http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


7 дней счастья «сумасшедшего» Печать Email

Саид-Хусейн Царнаев

Автобиография

Царнаев Саид-Хусейн Моазович,1957 г.р.

В 1988г. окончил Ленинградский политехнический институт им. М.И. Калинина, по специальности «Гидротехнические сооружения и гидроэлектростанции». С 1986 г. работал в различных строительных организациях Ленинграда. В 1991 г. вернулся в Грозный, занимался частным бизнесом. Так продолжалось до 1996г. Из последней поездки в ОАЭ привез видеокамеру и начал осваивать профессию телеоператора. С этого времени начался отсчет моей журналистской деятельности. В ноябре 1996г. меня приняли в только что созданное агентство «Чечен-Пресс», в котором я проработал до октября 1997г. С апреля 1998г. по май 1999г. работал на НТВ. С июня 1999г. по май 2000г. работал на ОРТ. С 2000 по 2004 годы нигде не работал. Осенью 2004г. обратился в фото-отдел Московского офиса агентства REUTERS (руководитель – Григорий Дукор) с предложением о сотрудничестве. Мое предложение было принято. Начал осваивать совсем не знакомую мне профессию фоторепортера. Вскоре понял, что это – мое. Я полюбил эту профессию, отдавая себе отчет, что предстоит еще многому учиться. Летом 2005г. мне позвонили из редакции РИА Новости и предложили сотрудничать с агентством. Предложение принял. И в первом, и во втором случаях (т.е. и в REUTERS, и в РИА) работал стрингером. В 2009 г. руководство РИА Новости предложило перевести в штат. Замечательный коллектив, классные специалисты. Все нравится. За время работы фоторепортером участвовал в различных конкурсах – как всероссийских, так и международных:

Конкурс «Золотое перо» (Грозный – 2006г.) – 2-е место.

Конкурс на выставке Прессы (Москва – 2007г.) – лауреат.

Конкурс «Золотое перо» (Грозный – 2007г.) – 2-е место.

Конкурс Евразии «Социальный портрет» (2008г.) – 3-е место.

Конкурс «Золотое перо» (Грозный – 2008г.) – 2-е место.

Конкурс «Золотое перо» (Грозный – 2011г.) – 1-е место.

В разные годы представлял свои работы на суд зрителей (персональные выставки) в Грозном, Москве, Париже и Дагомысе.

 

 

Это было в 60-е годы, в Киргизии. Мне было шесть лет. Трудно сказать, почему я хотел стать артистом. В нашей семье никто не имел пристрастия к театру, кино. Мама часто рассказывала об одном танцоре, который двигался так, будто бы у него вообще нет костей. Мне очень повезло, что у соседей оказался маленький телевизор. И как-то после мультфильма начался концерт. Диктор объявляет: «Махмуд…» (фамилию я тогда не запомнил). Человек в необычном костюме танцевал необычный танец. Я смотрел, как завороженный, на «человека-змею». Следующий танец был тоже очень интересным. Артист то замирал в очень красивых позах, то стремительно двигался по сцене и в конце танца медленно садился.

После просмотра этого концерта я понял: у меня появился кумир. Я заболел «неизлечимой болезнью» в раннем детстве, в тот самый момент, когда зажглась мечта стать таким же танцовщиком, как Махмуд. В нашей семье, как и в большинстве чеченских семей, были патриархальные нравы. Отец был строг во всем. Он не допускал никаких детских шалостей и фантазий, подобных моим. Очень скоро нашел занятие мне и моему старшему брату: по очереди мы пасли коров. В безлюдных местах, наедине с природой, я устраивал себе концерты. Танцевал по многу часов, воображая себя чародеем Махмудом.

Как-то – я учился тогда в четвертом классе – нас повезли в город Фрунзе в театр на балет «Красная шапочка». Увиденное потрясло меня, я, затаив дыхание, следил за каждым движением артистов. Теперь я уже не мыслил ни о чем другом, кроме танцев.

В 1969 году наша семья переехала в Чечено-Ингушетию. Отец заранее купил дом в Грозном, однако дом этот нуждался в косметическом ремонте, и временно – пока наше жилище приводили в порядок – мы поселились у своих родственников в с. Чири-Юрт.

Мы жили в доме сестры Махмуда Эсамбаева Пады – она была замужем за нашим родственником.

Из рассказа Пады я узнал, что Махмуд, когда возвращался из гастролей на родину, непременно посещал сестру.

В конце августа 1969 года мы переехали в свой дом в Грозном. Вскоре я узнал, что Пада ожидает приезда Махмуда. Страстно желая лично увидеть Махмуда и познакомиться с ним, я отправился в Чири-Юрт и целую неделю жил у родственников – в ожидании приезда дорогого гостя…

Встреча состоялась. Пада представила меня Махмуду и рассказала о том, с каким нетерпением я ждал встречи с ним. Гость крепко обнял меня и спросил: «Ты любишь танцевать?».

Я очень стеснялся и не смог произнести ни слова. Даже будучи ребенком, я отметил его необыкновенную пластику, великолепную осанку… и еще – поразительную жизнерадостность.

Двор был заполнен людьми, и Махмуд успевал общаться со всеми, умудрялся уделить внимание каждому, шутил, смеялся... Эта встреча запомнилась мне на всю жизнь.

Окончил школу. Отслужил в Советской Армии. Пришло время выбирать профессию. В 1978 году поступил в Ленинградский политехнический институт. С самого начала окунулся в жизнь города, прославленного своими архитектурными ансамблями, театрами, музеями. Я полюбил Ленинград сразу же.

Как-то, проходя по ул. Рубинштейна, увидел вывеску «Дом народного творчества». Зашел, познакомился с работниками и попросил подсказать кого-нибудь из балетных педагогов. Мне дали адрес. Это была женщина восточной национальности – Лейла Джафарова, в прошлом – прима-балерина Азербайджанского театра оперы и балета, заслуженная артистка РСФСР.

Она тепло встретила меня, выслушала внимательно и сказала: «Приходи к 10 часам утра. Начнем с тобой работать».

Я возвращался домой, от радости не чувствуя под собой ног. В назначенное время явился к Джафаровой. Первое, о чем она спросила, имею ли я какое-либо хореографическое образование. Услышав отрицательный ответ, покачала головой: «Откуда берутся такие сумасшедшие? Тебе уже 20 лет. В твоем возрасте артисты уже имеют заслуженные звания. Прежде чем выйти на сцену, люди учатся в хореографическом училище 8 лет. Не понимаю тебя, Саид, ты же не Махмуд Эсамбаев». Я от обиды готов был разреветься, как ребенок. Стал умолять: «Лейла, пожалуйста, научите меня. Я люблю танец больше, чем жизнь, не гоните меня отсюда». Сгоряча выпалил: «А Махмуд Эсамбаев – мой родственник». После небольшой паузы Лейла строго сказала: «Саид, ты, конечно же, сумасшедший, но таких сумасшедших, видимо, и следует обучать танцу. Ты согласен учиться с детьми дошкольного возраста? Я поговорю с одним педагогом – Инной Балашовой, она моя бывшая воспитанница и – в прошлом – солистка театра оперы и балета Азербайджана». Я был готов на все условия. Не верил своим ушам, что начну учиться настоящему балетному танцу.

У меня не было чувства стыда перед детьми. Скоро и они привыкли ко мне. Занятия длились по одному часу. После занятий я оставался еще на несколько часов. Сам занимался. У меня стало что-то получаться.

Учеба на вечернем факультете института, сменная работа и занятия любимым делом – мои дни были расписаны с точностью до 1 минуты на много недель вперед... Сел на жесткую диету, чтобы привести себя в порядок. Получилось так, что на этой жесткой диете я сидел столько, сколько танцевал в Ленинграде – больше 10 лет.

Через три месяца я увеличил нагрузки. Все свободное время посвящал танцу. Занятия были утром и вечером. Домой возвращался последней электричкой.

Через полгода я обратился к одному замечательному педагогу – заслуженному деятелю искусств РСФСР, бывшему солисту Кировского (Мариинского) театра Юрию Петровичу Литвиненко. В те годы Юрий Петрович преподавал в филиале хореографического училища им. А. Вагановой при ДК им. Горького, вел мужской класс. Внимательно выслушав, он подтвердил ранее поставленный мне Лейлой Джафаровой «диагноз»: «Еще один сумасшедший объявился. Ну, что с тобой делать? Давай-ка попробуем, что у нас получится».

За полчаса до начала занятий я был уже на месте. Урок начался. Указав пальцем, педагог сказал: «Становись, это будет твое место». Так как экзерсис у станка был для начальных классов, темп умеренный, сначала все шло нормально. Старался успевать за порядком движений. Юрий Петрович то и дело посматривал на меня, часто поправлял то руки, то спину. Вскоре экзерсис закончился, и мы перешли на середину зала. Здесь начал буквально «плавать». Дальше продолжать не было смысла. Я отошел в сторону и с завистью начал смотрел на ребят. Юрий Петрович похлопал меня по спине, сказав: «Ничего, мы с тобой их догоним». Эти слова ободрили меня. После урока, попросив разрешения, остался в классе, снова и снова повторял увиденные движения, стараясь исправлять свои ошибки. Время шло быстро. Порою мне казалось, что оно бежит вперед меня.

На третий день Юрий Петрович назначил мне время, сообщив: «Мы с тобою будем заниматься отдельно. Жаль, конечно, что ты пришел ко мне в 20 лет, я вижу, что ты очень хочешь танцевать. В моей практике такого случая не было, но в истории танцевального искусства есть примеры, когда начинают танцевать поздно и добиваются значительных успехов. Я составлю тебе график на неделю. Будем заниматься по два часа в день, четыре раза в неделю». Я был бесконечно благодарен этому человеку за его внимание ко мне. Попытался выразить свою благодарность словами, но он прервал: «Для меня будет самым большим подарком, если ты начнешь танцевать». Юрий Петрович вкладывал в меня всю душу. И результаты были налицо – все базовые упражнения классического танца я усвоил за несколько месяцев.

Осенью 1979 года я приехал в Грозный. В то время здание филармонии находилось по ул. Ленина, напротив «чеченского гастронома». Ранним утром я отправился туда разузнать что-нибудь о Махмуде Эсамбаеве. Александр – его администратор – сказал, что он в зале, но к нему нельзя, он репетирует. Упустить такой случай было смерти подобно, и я, совершив отвлекающий маневр, все же проскочил в здание филармонии. Зайдя в зал, увидел на сцене Махмуда. Он репетировал танец за танцем до седьмого пота. В перерыве я решился подойти и попросить его, чтобы он показал мне два своих танца – «Макумбу» и «Золотого бога». Махмуд спросил меня, что я умею делать. Я показал несколько движений из «Золотого бога» (надо отметить, это весьма сложный танец, который в полной своей версии исполняется в течение 45 минут. Махмуду Эсамбаеву его ставила московский хореограф Элеонора Грикурова, и версия для эстрадного исполнения была сокращена до 9, а впоследствии – до 7 минут). Махмуд ударил по моим рукам, сказав: «Нас с тобой индусы убьют за такие движения». А затем стал медленно показывать сам. Я начал повторять за ним. Таким образом, он показал мне целый кусок танца, затем указал пальцем на зеркало, стоящее в фойе филармонии, и сказал: «Иди туда и учи, мне надо еще поработать».

У меня не все получалось, а спросить боялся. Через некоторое время, в перерыве между танцами, Махмуд заглянул ко мне. Некоторое время он молча наблюдал, а затем строго прикрикнул: «Это что за танец, сколько можно повторять?! Сейчас я закончу, и на сцену выйдешь ты». Такого волнения и страха я не чувствовал никогда. Постарался выправить свои ошибки и немного успокоился. Вскоре Махмуд вызвал меня на сцену и сказал: «Начни с самого начала и весь кусок танца, что я тебе показывал». Заиграла музыка, и я начал медленно вставать. Станцевал весь кусок, то, что он мне показывал, не стал останавливаться, продолжил танцевать следующую часть танца. Я допустил несколько ошибок, но в целом Махмуд был доволен. Громко хлопнув в ладоши, сказал: «На сегодня все, приходи завтра к 9 часам утра». Все это делалось втайне от родителей. Если бы они узнали о моих занятиях балетом, не удалось бы избежать грандиозного семейного скандала.

Я продолжал посещать репетиции. Семь дней продолжалось это счастье. В последний день Махмуд устроил мне экзамен. Помню этот момент до мелочей. Заиграла музыка, и я начал медленно вставать, вытянулся во весь рост, шаг вперед, через деми плие, одновременно движение головы с точным выполнением движений глаз и мимики лица, приставил вторую ногу, гранд плие и так дальше...

Танец закончился. Я стоял, весь мокрый от пота, пытаясь отдышаться, – я выдавил из себя почти невозможное. В зале была тишина. Рядом с Махмудом сидела Петимат Махмудова, его ведущая, присутствовали несколько работников филармонии и оркестр. Они о чем-то переговаривались. Затем Махмуд поднялся на сцену, опять начал показывать те движения, которые я выполнял не очень уверенно. И попросил еще раз повторить. Я повторил, исправляя ошибки. «Правильно, вот так, вот так», – приговаривал Махмуд. Время прошло так быстро, что я был удивлен, увидев, что ужех около 2-х часов дня. Махмуд куда-то опаздывал. На прощанье, решительным голосом сказал: «Еще немного – и ты доконаешь меня. Одевайся, увидимся в Ленинграде».

Я шел из филармонии домой с ощущением сбывшейся мечты. Судьба ко мне была благосклонна.

В Ленинград я вернулся полный сил и энергии – семь дней, проведенные рядом с Мастером, словно окрылили меня. Теперь мне оставалось танец отшлифовать. Я познал, что такое труд артиста балета. Это поистине каторжный труд, колоссальное напряжение и физических, и моральных сил. Но я готов был жить в этом зале. Для меня не существовало ни дня, ни ночи. Я хотел жить в танце и только в танце.

Лейла Юсуфовна часто повторяла поговорку «Терпенье и труд все перетрут». На ноябрь 1979 года в Ленинграде намечался вечер балета. Меня тоже готовили для участия в этом концерте. Долгожданный день наступил. Я впервые выходил на сцену. Это был вечер с участием ведущих звезд балета Кировского (Мариинского) театра: заслуженных артистов РСФСР Галины Мезенцевой, Любови Кунаковой, также участвовали солисты балета Любовь Галинская, Раджеп Абдыев, Флера Мустафинова, Виктор Коршунов и многие другие. В афише была и моя фамилия. В первом отделении был одноактный балет на музыку Карла Гуно «Фауст» «Вальпургиева ночь». В этом балете мое участие было незначительным. Я танцевал в кордебалете. Во втором отделении я танцевал два сольных танца: «Золотой бог» и испанский танец из балета Б. Асафьева «Пламя Парижа».

Галина Мезенцева танцевала «Умирающего лебедя». Зал рукоплескал ей, снова и снова вызывая на бис. После ее выступления объявили мой танец, в качестве постановщика-консультанта был назван Махмуд Эсамбаев. Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами, кричали: «Браво, бис!» Я вышел еще раз на поклон. Потом еще раз. Мне было очень неловко. Я все думал: что я такого сделал, что они мне так аплодируют? Когда закончился концерт, меня все поздравляли с дебютом. Лейла Юсуфовна и Юрий Петрович, казалось, радовались больше, чем я. Мне было не по себе оттого, что ко мне было такое внимание, ведь рядом стояли знаменитости, мастерству которых рукоплескал весь мир: Г. Мезенцева, Б. Бланков, Л. Кунакова, Е. Ефтеева.

После концерта Юрий Петрович собрал всех и обратился со словами: «Посмотрите на этого парня, кто мог бы сказать, что он за год добьется таких успехов». Он качал головой и повторял: «Какой ты молодец!» Взволнованный успехом, я выпалил: «Жаль, что я не имею настоящего хореографического образования. Я заставил бы весь мир рукоплескать себе». Все дружно стали аплодировать. Так закончился мой первый концерт.

В дальнейшем я разучивал танцы из других балетов и просто отдельные концертные номера. Принимал участие в других балетных спектаклях. Хочу отметить, на овладение тем или иным танцем мне, не имеющему хореографического образования, то есть технической базы, приходилось тратить намного больше сил и времени, чем артистам, изначально имевшим такую подготовку. Пробелы в классическом хореографическом образовании я компенсировал упорством, работая буквально до седьмого пота…

Спустя две недели после моей премьеры на гастроли в Ленинград приехал Махмуд Эсамбаев. Ровно месяц длились его гастроли в этом городе. И каждый день я встречался с ним. Мы разучивали другой танец – «Макумба». Махмуд очень выразительно показывал каждое движение. Повторять дважды не приходилось. Танец был готов уже за неделю до его отъезда из Ленинграда. Махмуд любил шутить, пританцовывая на месте: «Скоро ты будешь танцевать все мои танцы, а что будет делать бедный Махмуд?»

В последующие годы он часто приезжал в Ленинград. И каждый раз мы репетировали все новые и новые танцы.

И все-таки, несмотря на значительные успехи, я всегда ощущал, что мне не хватает грамоты танца. Иначе говоря, техническая часть «проваливалась», и одно лишь усердие не могло в полной мере компенсировать отсутствие этой самой технической базы. И я принял решение заняться «ликвидацией хореографической безграмотности»...

Год 1980. Осень, начало учебного года. Я пришел на ул. Пушкина. Здесь находится знаменитое хореографическое училище им. Агрепины Вагановой. Именно это училище выпустило целую плеяду звезд балета мировой величины. Галина Уланова, Михаил Барышников, Владимир Соловьев, Ирина Колпакова, Галина Мезенцева, Наталья Макарова, Алла Осипенко, Константин Заклинский, Фарух Рузиматов и многие другие – в мире танца эти имена в представлении не нуждаются.

К своему стыду, я в то время не знал из них почти никого...

Прибыв в училище, я сразу же направился к директору. К сожалению, сейчас не помню ни имени, ни фамилии директора Вагановского училища. Это была женщина лет пятидесяти. Она любезно пригласила меня в свой кабинет, где я, невероятно волнуясь, поведал о цели своего визита – я хотел получить возможность обучаться искусству классического танца, то есть основам балета, в стенах этого училища. Надо отдать должное, выслушала она меня внимательно, не перебивая, а потом вежливо, но достаточно твердо отказала. Я уговаривал ее очень долго, упомянул и имя Махмуда Эсамбаева, но все было напрасно – директор училища была непреклонна. «Молодой человек, Вам 22 года, сюда поступают дети и учатся в течение 8 лет», – сказала она.

Однако я не сдавался и продолжал осаждать кабинет директора училища еще в течение недели. Но… «Молодой человек, вы сумасшедший (этот диагноз становился для меня уже привычным – прим. авт.). Пожалуйста, не тревожьте меня больше», – с этими словами она проводила меня на выход, и наше общение на этом закончилось…

Однако я готов был проиграть сражение, но не войну…

 

1982 год. На этот раз я решил попытать удачу в стенах Ленинградского института культуры им. Н.К. Крупской, на отделение хореографии. Нашел кабинет декана факультета хореографии Бориса Брегвадзе. Постучался в дверь. Вошел. И с ходу, скороговоркой, боясь, что он откажет, даже не выслушав, начал просить декана факультета, чтобы он допустил меня к занятиям по классическому и народному танцу.

Однако я в очередной раз услышал «нет». Мне указали на дверь. Пришлось ретироваться. Но это было лишь тактическое отступление – сдаваться я не собирался...

Выйдя на улицу, я встал напротив входа в институт, ожидая, когда декан выйдет из здания. Так прошло несколько часов.

Наконец рабочий день закончился и я увидел выходящего из института Брегвадзе. Я проследовал за ним.

Мы дошли до автобусной остановки.

Подъехал битком набитый автобус, Брегвадзе сел в него, я протиснулся в другую дверь. Всю дорогу я не сводил глаз со своей «жертвы», боясь в толчее упустить его…

На Исаакиевской площади Брегвадзе вышел, я выскочил следом. Строгий декан обернулся и сказал мне: «Молодой человек, Вы собираетесь целый день меня преследовать?! Вы не являетесь студентом нашего вуза, следовательно, и посещать занятия Вы не можете».

Я снова принялся уговаривать его сделать исключение для меня. Но он, в очередной раз ответив мне «нет», зашагал прочь (как сейчас помню, это была улица Герцена), давая понять, что разговор окончен.

Я вновь последовал – на некотором отдалении – за ним.

Брегвадзе шел не оборачиваясь, но, видимо, он чувствовал мое присутствие, потому что некоторое время спустя он резко остановился, обернулся ко мне и сказал: «Молодой человек, должен признать, Ваше упрямство поражает. За всю мою многолетнюю практику ко мне впервые обращаются с такой необычной просьбой, причем делают это с таким завидным упорством. Хорошо, я пойду Вам навстречу и сделаю для Вас исключение. Разрешаю Вам посещать занятия. Посмотрите расписание, пойдите на урок, скажите, что я разрешил Вам посещать занятия».

Я был безумно рад и безгранично благодарен этому человеку. Горячо поблагодарив Бориса Брегвадзе и попрощавшись с ним, я шел по Невскому проспекту, опьяненный удачей.

Это была очередная победа, благодаря которой моя конечная цель – стать настоящим профессионалом в своем деле – стала ближе...

На следующий день я был на занятиях по классическому танцу. Экзерсис вела очень строгий педагог Ожегова (имени и отчества ее, к сожалению, не помню).

Ровно полгода посещал я занятия в этом заведении, не пропуская ни одного урока. За этот период я овладел основами классического танца, технической базой. Это были бесценные для меня знания…

В моем репертуаре было много сольных номеров, но не было чеченского танца, и это не давало мне покоя – я очень хотел продемонстрировать со сцены огонь и пластику нашего национального танца. И вскоре такой случай представился…

В Ленинграде в служебной командировке были коллеги из Северной Осетии. Я обратился к ним с просьбой помочь поставить сольный номер – чеченский танец.

Сначала взялись за парный танец.

В роли партнерши выступила профессиональная танцовщица, солистка балета, но, к сожалению, не вайнашка. Техническую часть она выучила неплохо (что ни говори – профессионал), но не было души в танце, не было той непередаваемой грации, женственности, благородства, с каким танцуют (те, кто действительно танцуют!) наши девушки, а довольствоваться суррогатом я не был согласен.

Поэтому пришлось отказаться от этой затеи.

Надо признать, по той же причине я отказался танцевать и азербайджанский танец (с этой идеей выступила Лейла Юсуфовна, азербайджанка по национальности). Я не мог вжиться в азербайджанский танец, потому что танец «не жил» во мне.

И тогда я попросил коллег помочь поставить мне отдельно чеченский мужской танец. Постановку сделали, весьма удачно, назвать я ее решил «Чеченский горский танец».

Но тут возникла другая проблема: к хореографии у руководства претензий не было, но включать постановку в концертную программу именно как чеченский танец отказались.

Возмущаться было бесполезно – постановку просто запретили бы. Пришлось назвать его «грузинским танцем».

Тогда все преграды были сняты.

Признаюсь, меня каждый раз коробило, когда перед моим выходом на сцену объявляли «Грузинский танец» (и дело тут не в каком-то негативном отношении к грузинам, напротив, я к ним отношусь с уважением), но желание сохранить танец в репертуаре заставляло идти на уступки…

Это было в 1985 году, в ноябре.

Во время гастролей Махмуд всегда жил в гостинице «Октябрьская», номер 50 люкс. Для того времени это были шикарные аппартаменты.

У него всегда бывало много гостей. Махмуд показывал мне тогда цыганский танец. И в перерыве неожиданно сказал: «Станцуй «Золотого бога».

Это была неожиданная просьба.

Надо сказать, незадолго до этого я встречался с известной индийской танцовщицей Судхарани Радхупатхи. Она была родственницей самого знаменитого индийского танцовщика Рама Гопала, лучшего исполнителя танца «Золотой бог». Судхарани уделила мне три дня по три часа консультаций по индийскому танцу. В целом она одобрила постановку и исполнение «Золотого бога», но при этом сделала ряд замечаний. Все это я принял во внимание.

Махмуд видел теперь этот танец с поправками.

Я чувствовал, с каким напряженным вниманием он наблюдал за мной.

Танец закончился.

Махмуд стоял некоторое время неподвижно. Потом положил мне руку на плечо и сказал: «Очень тонко. Ты станцевал блестяще. Кто тебе показывал эти поправки?»

Внимательно выслушав меня, он сказал: «Ты сделал правильно, что проконсультировался с ней».

У меня отлегло от сердца. Я очень боялся обидеть великого мастера вмешательством в его постановку.

В этот день я задержался у него дольше, чем обычно. Прощаясь, спросил, когда в следующий раз я смогу к нему придти. Махмуд провожал меня, танцуя в образе «Злого гения» из «Лебединого озера», потом шла другая импровизация восточного танца и, наконец, бросил фразу: «Приходи, когда захочешь. Я рад видеть тебя всегда. Сегодня ты порадовал меня как никогда».

 

На следующий день, предварительно позвонив, я опять пошел к нему в гостиницу. Войдя в номер, поздоровался со всеми, кто у него был. Нина Аркадьевна, его жена, куда-то собиралась. Махмуд обратился к ней со словами: «Знаешь, Нина, вчера он танцевал «Золотого бога» так тонко, что я ахнул от восторга». Нина Аркадьевна ответила шуткой: «Очень хорошо, что встретились двое сумасшедших». С этого дня она принимала меня с каким-то подчеркнутым радушием, хотя до этого относилась несколько прохладно.

 

В последний раз я встречался с Махмудом в 1989 году.

Больше всего меня поражало в нем его подвижническое отношение к своей профессии.

Он был в искусстве человеком №1.

Без Махмуда, без его имени, я не представляю искусство танца вообще.

Мы осиротели без него, но осталась сказка, созданная волшебником Махмудом Эсамбаевым.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.