http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


УСПЕХ ПИСАТЕЛЯ И КРИЗИС ЧЕЧЕНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Печать Email

Ибрагимов Л. М., с.н.с. АН ЧР

 

 

Ибрагимов Лёма Махмудович – известный ученый и писатель, внесший значительный вклад в чеченскую литературу и литературоведение.

Родился  29 октября 1951 году в Казахстане, в селе Ново-Алексеевка, близ Алматы. В 1960 году вместе с семьей переехал в село Гойты Урус-Мартановского района. В 1971 году поступил на лечебный факультет Кубанского мединститута. В 1976-1978гг. работал в топографическом отряде Турланской геофизической экспедиции. С 1978 по 1980гг. служил в рядах Советской Армии. В 1986 году с отличием окончил филологический факультет Чечено-Ингушского государственного университета им. Л.Н. Толстого. В 1986-91 гг. работал учителем средней школы №1 с. Виноградное  Грозненского района. С  1993 по 1997гг. – литконсультант СП ЧР. Работал также тележурналистом на ТВ ЧР. С 1999 по 2002гг. – главный  редактор литературно-художественного журнала «Орга». В 2004 году он назначается главным редактором первого в республике литературно-художественного журнала «ГОЧ» (ПЕРЕВОДЫ), основанного по его проекту. В 2003 году Ибрагимов Лёма переходит на научно-исследовательскую работу в АН ЧР (отдел языка и литературы). В настоящее время работает старшим научным сотрудником Академии наук Чеченской Республики.

Сфера научных интересов: паремия, литературоведение, история чеченской литературы, культурология (символы чеченской культуры). Им опубликовано более 30 научно-исследовательских работ, в том числе и книга «Нохчийн фразеологизмийн  маьIнадаран дошам», Грозный, 2005 (Толковый словарь чеченских фразеологизмов), в которой он, помимо толкования фразеологизмов, из обширного народного паремического пласта выделил собственно чеченские велеризмы и ввел их в научную и социальную практику этноса. Ибрагимов Лёма является также составителем первой «Антологии чеченской поэзии» (М., 2003) на родном языке. Автор 4 сборников на родном языке. Поэт, драматург и литературовед. Основоположник жанра афоризма в чеченской литературе, книга его афоризмов «Толкование опытов» вышла в 1992 году. В 2009 году  в коллективном сборнике северокавказских писателей «Цепи снеговых гор»  в Москве на русском языке вышла повесть Л. Ибрагимова «Судьба и душа».

Принимал участие в работе ряда международных и всероссийских научных конференций по северокавказским литературам. На заседании диссовета Д 212. 051. 03  (ГОУ ВПО «Дагестанский государственный педагогический университет») в июне 2011 года защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата филологических наук по теме «Художественное воплощение национальной ментальности в чеченской прозе ХХ века» (научный руководитель – доктор филологических наук, профессор Акавов Забит Насирович). Является автором уникального регионального проекта «Словарь символов чеченской культуры», реализацией которого и занят в настоящее время.

 

 

 

 

 

Художественная литература – сложный социокультурный феномен, который выступает одним из специфических и эмоциональных документов эпох, переживаемых обществом. В силу своей многогранности ей присущ очень значительный объем функций. В структуре социопространства любая культурная практика (художественная литература в том числе) – одна из моделей игры, которая усиливает шансы ее участников на самореализацию и успех в жизни. Для чеченской литературы и литературоведения в данное время тема нашей статьи может оказаться как преждевременной, так и несколько запоздалой. Дело в том, что социалистический реализм, как метод (стиль), несостоятельность которого уже мало у кого из серьезных литераторов вызывает сомнение (Критика социалистического реализма. Эл. ресурс.), все еще продолжает в целом определять тактику и стратегию развития современной чеченской литературы.

Главная и конечная цель метода соцреализма – это антропологическая перестройка сознания человека: развить (или сузить) его до уровня верного понимания задач компартии, до бунта против «темного» наследия прошлого. Сделать каждого «колесиком и винтиком единого государственного механизма». Главный герой произведения идеализировался до степени «возможного и должного в будущем», личность приносилась в жертву коллективным интересам, общему безличному счастью в атмосфере непрекращающейся классовой борьбы, невероятных человеческих страданий и бытовых неудобств. (Мы не против цивилизованного «бунта против темного наследия», мы против связанных с этим «бунтом» оргвыводов, увольнений и ссылок в отдаленные места законопослушных оппонентов). И среди чеченских советских писателей было немало искренне убежденных в том, что они знают, как улучшить человеческую породу, как и с какими пережитками надо бороться. Для ряда наших писателей позитивной антропологической константой явилась способность главного героя к бунту, ниспровержению, переустройству (С. Бадуев /Пет1амат/, С. Арсанов /Арсби, Бено/, М. Мамакаев /Зелимхан, А. Шерипов/, А. Мамакаев /Айдамар/, Ш. Окуев /Мачиг и др./, М. Сулаев /Селита/, А. Хамидов /Зулай/, М. Мусаев /Элиса/).

Не бунтующий герой (героиня) в принципе не мог быть главным (да еще и положительным!) героем, признанного в то время на государственном уровне, художественного произведения. Еще в 1922 году О. Мандельштам пишет о кризисе рационалистической психологической прозы. Он аргументирует несостоятельность притязаний романных форм отображать свое время тем, что законы, по которым строится пространство психологического романа, определяемое поступками героя и авторской мотивировкой этих поступков, не совпадают с правилами, по которым агент (прототип) существует в социальном пространстве. В обществе к тому же еще и «…интерес к психологической мотивировке в корне подорван и дискредитирован наступившим бессилием психологических мотивов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой становится час от часу более жестокой» (Мандельштам 1987:75).

Даже при минимуме таланта, если писатель (актер, художник и т. д.) занимался пропагандой идей социализма, «успех» ему был гарантирован государством в виде зарплаты и гонораров. Это приводило к эстетическому и социальному курьезу: что на языке истинной науки и здравого смысла именовалось «фальшью, ломанием комедии», в пространстве же социалистической культуры стало именоваться как «правдивое и верное отображение жизни». У государства была возможность нанять в качестве рупора своих идей не только писателя, артиста, но и знаменитого спортсмена, ученого, полярника и т.д. И бесполезно было взывать к совести, интеллекту этих агитаторов, требовать от них сохранения таких традиционных параметров социального поведения как честность, человеческое достоинство, культурная вменяемость.

Любую реальность можно перевести в текст, даже если эта реальность, по словам Алис Жардин, будет представлять собой «хорошо сфабрикованную иллюзию…» (Постмодернисты 1996:27). Такая реальность может быть принята на веру, если поле идеологии в состоянии придать ей легитимный характер. Но так повелось со времен Адама, что в природу человека заложено сомнение, коим он часто пользуется. Для развеяния «разных там сомнений» в тоталитарных государствах пестовались, поддерживались и приближались к полю власти таланты, умеющие превращать иллюзии власть предержащих в «реалистические» картины жизни. Надо признать: некоторым из них удавалось создавать произведения настолько гомогенные социалистическим иллюзиям, что у огромного количества людей того времени возникало ощущение реальной хроники, рождая при этом убеждение тождества жизни и искусства («Поднятая целина» М. Шолохова, «Когда познается дружба» С. Арсанова, «В одном ауле //Цхьана эвлахь» М. Мусаева и др.).

Даже принадлежа к полю власти, деятели культуры и науки занимали в нем подчиненную позицию. И, отдавая свою, пусть и символическую, власть: видеть, именовать неименуемое и т. д. – в обмен на сытость и относительную беспроблемность в личной жизни, как справедливо заметил М. Бланшо: «Писатель сам же первый и оказывается жертвой своих иллюзий; обманывая других, он одновременно обманывается и сам» (Бланшо, 1994: 80). Биографии многих успешных в свое время наших писателей, творческая судьба их произведений – яркое тому свидетельство.

Если же случалось, что какое-то произведение имело хождение в поле национальной литературы вопреки воле власти, продуманные жесткие «мероприятия» охранительных госструктур позволяли снизить эффективность его эстетического воздействия на социум. Помимо явно репрессивных (тюрьма, высылка, расстрел) в отношении автора, его произведения (изъятие и уничтожение рукописи), применялись и мероприятия «тонкого уровня». Скажем, если и разрешат печатать, то тогда, когда все это не так уж и актуально. Несколько примеров отложенного знакомства массового читателя с произведениями местных авторов: творчество М-С. Гадаева, книги политолога с мировым именем А. Авторханова (особенно его «Мемуары»), книга Х. Ошаева «Брест – орешек огненный». Применялся и прием избирательной актуализации – введение в социокультурный оборот откровенно слабых, неудачных («ученических») произведений известного автора, которые резко снижали интерес публики к его творчеству в целом.

О малоэффективности формально-текстуального анализа в современной литературе еще два десятка лет назад говорила Серафима Ролл. Объясняя причины того, что российские литературоведы отдают предпочтение филологическому анализу художественного текста и продолжают исследование культуры в чисто поэтических категориях, «то есть в рамках подхода, запрещавшегося советской идеологией и поэтому кажущегося радикальным в настоящий момент», Ролл полагает, что «радикальность его не только сомнительна, но и небезвредна, ибо он выдает за новое то, что было новым в начале (ХХ) столетия, но, в силу политических причин, не смогло пережить себя естественным образом. Возрождение репрессированных форм сознания, хотя исторически и психологически оправдано, еще не является адекватным моменту современности» (Постмодернисты 1996:15).

Как и другие, чеченская литература в своем очередном всплеске развития неизбежно оказывается вовлеченной во внутри- и межнациональные перманентные процессы транслитерации, обмена и конкуренции, поиска новых передовых способов отражения реальности. Этим обстоятельством оперативнее остальных пользуются ангажированные дискурсом власти прирожденные игроки социокультурных пространств с отличной филологической (лингвистической) и философской выучкой. Этих игроков абсолютно не волнуют реальные научные, духовные, мировоззренческие и т.п. проблемы нашего социума: естественный для истинных филологов и философов интерес к ним в них задавлен капризами основных инстинктов, инстинктов личного и группового выживания, текстом корпоративного устава.

Известно, что сколько-нибудь общепринятого единого методологического подхода к анализу художественного текста в современном литературоведении попросту не существует. Поэтому та методология, которой придерживается приверженец лингвистического и лингвостилистического анализа в действительности является, наряду с литературоведческим, только одним из возможных решений проблемы анализа текста. В современных условиях терминологической разноголосицы в отечественном литературоведении лихой «кавалерийский терминожонгляж» позволяет той или иной нашей референтной группе манипулировать сознанием читателя, вознести, смешать с грязью что угодно и кого угодно, если это кому-нибудь надо. Иной лингвостилист (ка) напоминает провинциального «экстрасенса» (мага или колдуна), который во время лечебного сеанса для пущей солидности прибегает к помощи текста с обилием различных малопонятных фраз и выражений.

Такое «литведение» и «филологический анализ» скорее уводят литератора, исследователя от насущных научных и духовных проблем, сбивают с толку читателя. В отсутствии должного рационального противодействия этому беспринципность, откровенный практицизм ангажированных писателей и литературоведов формируют антигуманные мировоззренческие тенденции, которыми пропитаны тексты их произведений, научных трудов, опосредованно передающих их в сферу социокультурной практики этноса. Их  произведения (по веденью или неведенью авторов) сутью своей идейной направленности, авторской позиции, вместо сеяния «вечного, разумного и доброго», скорее размывают гуманистические начала народной этики, искажают семантику национальных символов. Вот до чего может до-ИГРА-ться иной народный писатель в своем усердном служении народу (sic!).

Рассмотрение литературы как одной из моделей социальной игры /«роман – есть социально-обусловленная игра» (Прието 1983: 371)/ объясняет очень многое в мотивациях как автора произведения, так и потребителя его продукта. В социалистическом обществе реальным партнером художника (творческой индивидуальности) в «игре» являлся не читатель или зритель, а референтная группа, которая, исходя из чисто надлитературных соображений, объявляла того или иного писателя своим кумиром, просила у власти ему должности, звания, премии, квартиры и т. д.

Наряду с синхронными явлениями мировой литературы (М. Булгакова, Б. Шоу, Э. Хемингуэя, Э. Ремарка, Ч. Айтматова, М. Павича и др.) наша литература, в свое время политически сориентированная на госзаказ, в контексте мировой практики была тупиковым вариантом утопического романтизма и классицизма. Поглощение культуры (литературы) полем идеологии привело к тому, что социальное пространство приобрело ярко выраженные инфантильные черты, а литература (да и вся наша культура через «актуальные» партийные проекты) вынуждена была симулировать важность темы и высокий накал страстей, эмоций. За период 30-90гг. ХХ века в литературном пространстве Чечни появилось немало слабых в художественном отношении произведений, с которыми чеченское литературоведение не может сегодня однозначно определиться.

Давление партийной и групповой литературной идеологии красноречиво свидетельствовало о тесной сращенности элиты «образованных» с внешними и внутренними программами развития нашего социума. Культурный «истеблишмент» оказался синонимичным политическому, что привело к значительному сужению поля культурной деятельности всего социума. Существование элит требует на другом полюсе культурного поля наличия противовеса – андеграунда. Влияние на поле власти андеграунда очень незначительно, но может поддержать на референтном уровне яркое дарование со значительным идейно-эстетическим потенциалом, которое имеет возможность спокойно перейти в поле официальной литературы. Но наш андеграунд сегодня не может сказать, что он на каком-то этапе поддержал кого-то из ярких национальных дарований, очень нуждавшихся в этой самой поддержке (например, М. Гадаева, М. Дикаева, Б. Витаева, М. Кибиева и др.). Автор как член референтной группы может влиять на интерпретацию своего текста. Вследствие отсутствия мало-мальски апробированной демократической методики успешного продвижения своего литпродукта на игровом поле культуры, наши литераторы, неумело (навязчиво) рекламируя свои произведения, чаще добиваются обратных результатов. Категория успеха достаточно новая не только для чеченской литературы, но и для русской (Берг 2000:234-235), ввиду особого статуса писателя в обществе и особенностей российского книжного рынка.

Сам художественный текст – часть авторской стратегии, включающей в себя как процесс написания и опубликования его в печати, так и создания имиджа автора. Причем, имидж для некоторых наших писателей первостепеннее художественности произведения. Чем нерасчлененней сознание слушателя, читателя, тем неистовее орудует в душах этих писателей-ораторов бес этого желания и такого понимания сверхзадачи писателя. Но как часто «имидж» этот, созданный стараниями друзей, ухищрениями самого автора, его референтной группы, на деле дискредитирует звание истинного писателя. Может, они именно этого и добиваются?

Успешные книги бывают разными, и секрет успеха – не только и не столько в литературном качестве. Иной успех и у нас зачастую – за пределами текста. Это не значит, что он не поддается научному анализу, нравственному «измерению». Слишком активное участие автора в пропаганде своего продукта приводит если и не к полной утрате им писательских (творческих) начал и качеств, то к заметному притуплению остроты чувствования предмета, так как коммерческая сторона литпроекта не всегда беззаветно служит истому вдохновению и таланту. И то, что хотят издатели, не всегда отвечает коренным интересам самих читателей и писателей.

Известные события в России в конце ХХ и начале ХХlвв. (крах идеологии социализма, распад СССР и т. д.) привели к изменениям, способствующим снятию с феномена писателя покровов, мифологизирующих его статус. Потускнел яркий образ его, под которым в реальности, помимо самого творчества, нередко скрывались и различные (не всегда честные) стратегии достижения успеха, и понятные человеческие слабости: тщеславие, зависть, корысть и жажда земных благ. До конца ХХ века в Чечне не было ни одной независимой от дискурса власти референтной группы, способной от себя «наделить славой, пропиарить» или  материально вознаградить того или иного писателя. Для историка нашей литературы уже научный интерес представляет феномен «семьи» писателя, которая, руководствуясь чисто меркантильными соображениями, прикрываясь лозунгами текущего момента, в последнее время стала открыто определять политику его личной референтной группы. Все просто: слава, особенно дутая – сегодня одна из важнейших составляющих категории «успеха» и источник материального благополучия.

В советский период существовало деление литературы на официальную, неофициальную и эмигрантскую. В отношении нашей литературы приходится всерьез говорить только об официальной, хотя были и у нас – свой писатель-эмигрант А. Авторханов, писатель-диссидент Х. Ошаев. Пространство советской чеченской литературы позволяло использовать писателю четыре параметра успеха: деньги, слава, кое-какая власть и духовная удовлетворенность «соцреалистического розлива». Тут к услугам «от и до» советского писателя были своя вышколенная референтная группа, печатный орган (газета, журнал, издательство), и не было у него проблемы с выпуском своей книги, ее распространением.

В ситуации же социального кризиса (перестройка, капитализация экономики) активизировались групповые интересы. У более-менее значительного местного писателя  была своя группа в виде круга друзей, знакомых, почитателей. Такой круг оформлялся, структурировался процессом обмена книг и сведений, распределением ролей, должностей, своей иерархией. Со временем группы эти стали жестко конкурировать, дело доходило иногда до неприличных для имиджа и статуса «писателей» фактов поведения. Имели место групповое порицание, преследование, распускались ложные, компрометирующие слухи о конкурирующей группе в целом или об одном из ее ярких представителей. Начавшийся процесс относительно здоровой конкуренции литературных стратегий (1986-1994) в нашей республике был грубо прерван известными политическими и военными событиями 1994 – 2000 годов. Наряду с легальными, существовал еще один критерий успеха, который с легкой руки В. Шкловского обозначался как «гамбургский счет»: суть которого – определение истинного, реального успеха вне социальных условностей (Елисеев 1998:191). Предполагается, что «настоящий, подлинный» художник не зависит от общественной оценки его творчества (Седакова 1998:122). Знатоки искусства между собой знали (и всегда знают), «кто чего на самом деле стоит». Был бы спрос, такая референтная группа в обществе всегда найдется.  Позиция культуры в социальном пространстве Чечни 1930-1990 годов окончательно дискредитировала легитимные критерии определения успешности//неуспешности литературных практик, так как оценки распределялись в соответствии с идеологическими (нелитературными) достоинствами произведений: почему критерий гамбургского счета и оказался востребованным, при всей его относительности. Была возможность использовать еще и эмигрантский успех в качестве трамплина для рекламы своего литпродукта на Западе и присвоения чеченским писателем определенных позиций в поле всемирной литературы. Но это удалось лишь единицам даже в масштабе всего СССР, в том числе, писателю-политологу с мировым именем А. Авторханову.

Писатель уже не одно столетие не только жрец и слуга традиций сакрального отношения народа к слову, правде, но и в некоторых случаях идейный конкурент власти. Исходя из этого, в зависимости от степени угрозы для нее, советская власть достаточно успешно пользовалась всевозможными способами противодействия разным идейно «неугодным государству» авторским стратегиям. Для этого все средства были хороши: от мнения коллег, бывшей жены писателя, коллектива читателей («не читал, но осуждаю»), назначения руководителями амбициозных (бесталанных) писателей, до внедрения таковых агентами влияния в референтные группы, творческие союзы, объединения, редакции газет и журналов. Агенты влияния в целом успешно забалтывали прогрессивные идеи групп (коллективов), доводя их до абсурда, создавали обстановку недоверия, умело стравливали между собой членов групп и т. д. Опираясь на содействие коллег, «друзей» и соседей в отношении «инакомыслящего» писателя, государством применялись также: физическое устранение (С. Бадуев, А. Нажаев и др), изоляция от общества (Х. Ошаев, М. Мамакаев, А. Мамакаев и др.), общественное порицание.

За всю известную историю чеченской литературы первым и пока единственным писателем, кто открыто признался в том, что до «интереса» органов НКВД к его творчеству и общественной деятельности он мало интересовался социальным аспектом литературы, был А. Авторханов (Мемуары 1983). Он был первым и в максимально объективной вербализации социокультурного и властного полей Чечни 20-40 годов ХХ века. Осознавая высокую степень социальной и культурной значимости для нашего этноса гражданского подвига Абдурахмана Авторханова, мы отдаем дань глубокого уважения честности, искренности и силе духа этого славного сына чеченского народа.

В истории чеченской художественной литературы мало удачных примеров сочинений, в которых автор не стремится к тому, чтобы выжать как можно больше слез у читателя или во что бы то ни стало развеселить его. Кстати, художественный прием «давить на слезную железу» в числе других и прочих, не из арсенала культурной матрицы чеченского народа. Это веяние византийской культуры, как и ходячее выражение «многострадальный…. народ». Финансирование социалистическим государством национальных литературно-художественных журналов, книжных издательств, по своей структуре ориентированных на массового читателя, политически оправдано было лишь тем, что они поставляли продукцию невысокого качества. Выполняя госзаказ, они больше отвлекали читателя от насущных социальных, духовных проблем, отдаляли его от своей истории, литературы и языка, нежели просвещали и духовно обогащали.

Бесспорно, свобода – это необходимое условие для роста и самореализации творческой индивидуальности. Сегодня писатель в Чечне имеет полную свободу выбора темы. Другое дело, что не все писатели (музыкант, художник и др.) пользуются этой свободой из-за слабости своих гражданских позиций. Дух человека ограничен, прежде всего, его личными заблуждениями, устоявшимися моделями взглядов, убеждений, предписанных социумом. Для многих деятелей науки и искусства творчество становится фактом признания им «разумности всего действительного» (Гегель). Парадокс: жизнь предлагает творческой личности свободу пропаганды своих идей, представлений, а он (за редким исключением) бежит от нее в привычную для себя с детства «родную и милую несвободу».

Как и в других литературах, словоцентристские тенденции в чеченской литературе формировались под воздействием такого фактора, как сакральное отношение народа к слову. Немалую роль при этом сыграла и система нравственных запретов, социально-психологическим регулятором которых, как полагает Ю. Лотман, был стыд (иэхь). По его мнению, каждая эпоха создает свою систему стыда – «один из лучших показателей типа культуры», а область культуры – это «сфера тех моральных запретов, нарушать которые стыдно» (Лотман 1996:329). Тем не менее, писатель так и не успел стать у нас членом общества в европейском смысле этой культурогемы. Причин тому немало, но вместе с объективностью «беды», здесь явно присутствует и немалая доля «вины» самого писателя. Многих наших писателей устраивает лозунг: «Бакъдерг ма дийца, бакъхьадерг дийца» (Не говори правду, говори уместное). В житейском «здравомыслии», конечно, им не откажешь, но мне трудно понять этих писателей: зачем они тогда вообще занимаются таким не прагматичным делом, как литература? Способ достижения легитимности, за которым стоит задача сохранения власти и воспроизводства доминирующих позиций в рамках народной культуры, еще в процессе зарождения чеченской литературы создал ауру ее целомудренности. Это следствие этических (эстетических) предпочтений нашего народа, а также результат обретения легитимного статуса светской национальной культурой по типу легитимности религиозной. До сих пор неписаным правилом является неприятие в национальной (культуре) литературе вульгаризмов, площадной брани, мата, анатомических названий некоторых частей и органов тела, текста интимной близости и проклятий. В 30-60 годах ХХ века усилиями видных ученых, писателей, режиссеров и т.д. в советской культуре был создан культ смеха. Ирония, смех могут нередко являться инструментами ослабления эстетической культурой одних социальных групповых позиций и усиления других, находящихся в слабой позиции. С помощью смеха можно расшатать, разгерметизировать любой «авторитет», довести до абсурда любую идею, как обратить внимание, так и отвлечь от насущной социальной и культурной проблемы. Задача конструктора смеха в наших условиях – смешить людей, чтобы они «смеясь расставались со своими недостатками», быстро перестраивались и привыкали к социально-политическим новациям, стали жить так, как того требует время  (рассказы А. Хамидова («Абубешар», «Д1а – коч, схьа – коч», Умара Ахмадова, С. Нунуева, «Чорийн дийцарш» и роман-трилогия «Кровь и земля» Ш. Окуева; комедии: «Бож-Али» А. Хамидова, «Лулахой» С.-Х. Нунуева, «Пелхьонаш» С. Гацаева, «Махаш» Канташа и т. д.). Делается это в основном за счет эстетизации безобразного, резкого понижения статуса слова путем его десемантизации. Смеющийся в данной ситуации демонстрирует свое интеллектуальное или моральное превосходство, более объективное понимание действительности. Но смех как смех – оружие страшной разрушительной силы. Контролировать его практически никому не удаётся. Смех любит свободу и простор: его влияние оказывается большим, чем хотелось бы тому, кто решил над чем-то или над кем-то посмеяться. Смех не щадит и того, кто инициирует его. В чеченской культуре «смехотерапия» общества достигла своего апогея в 60-70 гг. ХХ века.  В отечественной философии прошлого века, в целом, основным критерием комического была объявлена социально-критическая направленность смеха. Явное предпочтение отдавалось сатирическим жанрам. Нужно отметить, что наша литература (особенно драматургия) наряду с социальным блестяще справилась и политическим заказом: комедия А. Хамидова «Бож-Али» до сих пор в репертуаре национального драматического театра. Это был первый и ощутимый кризис словоцентристских тенденций чеченской культуры, из которого она начала выходить только в  80-х гг. ХХ в. (творчество А. Айдамирова, Б. Витаева, Ш. Арсанукаева, С. Гацаева, Ш. Окуева). Второй кризис наступил в начале 90-х гг., после распада СССР. И в этом случае произошло также резкое падение статуса слова во всех сферах нашего общества (дош дашера даьллера; дош пайдабоцчу даьллера). Синхронно, мастерами своего дела извне и внутри нашего социума, велась «тонкая» работа по десакрализации архетипов символов чеченской культуры (Канташ 2011: 269-324), например, Мудрого Старца (Альбеков. Электронный ресурс).

Неслучайно жанр романа стал пространством (культурной площадкой), в котором новые общественные нравы любят дерзко заявлять о себе. Почти все скандально известные романы инициируют игру с границей, представленную совокупностью общественных норм в пространстве права, этикета, морали. Сюжеты в них строились (и строятся) на попытках преодоления общепринятых норм и установлений («Госпожа Бовари» Г. Флобера, «Анна Каренина» Л. Толстого, «Любовник леди Чаттерли» Г. Лоуренса, «Таблетка» Г. Садулаева). Гибель героя, распад семьи в результате конфликта с тем или иным общественным установлением интерпретировались в пользу отмены данного установления или, в крайнем случае, его коррекции. Отмена базовых ограничений приводит к потере основы для построения конструкции классического романа и его фабульного развития.  Нынешний кризис чеченской литературы – прямое следствие общего кризиса всей нашей национальной культуры, который: «… вызван не только общим кризисом мировой культуры и агрессивной конкуренцией со стороны массовой культуры, но и глубоким кризисом, переживаемым чеченским обществом в 1990-е годы, а также последствиями двух войн» (Межиева 2006:35). Чеченская литература ХХ века так и не стала до конца ареной свободной конкурентной борьбы авторских литературных практик. Любые новации обречены на провал, если в обществе нет демократических институтов и референтных групп, настроенных на признание ценности инновационных импульсов (Туркаев 118-153).

Мы отдаем себе отчет в том, что кризис – это еще не катастрофа с ее необратимыми тяжелыми последствиями. И как реакция – попытка найти выход из кризиса – течения модернизм и постмодернизм, представленные в поле современной национальной литературы произведениями С.-Х. Нунуева, И. Эльсанова, С. Яшуркаева, М. Завриева, В. Амаева, К. Ибрагимова, С. Кацаева, Л. Куни, Б. Шамсудинова, Р. Ибаева, М. Мутаева, А. Ахматукаева, У. Юсупова, А. Абдурашидова и др. Вопрос о чеченском модернизме и постмодернизме до сих пор остается открытым. Да, модернизм, постмодернизм – это символы глубокого кризиса литературы. Постмодернисты виртуозно соединяют повествовательные дискурсы из разных литературных уровней, мистифицируют читателя, пряча в привычной и легко узнаваемой форме новое содержание. Основной пафос их произведений – ирония по отношению к изношенным моделям, к собственному (тоже изношенному еще и до них) тексту. Они используют также и излюбленные приемы массового искусства: укрупнение отдельного эпизода, деланное вычленение детали из целого.

Нападки наших соцреалистов на тексты современных чеченских модернистов, постмодернистов будто бы текстов пацифизма, (сверх)либерализма – это искусно маскируемая ими разведка боем, предзащита (дехье ца къевсича, сехье а ца йисна) своих полей господства в республиканских СМИ и на «рынке» современной (преимущественно) соцреалистической чеченской литературы. Согласно Курицыну, в постмодернистском дискурсе процессы создания произведения, его анализ и анализ своей роли в данном произведении идут одновременно. «…интересен не столько текст, сколько контекст» (Курицын 2000:92). Да, постмодернисты (модернисты), по большому счету – это писатели (творческие индивидуальности), которые «не хотят мириться с той довольно жалкой ролью, которая уготована в современном обществе писателям», сохранявшим приверженность к традиционной классической литературе с ее типологией жанров, скучной занимательностью, отрицательными и положительными героями.

Кстати, чеченский постмодернизм вскоре и сам может оказаться в положении соцреализма. Подобно тому, как его кризис был следствием краха утопий, коими он питался, так и кризис постмодернизма у нас будет следствием прервавшихся процессов трансформации общества, не породивших ни цивилизованного рынка культурных ценностей, ни социальных условий для легитимизации прогрессивной интеллектуальной и культурной деятельности. Любое предпочтение можно объяснить ментальными свойствами души, какими-то влияниями, исторической необходимостью. И в данном случае модернизм и постмодернизм также возникли из недр самой литературы, как ответ на философские, духовные проблемы социума.

Система художественной литературы в последние годы обрела и у нас «вертикальное» измерение. У исследователей литературы появилась возможность сопоставлять наших авторов в социальном аспекте: карьера, успех в обществе, уровень материального благосостояния, представителем какой референтной группы является, на «чью мельницу воду льет», какие идеи и в каких целях проповедует. Но в культурном аспекте (символическое лидерство) в чеченской литературе еще не выделился авангард – имеющая свою программу группа инициаторов литературного обновления.

Кризис нашей литературы – это и следствие поражения либерального крыла социума в борьбе за автономизацию поля культуры. «Культурность продукта», его идентичность национальному духу – в прямой зависимости от степени автономности поля национальной культуры. Вот почему и сегодня у нас не само произведение (не его текст) порождает свою реальную социальную ценность, а текст интерпретации «легитимной» референтной группой ее якобы как общественно ценной. И ее пассивное восприятие обществом именно таковой, вследствие отсутствия социального запроса другой интерпретации. Понятно, что состав и структура ведущих референтных групп соответствуют духовным возможностям и уровню социальных устремлений общества: выше себя не прыгнешь. Референтные группы чеченского литературного поля в свое время комплектовались в основном из выпускников педагогических (учительских) вузов республики, что в какой-то мере объясняет тягу большинства из них по сей день «учительствовать, поучать» не только в школе и вузах республики, но и на страницах газет, литературно-художественных журналов, книг и т. д.

Другая «профессиональная» особенность членов наших референтных групп: некоторые корректоры национальных изданий (газет, журналов, книжных издательств), проходя невеселую школу корректуры и правки текстов чеченских авторов, на каком-то этапе вдруг заражались неистребимым желанием самим писать тексты «не хуже ведущих писателей». И стали писать вкупе с журналистами, невзирая на свои скудные природные писательские данные, узкую личную топику (село, хутор, город Грозный, ЧИГУ, ЧГПИ, общежитие, кинотеатр «Родина» или «Юбилейный»), путая корректуру с редактурой, редактуру с уникальностью авторского замысла и мастерством текстового исполнения, энергию творческой индивидуальности с упрямством пишущего тщеславия. Заимев доступ к массмедиа, эти «писатели» стали активно (навязчиво) пропагандировать свои «произведения» при их явно плохой читабельности и стремящейся неведомо куда содержательности.

В чеченскую литературу нетрудно попасть, но очень трудно в ней задержаться, остаться: с «того света на этот» не схитришь и не накомандуешься, не позвонишь кому и куда надо, не тряхнешь мошной. Об этом наглядно свидетельствуют творческие судьбы многих произведений чеченской литературы после смерти когда-то при жизни «знаменитых» авторов. И, если случайно всплывает фамилия такого, в свое время «гремевшего и звеневшего гусара» от литературы, достаешь его произведение и читаешь любопытства и истины ради. При этом нередко возникает ощущение, что его не было, что он всего лишь приснился истории чеченской литературы. И нет никакой гарантии, что многих сегодняшних «ведущих» наших литераторов постигнет та же участь. Уверен, многие из них сами знают истинную цену своим опусам и в душе сардонически посмеиваются над литературоведами, степени ради ищущих великий смысл в их весьма посредственных произведениях.   Графоманы были и будут в любом обществе. Но в наших специфических условиях откровенно слабые тексты иных из них отбивают охоту у читателя к чтению вообще произведений чеченских авторов, формируя у него мнение, что и остальные наши писатели пишут не лучше. Житейски можно понять и наших критиков и историков литературы, которые вдруг пришли к выводу, что сочинять «прозу» гораздо легче и прибыльнее, чем корпеть над литературно-критическими статьями. К тому же очень проблематично напечатать в наши дни добротную литературоведческую статью, а напечатав, избежать изощренной корпоративной обструкции.

Красиво жить на гонорары не запретишь, конечно, но факт – иная критическая статья может закончить одну эпоху в национальной литературе (культуре) и открыть первую страницу новой зарождающейся эпохи. Критика  не только же «ярая пропаганда» значительности той или иной литературной практики: она еще и инструмент неспешного анализа, интерпретации, коллективного обсуждения художественных достоинств произведения. В форме экспертных оценок критик не ограничивается тем, что квалифицирует деятельность только одной литературной группировки, сортирует его продукцию и на свой взгляд структурирует весь региональный литпроцесс. В таком случае он претендует не только на внутрилитературный, но и на более широкий общественный авторитет и резонанс, поскольку в суждениях о литературе дает оценку окружающей действительности в общепринятых категориях мировой культуры, а не в категориях прагматики редколлегии какого-нибудь республиканского бюджетного издания.

Когда тексты изобилуют плакатным гуманизмом, пропагандой абстрактного мужества, стойкости без ясного целеполагания, голыми призывами к доброте, состраданию, понятно, что на примере всего корпуса произведений (за редким исключением) нашей художественной литературы трудно определить степень его оппозиционности масштабному деструктиву или позитиву. Все мы – люди, все мы – человеки: ссылаясь только на то, что семью надо кормить, не всегда получается службу, беспринципность и бесталанность вербально тонко за добродетель выдать. В этом случае оппоненту нелегко лингвистически наглядно и литературоведчески сдержанно доказывать опасность для любой этноматрицы коррозийных свойств не соприродных ей идей и толкований. Особенно, если проповедник их – в маске морализующего писателя или  ученого с претензиями на единственно верную интерпретацию истории народа, его лексики, обрядов и обычаев и т. д.

А что ж рядовой чеченский читатель? Не найдя ответа на свои духовные запросы в родной литературе, он невольно обратится к духовности иноэтнической литературы. Можно предположить: чем больше со временем в республике будет людей, читающих не на чеченском языке, тем дальше будет расходиться наша  литература со своим читателем. И в не таком уж и далеком будущем, оба в полном одиночестве без шума и пыли закончат свои дни в каком-нибудь отдаленном хуторе, не дожидаясь стойко Всемирного Потопа. Для чеченской литературы сегодня вопрос «быть или не быть» не  только философский: при нынешнем отношении к ней всего нашего социума процесс ее свертывания скоро может стать необратимым. (Ас ца бехира ма бахалаш!) Не говорите потом, что я не предупреждал!

Перед чеченским писателем, перед всеми деятелями нашей культуры сегодня стоит ответственная задача – либерализация ценностных ориентаций человека, его целеполаганий, формирование культуры личности как надежного основания для дальнейшего духовного и социального прогресса Чечни.  Понятно, что только человек, сформировавшийся как личность, способен все расставить на свои места и из двух зол выбрать наименьшее.

Кризис до предела обнажил и доселе скрытые проблемы вербализации реальности. Думаю, в целях интенсификации данного процесса на чеченском языке нам пора еще активней заняться дешифровкой знаков и символов своей культуры. Даже  при поверхностном взгляде на современный чеченский литературный процесс невозможно не заметить, что в литературе до предела обмелела собственно реальная проблематика нашего народа. Наша словесность в целом скатилась к дотошному бытописательству (на уровне содержания), (латино-)американизированному местечковому тексту (на уровне  формы). Сюжетные и словесные штампы, излишество мелких подробностей, песни-плачи (тийжамаш) и монологи сожаления о быстротечности времени, ушедшей молодости или, что еще тягостней, «деланный» оптимизм (понт) – отодвинули на второй план смысловой (идейный) пласт произведения: не всегда понятно, для чего написано, на кого ориентировано то или иное художественное произведение. Читателю, если он согласен, по простоте и доброте своей, на хронотопическую прогулку в художественном мире иного произведения, остается только бездумно, без лишних вопросов и взглядов по сторонам «весело шагать» за автором «по просторам»-коридорам рассказывания и показывания. Одни готовые рецепты для полного счастья. Если.., то... Создается впечатление, что сказка в нашем социокультурном пространстве – не только и не столько жанр устного народного творчества.

Причинами кризиса нашей литературы, на наш взгляд, являются также: а) конкуренция со стороны других культурных полей /СМИ, аудио, видео/; б) нередко и вторичность местного художественного продукта.

Вторичность литпродукта можно объяснить и как следствие того, что наш этнос в бурлящем котле цивилизаций объективно вынужден в социально-экономическом, культурном и т.д. плане подстраиваться под чужие модели коммуникации, перенимать у других народов методы производства, хозяйствования, управления, способы выживания и контактирования. Но не все, что хорошо объясняется, как следствие той или иной причины, является достоинством факта, явления.

Чеченский этнос – объективная реальность. Объективнее не бывает. И если он дожил до сегодняшнего дня, значит, Всевышний его для чего-то бережет и у него своя миссия на этой земле. Помня об этом, нашему писателю следует ориентироваться на чеченскую культурную матрицу, на ее национальное историческое ядро, сообразуясь с которыми складывался и развивался наш этнос. Тут одними ухищрениями и компилятивными способностями ума, актуальностью темы и метафорами мало чего добьешься: нужна интуиция и неподдельное чувство сопричастности к судьбе и культуре чеченского народа. Если упустить это из виду, есть риск быть не до конца прочитанным нашей историей или быть снятым с повестки дня на второй день после смерти заказчика. Парадигмы культурных этноматриц, ментальностей своевольнее и принципиальнее (яхье) иных деятелей науки и культуры. Литературоведческий анализ текстов нашей художественной литературы свидетельствует, мягко говоря, не в пользу национальной идентичности многих из них.

 

Кризис – системное явление, но начинается он в головах людей. Всякий кризис сам рождает желание поскорее выйти из него. Кризис в литературе сам и подсказывает пути выхода, провоцируя творческие индивидуальности к активным поискам новых возможностей объективации реальности и зон, где уже идет замена самой жизнью отжившего соцреалистического ветхого пласта словесных конструкций, сюжетов, идей.

Очевидно, классические способы изложения и подачи материала уже исчерпали себя. Менять нужно не только содержание, но и способы актуализации его. Современные темпы и ритмы жизни рождают спрос на сжатые художественные тексты, обостряющие восприятие действительности, которая, помимо проблем сердечного сокрушения, дарит нам и немало поводов для душевного умиротворения, довольства судьбой. Хочется надеяться, что в современных условиях наши литераторы, легализовав свои истинные гражданские позиции, всерьез и основательно займутся духовными проблемами своего народа, освоением передовых способов вербализации действительности, что, несомненно, ускорит процесс выхода чеченской литературы из нынешнего кризиса.

 

Литература:

 

1. Авторханов А. Мемуары. Frankfurt/Main: Possev-Verlag, 1983.

2. Альбеков Н. Искажение архетипа символа как фактор разрушения этнокультуры.

Эл. ресурс. Режим доступа: gerebilo.ucoz.ru/load/0-0-0-568-20

3. Берг Михаил. Литературократия. М., 2000.

4. Бурдьё П. Поле литературы. Эл. ресурс. Режим доступа: http://novruslit.ru /lib rary/?p=64

5. Елисеев Н. Гамбургский счет и партийная литература. // Новый мир. 1998. №1.

6. Канташ. Хаьржинарш. Грозный, 2011.

7. Кара-Мурза С.Г. Манипулирование сознанием. M., 2003.

8. Курицын Вячеслав. Русский литературный постмодернизм. М., 2000.

9. Лотман Ю. О поэзии и поэтах. Спб., 1996.

10. Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987.

11. Межиева К.Х. Духовные ценности чеченцев как регулятор общественной жизни и модернизационные процессы. Гуманитарные и социальные науки №3, 2006-2011. С. 28-38. Эл. ресурс. Режим доступа: http://hses-online. ru/2008_03.html

12. Постмодернисты о посткультуре: (Интервью с современными писателями и критика ми) //Сост. Серафима Ролл. М., 1996.

13. Прието А. /«Морфология романа»: Нарративное произведение //Семиотика. М., 1983.

14. Седакова О. Успех с человеческим лицом // НЛО. 1998. №34.

15. Критика социалистического реализма. Эл. ресурс. Режим доступа: http: // truesi te. ru /ut /ut 079. html

16. Туркаев Х.В. Жажда неутоленная. М., 2007.

17. Фрумкин К.Г. Кризис художественной литературы с точки зрения ее социальных функций. Эл. ресурс. Режим доступа: http://www.pereplet. ru/text /frumkin10 apr 08. html

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.