальный статус, он публично высказывал свое мнение без оглядки на местечковых гуру, и только он мог сказать «нет», когда все кричали «да!» Это свободомыслие каким-то образом роднило его с вольнодумцами девятнадцатого века.

 

…я писал и то, и это,

Но всеобщий тарарам

не мутил строки куплета

Виноват, так только сам!

Только сам я верил свято

и Великому Отцу.

и тому, что – трижды клято! –

вроде движется к концу.

Свободомыслие выгодно выделяло его из довольно унылой страты «детей войны». Кстати, этого словосочетания он на дух не переносил, и однажды, во время очередного «круглого стола» в Донской публичке, заявил своим громким голосом с неподражаемыми обертонами: «Нас называют детьми войны… Да в гробу я видел такую маму!» Война запомнилась ему голодом и инфернальными мерзостями, невольным свидетелем которых он стал в силу своего возраста.

 

Было

горе.

Не было

хлеба.

Виселицы на горе

тянутся  в небо.

На ветру качаются

восемь мертвецов.

«Снимать воспрещается!»

братьев и отцов…

 

Это не просто строки. Это Большой Каньон, пролегший между ним и теми бравыми молодцами, что пытаются получить эликсир национальной идеи путем дистилляции чужой крови и слез.  Я не представляю его в ряду демонстрантов, размахивающих черно-коричневыми флагами. Как не представляю его частью человеческого стада, что в советское время принято было обозначать лицемерным эвфемизмом «коллектив».  Он запомнился мне личностью, одной отдельно стоящей единицей. Той самой единицей, что всегда перед запятой, а не после нее. Мне всегда импонировало его молодечество, не инфантилизм, присущий постбальзаковским комсомолкам и комсомольцам, а, именно, молодечество.

– Вернешься в свой Новочеркасск, увидишь Грузиновых (семья актеров местного театра – Д.П.), передай им привет от Гарьки, – сказал он во время моего очередного визита в Ростов. И в этом «Гарьке» не было ни позы, ни искусственной нарочитости, потому что передо мной стоял молодой и веселый ростовский парень, несмотря на седину и семь с лишним прожитых десятилетий. Ростовский парень производил впечатление человека счастливого и самодостаточного: я никогда не слышал от него стариковского брюзжания, которым, как правило, грешат на закате лет несостоявшиеся люди. Он никогда не допускал дурацких сетований на «эти ваши интернеты и компьютеры», поскольку был человеком технически грамотным и прекрасно понимал, что прогресс единолично управляет миром. Он, также, понимал, что способность следовать за временем и не пытаться игнорировать требования, которые предъявляет век, продлевают молодость куда лучше всяких чудодейственных бальзамов и таблеток.

 

Конечно, опыт, да и слов поболе…

Но если честно, а не как-нибудь:

ведь даже в том,

что изучают в школе,

видны мне контур, а ребятам – суть…

Бесспорно зная, есть меня умнее,

не отношу себя и к дуракам.

И признаюсь: угнаться не сумею,

хоть и бегу вприпрыжку по пятам.

Не имея специального образования, он давал фору выпускникам столичных журфаков, когда брался писать статьи в местную прессу. Потому что способность внятно и последовательно высказать свою мысль – тоже есть Дар Божий, как и музыкальный слух, и чувство свободы. Подпись в газете «Гарри Лебедев» служила определенной гарантией качества. А в этом, совершенно ненашенском, ковбойском имени «Гарри» звучало слабое эхо забытой субкультуры стиляг – наивных и невинных бунтарей против советской пошлости и затхлости.

 

И накалялись

беспричинной лютостью

последние секунды тех минут,

и зрело злое в этой тесной людности,

и быть бы нехорошему…

Но тут

сквозь запахи подмышек

и опрелостей

из щелочки вагонного окна

мной долгожданный

истинно апрелевский

вдруг грянул воздух.

Вспыхнула весна!

 

Несмотря на то, что он вышел из рабочей семьи, за свою жизнь успел побывать и комсоргом, и членом КПСС, назойливый пейоратив «советский» совершенно не вязался ни с его именем, ни с его подлинной натурой. Я не знаю, сколько любви ему отмерила судьба. Надеюсь, что много, ибо любви он заслуживал в первую очередь. Но одно я знаю наверняка: до последнего дня он был отравлен великой любовью к своему городу. Со временем эта любовь материализовалась и стала поэтическим образом Ростова-на-Дону, который он создал в своих строчках.

 

… пройдемся снова

от Театрального до Крепостного

аллеей длинной липовой –

как будто меду выпили!

Это потрясшее меня стихотворение он читал на юбилее своего друга, писателя  Данила Корецкого. Читал изумительно, со слезами на глазах. Как же мила мне и моему народу эта слезливая сентиментальность! А еще восхитительная напевность, которой пропитаны его стихи, терпеливо ожидающие талантливых композиторов.

 

...нет зимы теперь в Ростове,

снега мы всерьёз не ждём.

Дед Мороз под год под Новый

правит праздник под зонтом.

Но зато – какие вёсны!

В ожидании весны

чинишь спиннинг, чистишь блёсны,

о рыбалке – только сны.

 

«Я не просто ростовский, я – богатяновский!» – с гордостью говорил он, и узнаваемая, добрая и жестокая полукриминальная среда старого Ростова со своими странными представлениями о хорошем и плохом воскресала в его строках. Он писал об этом так вкусно, так тепло, что даже бесконечно далекий от этой среды и от ее обитателей читатель проникался если не любовью, то сочувствием и пониманием.

 

Это он соседской Тоньке,

той, которая из тех,

подарил платочек тонкий

и на шапку лисий мех.

Ясно дело, где-то стырил,

на такое он мастак.

Правда, ни одной квартиры,

ни один с бельём чердак

не очистил, где солдатка

иль солдатская вдова...

Помню, как гулял он сладко –

нам ириски раздавал.

Ни того Ростова, ни той Богатяновки давным-давно нет и уже никогда не будет. Гарри Лебедев это понимал, но попробуйте найти в его стихах хотя бы подобие ныне популярного нытья о том, как все было хорошо и как все стало плохо. Он до безумия любил свое потомство, а его дедовский фанатизм мог бы вдохновить самого искушенного острослова на сочинение анекдотов. Ведь тот, кто слишком рьяно поклоняется прошлому, волей-неволей отрекается от собственных детей. Увы, закона отрицания отрицания пока еще никто не отменял.

Мне ничего неизвестно о его религиозных убеждениях. Спрашивать об этом не принято, а внешних атрибутов религиозности я не замечал. Но в своих стихах он абсолютно беззащитен, честен и открыт, как христианин на исповеди, как мусульманин во время намаза.

 

… каждый день

за пишущей машинкой –

разбираюсь в собственной душе.

Кое-что мне кажется новинкой –

льдинкою в наполненном ковше.

Кое-что… Спасибо, что не в целом

от невзгод совсем заледенел,

потому что с настоящим делом

навсегда не учинял раздел.

 

Далекий от всяческого лукавства, он не стеснялся говорить о собственных слабостях. Не пытался казаться лучше, чем он есть. Вирусы поэтического нарциссизма так и не смогли преодолеть отчасти врожденного, отчасти приобретенного иммунитета. Богемности в нем тоже не было никакой, у него не было на это времени. Он всю жизнь работал, добывал свой честный хлеб, а другого, по его собственным словам, он и не пробовал. Работал, а по вечерам доводил до совершенства свои стихи с теми же упорством, постоянством и самодисциплиной, с какими в детстве шлифовал линзы для самодельного телескопа. Ну, что ж, гениальный Спиноза тоже владел этим ремеслом.

 

На окне стояли банки «научные» –

я проводил в них опыты с рыбками.

Может, самой большой ошибкой

было то, что я рыбок

распродал поштучно?

Пусть простят меня

милые макроподы.

В оправдание лишь одно –

интересное очень было кино

про Чапаева и про военные годы...

И – вдруг! – в тишине,

напряжённой и тонкой,

мне послышалось:

мама кушать зовёт!..

Во дворе я мою лицо под колонкой.

Что-то нынче солнце особо печёт...

 

P.S. Перед тем, как начать работу над этим материалом, я перечитал сборник стихотворений, который мне подарил Гарри Лебедев в 2007 году. На титульном листе он написал: «Только хорошего и успехов». Другого желать людям он не мог. Он, подобно Янушу Корчаку,  не знал, как это делается.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.