http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Молчание ягнят, или в поисках утраченного “я” Печать Email

 

/Из редакционного архива/

Лула Куни

/2003г., март./

 

И молча трусливые все согласились…

С. Юсупов

 

Обозначьте себя в пространстве и идите на поиски своего лица.

М. Жванецкий

 

 

Российская история – дама, постоянная в своих амурных пристрастиях.

Нохчи – один из малого круга этносов, в течение энного количества обозримых веков не выпускаемых сей любвеобильной особой из-под линзы обывательского лорнета и скальпеля любомудрствующих историков.

…Новейшая история: нашу этно-душу препарировали, «аки лягушку», выдержали в вековой инородной «вос»-питательной среде и сшили шагреневые лоскуточки заново, заблаговременно «постращав» благонамеренный мир нашим нашествием.

Однако, какие бы байки о чеченских «Вуду» и «големах» ни сочинялись в «имперских» кулуарах, сквозь чешую рассыхающегося густого грима ярмарочного троглодита отчетливо проступают черты нашей (не желательной для приставленных к нам вивисекторов) вменяемости и восприимчивости.

Не каждому народу дозволено пробиться на скрижали официальной Истории: она – индульгенция для сильных мира сего, акценты смещаются в ней в зависимости от запросов «заказчика».

То же и в области литературы – святая святых российского державного образования.

В стране, где любая инициатива наказуема, где сама мысль о свободе – уже суть преступление, на лощеных страницах литературных хрестоматий задерживались лишь те немногие, кто прошел палочный строй цензуры и партчистилище. Отсюда, ставшая уже национальной приметой, угнетающая беззубость наших литераторов, их, ставшая притчей во языцех, индифферентность.

Война (или, пользуясь официальной терминологией, «наведение конституционного порядка») в Чечне обнажила высоковольтные провода проблем нашей постсовковой экзистенции, вскрыла – неведомые доселе или тщательно замазываемые – изъяны менталитета homo советикус псевдо-интернационалис.

Мы, взращенные под усыпляющее пение партсирен, поющие, с благодарным размазыванием верноподданнических сопель, хвалебные оды стране – за «детство счастливое наше», привычно сменяющие друг друга в обшарпанных зрительских креслах нищего петрушечного театрального рая, неожиданно – за яркими аляповатыми декорациями – почувствовали манящее дыхание обещанной воли…

Сунувшись, подобно известному персонажу, носом в нарисованный котел суверенной похлебки, мы проткнули декорацию, за которой, вместо ожидаемой двери в счастливое завтра, оказалась дверь бойни, где нас давно ждали.

Алогичность – для нас! – данной ситуации, наш непростительный инфантилизм, не изжитый нами даже на конвейере смерти, – результат нашего многолетнего, из поколения в поколение, зомбирования.

Немалая доля вины в этом лежит и на наших литературных канарейках, благостно, с достойной лучшего применения преданностью распевавших в своих клетках заказные оды.

Литераторы, в течение стольких лет мнящие себя летописцами трудовых буден, мессиями, народными трибунами, воспитателями нации…

И народ, на протяжении стольких же лет взращиваемый на сиропной литературной лжи, но, тем не менее, живущий по неписаным законам человеческого сообщежития, апробированным в течение тысячелетий…

Мы – в состоянии обоюдного шока.

Литература, призванная быть Зеркалом души этноса, областью сокровенных знаний о внутренней логике развития национального мировосприятия, оказалась балаганом Кривозеркалья, выйдя из которого, народ не узнал себя в зеркальном отражении поднебесных вод.

Два полюса… Две, не пересекающиеся в нравственном пространстве, параллели. Два абсолюта самодостаточности.

 

События последних лет в очередной раз убедили нашу пишущую братию, насколько она далека от народа и как смешны ее потуги впихнуть его заскорузлую, натруженную, намаявшуюся душу в прокрустово ложе бодренького соцреалистического убожества. Убедили они ее также и в том, что прошло время готовых рецептов по принципу: «кто не с нами, тот – против нас».

Расхристанность, растерзанность душ наших, размытость всех и всяческих ориентиров подвели нас к краю бездны.

Многополярность мира, ранее неведомая нам, разрушила устоявшиеся стереотипы, размыла межу между ранее несовместимыми понятиями.

Мы растеряны, рассеяны в пространстве, просеяны сквозь сито испытаний судьбы. Прежние представления о единстве нации оказались фикцией. Существование на грани фола развратило нас, нищета бытовая – при ежедневном созерцании чужой кричащей роскоши – развратила наши души, проецировалась в нищету Бытия. Все это – в совокупности – требует от нас поиска путей консолидации этноса, некоей национальной – цементирующей – идеи для обретения утерянного (под спудом вековой лжи, страданий, оболванивания – чего хотите!) национального «я». (Иначе – смерть и забвение.)

Не только язык (он претерпевает в своем развитии необратимые изменения) является одним из важнейших компонентов сего, но и данная нам в наследство сонмом предыдущих поколений неизменная система нравственных установок, осью которой является вера в Единого Бога. Это и есть константа. Та основа, та отправная точка, от которой должны мы отталкиваться в своем дальнейшем возрождении-развитии.

 

…Сегодня мы оказались – не по вине своей, а «токмо» по принуждению – в центре внимания мировой эстетствующей публики: нас переводят, нас издают, нас слушают и слышат. Правда, сдается нам (по зрелом размышлении – путем почесывания шишковатого затылка), что эта благодать – не более чем дань моде. Надолго ли?

Однако мы пишем. Благостно скрипим перьями.

О чем скрипим? А скрипим мы, скрепя сердце, о своих немощах телесных да болестях душевных.

Мир услышит… Мир поймет.

Взаимоотношения народа нохчи и мировой сочувствующей публики… «Она его за муки полюбила, а он ее – за состраданье к ним»… Акварель – лазурь с охрой – гуманитарного участия и масло – киноварь и сажа – нашей военной и поствоенной экзистенции.

Нынче – в интеллигентной (и не очень) среде чеченской не пишет разве что ленивый… Это ожидаемый всплеск. Нация переживает поствоенный синдром. Мало того: нохчи устали быть безгласными жертвами имперского Молоха, устали быть эдакими гомункулюсами в идеологических лабораториях «старшого брата». Литература – одна из немногих отдушин для нас, возможность самовыражения для нашего этноса. Однако количество пишущих еще не предполагает качества национальной литературы…

Чеченская литература.

В чем ее феномен? Ее генезис? Какова генеалогия? Каковы тенденции ее дальнейшего развития?

…Литература (одна из многих!), взращенная на щедрой почве богатейшего фольклора, но затем вырванная с корнем и пересаженная в бесплодную почву канонов соцабсурда, культивируемая как некий идеологический придаток пресловутого «генерального курса». Примета того времени – неким рудиментарным бюджетным отростком существующая и поныне – Союз писателей. Официальный «загон» для «высвечивания» и управления талантами…

Старшее поколение – первое поколение чеченских литераторов, перемолотое в идеологической мясорубке и «прореженное» «газонокосильщиками» от НКВД. Тем не менее, оно обладало определенной долей мужества, чтобы противостоять широкомасштабному процессу зомбирования. Однако и тут не обошлось без компромиссов – вольных или невольных. Каковы бы ни были и степень таланта, и уровень личностной зрелости писателей эры Совдепии, литературные труды их всегда покорно укладывались в жесткий багет «красного квадрата» прокоммунистического плакатного малярства: Великий Октябрь, «революцьённая» новь, мифический залп «Авроры» (пальнула родимая, и очнулся горемычный чеченский народ от тысячелетнего сна), братание с «цивильным» русским миссионером, несущим свет пролетарских знаний в дремучие закоулки сермяжного сознания «нацменьшинств». Абсолютная тематическая «скелетная» очерченность, некий магический меловой круг, за который – ни-ни! Разрешенная любвеобильность в заданном триединстве: Родина-мать, мама дорогая, роковая любовь – с обязательным роковым столкновением мексиканских страстей молодого поколения с ископаемыми «окостенелостями» – апологетами «темного прошлого». Если говорить о «родниковых истоках» чеченской литературы, то они как-то не были востребованы в эпоху крутых политических пертурбаций.

Мощные художественные пласты чеченского фольклора, его многовековые традиции, богатейшая образная система – все это воспринималось лишь как необходимый этнографический антураж.

Однако это не помешало первому поколению чеченских литераторов провести кропотливую работу по сбору и систематизации фольклорного наследия. Впервые за долгое время, устное народное творчество было легализовано и структурировано самими носителями чеченской языковой культуры.

Тем не менее, так громко заявленная работа над ним осталась, в последующем, лишь посылом будущим поколениям литераторов, которым фольклор оказался необходим лишь в качестве «дойной коровы».

Следствием этого сброса стало то, что сам фольклор, оставленный нами – в небрежении – на перекрестке времен и культур, по-хозяйски прибрали ближайшие соседи, рачительно присовокупив к исконно чеченским текстам пространные околонаучные сноски и «паспортизацию» «мертвых душ» – мнимых источников-респондентов. Парализующие наше национальное самолюбие фолк-издания вчерашних братьев по крови, вышедшие в свет в последние годы – логический итог нашего, почти векового, головотяпства и, не имеющего оправдания, непрофессионализма.

Итак, первая волна чеченской литературы…

Это, действительно, был мощный вал. Своеобразная «могучая кучка»… Вслушайтесь в эти имена: Саид-Салех Бадуев, Магомед Мамакаев, Абди Дудаев, Арби Мамакаев, Марьям Исаева, Халид Ошаев, Саидбей Арсанов, Ахмад Нажаев, Магомед Сальмурзаев…Так и хочется присовокупить к этому бронзоволикому списку чеченских классиков патетическое: «Они были первыми!» Да, они были первопроходцами. Поэтому слишком явной была их национальная привязка, слишком силен был в них национальный дух… А посему – не очень верилось Родине-маме в их политическую лояльность. Расстрелы, ссылки, лагеря, доносы, мелкие преследования… Им пришлось дорогой ценой заплатить за свою корневую сродненность с народом нохчи.

Писатели второй волны – птенцы хрущевской оттепели. Поколение, выросшее «под крылом великих».

…Уже не так смелы. В меру почтительны. В меру понятливы. В меру угодливы и угодны… Не все. Но – больший процент. Генетическая мутация – медленный, но неотвратимый процесс. Дети «железки», подранки постхрущевской охоты на ведьм…

Заседания правления и съезды местного Союза литераторов напоминают школьную инсценировку «Батрахомиомахии» в ожидании аиста-арбитра из «центра». Стенограммы писательских «междусобойчиков» тех лет (особенно – монументально-брежневского периода) удручают. Сборище холопов в людской.

Один только факт. Даже не факт – сценка. Фотовспышкой.

Опальный Халид Ошаев – последний из «олимпийцев-небожителей». Заседание СП, на котором его должны исключить из славных писательских рядов. В зале много его учеников, почитателей, молодых коллег, которых он пестовал и выпускал в большую литературу. Но сегодня – рядом с ним – никого. Ни рядом, ни за ним, ни перед ним. Все отшатнулись от него, как от прокаженного, ибо он – «в немилости»…

Но входят – шумно, с достоинством – двое.

Ныне покойные – Абдула Садулаев и Султан Юсупов. Подходят к одиноко сидящему – в пустоте – старому мэтру. Истово – по-чеченски – здороваются с ним и садятся рядом: один – справа, другой – слева…

Литература поступка. Литература, равная личностному уровню ее создателей. Трудно тратить высокие слова на литературу – детище той поры… Каких бы заоблачных высот она ни достигла. (Горькая примета дня сегодняшнего – Абдула Садулаев скончался совсем недавно – в тихом старческом, немощном, одиночестве; членом Союза писателей он так и не стал.)1 Если «первые» вошли в историю чеченской литературы мощным монолитом (не продавали, не предавали, не подличали), то литература «второй волны» – это лишь несколько незапятнанных (сотрудничеством с фискальными и карающими органами и сделкой с остатками собственной совести) имен. Едва ли найдется десяток… Ну, еще несколько – ныне известных и почитаемых – и все. Что это? Нутряной – на клеточном, бессознательном уровне – страх детей «железки»? Или сработала прививка homo советикус, приведшая целое поколение к вынужденному конформизму?

«Мы из любого ничтожества сделаем писателя и любого «гения» превратим в «ничто»… Это вольное переложение публичного высказывания партийного «бонзы» средней руки Титова во времена господина Апряткина – брежневского наместника в Чечне.

И делали. И «стирали в пыль». Кого надо – смешивали с грязью, сажали в «психушки», спаивали, забивали – или насмерть, или до «шизоидного» состояния… Магомед Дикаев, Асланбек Осмаев, Султан Юсупов… История литературы в Отечестве российском, впрочем, как и сама история населяющих его народов напоминает бесконечный мартиролог… Литература в этой стране весь минувший век усердно занималась клонированием угодных режиму типажей. Официально – с тех самых пор, как с высокой трибуны было заявлено, что писатель – ни много, ни мало – «инженер человеческих душ», а посему – литература обязана «проталкивать» в «мозги» серой неорганизованной обывательской массы светлые образы строителей вечных пирамид коммунизма.

Мы были свидетелями многолетнего иезуитского замалчивания имени Абузара Айдамирова – вплоть до вырывания соответствующих страниц из школьных хрестоматий – только потому, что власть никак не могла определиться с соотношением (в его романе «Долгие ночи», ставшем настольной книгой для нескольких поколений чеченцев) «разрешенного» национализма и благоспущенной «дружбы народов». Впрочем, к подобным «белым пятнам» – и в учебниках, и в самой державной истории – мы уже привыкли: о чеченцах в свое время, на долгие тринадцать лет, тоже благополучно забыли, скоренько вырвав всякое упоминание о нас изо всех учебников истории и российских карт.

 

…Мир перешел на новый виток. «Защитный экран», «железный занавес», идеологические шоры – как угодно – исчезли, и мы неожиданно для себя очутились в олимпийском холоде мировой литературы, благополучно развивавшейся по своим (не спущенным ниоткуда, а потому – естественным) законам.

Страна Кривых Зеркал оказалась зыбким миражом под вольным светом бесстрастных звезд.

Однако смешно было бы требовать от нынешних чеченских литераторов третьего и четвертого поколений (они идут в одной «связке» литературной и житейской судьбы) каких-то качественно новых вершин и обретений на литературном поприще. Мы начинаем – практически – с чистого листа.

Конечно, говорить о какой-либо самостоятельности литературы – в условиях жесточайшего совпрессинга – не приходилось. Но и сейчас – в условиях «разрешенной гласности» (в местном варианте –  завуалированно ограниченная свобода с неограниченной ответственностью), когда, казалось бы, можно говорить – говорить, оказалось, не о чем… Вернее, нечем. – Уста, зашитые – нашими же! – жилами (поколения назад) заплечных дел мастерами от НКВД и КГБ, не смеют открыться под дулом цивильного службиста в «камуфляжке».

Предполагали – «Бурю и натиск». Имеем – «озерную» незамутненность.

Предполагали – полагали себя – китами. Плаваем – с пескариной «премудростью» вкупе с карасьим идеализмом – в нынешнем литературном мелководье.

…Индифферентность нео-«лейкистов», граничащая с лейкемией гражданской совести.

Очередной виток мутации?.. Но есть и нечто обнадеживающее. Тот нравственный катарсис, о котором как-то не принято говорить в эру политических катаклизмов…

Да, велик «удельный вес» лизоблюдствующих маргиналов, преданно слизывающих куски заработанного сахара – сегодня – с одних рук, вчера – с других (что, впрочем, одно и то же).

Пишутся тома, переводится бумага, «кипит вдохновенный разум»…

Режут «правду-матку»…

Но как-то тупеньким перочинным ножичком, как-то так – «применительно к подлости», стыдливо как-то, неохотно…

Нет желания (?) или таланта (?) осознать глубинные течения трагедии этноса, вскрыть ее истинные причины, открыть лики истинных «творцов» кровавого месива новейшей чеченской истории.

Все – иносказаниями, экивоками.

А если правду – то только бытовую и обязательно (как в лучшие времена «соцкретинизма») с уравновешиванием весов – желательно – в безопасную сторону. Если один «федерал» – «зверь», то обязательно – в противовес – хороший «срочник»; если виноваты, то все – скопом (особенно безопасно «валить» все на народ – он «привыкши»). Период безопасного лезвия полуправды, братания с палачами (и с той, и с другой стороны), не успевшими или не пожелавшими умыть руки после бойни, период спасительного конформизма. Однако, в противовес этому течению, есть другое – на уровне документальности, пугающей натуралистичности военных реалий, фиксирующее приметы времени.

Это – литература «шока», выжимания слез. Та необходимая почва, из которой может, в будущем, прорасти (должно прорасти!) зерно истинной литературы народа нохчи, равновеликой ему. Достойной его.

Сегодня – ожидание, «выжимание» из себя раба, мучительные потуги научиться говорить «правду, только правду и ничего, кроме правды». Завтра – обретение своего «я»: и нацией, и литературой, призванной служить нации.

До тех пор, пока мы не заставим себя – через скорлупу конформизма, коросту неприятия и непонимания – дорасти в своем национальном самопонимании до уровня ушедшего в небытие чеченского фольклорного (эпосного!) «эго», мы так и останемся рудиментарным аппендиксом, неким забавным затейником «Пхьагал Бери» в стане гороподобных нартов. Недавний герой чеченской литературы – нечто почти бесполое, эклектирующее, индифферентное. Некий тропический, взращенный в искусственной тепличной среде, цветок. На сквозняке чужих помоек… Гаршинские – на грани отчаяния (с посылом в безумие) мотивы, андерсеновская меланхолия, вампиловские пролеткультовские страдания под перебор лорковской гитары (в непременной «борхесовской» или «фолкнеровской» тональности)… Подростки, выросшие «маленькие принцы» – в меркантильном взрослом мире. Черное и белое. Без риска дальтонизма. Чеховский человек в футляре, мутировавший в постороннего и стороннего ко всему человека-раковину Камю.

Но есть надежда на возрождение-прорыв-рождение из умершего зерна…

……………………………………………

Медленно соскребая коросту столетий с души своей.

Истово веря, что то сокровенное, что было и смыслом, и сутью, и целью нашего бытия, еще живо.

Встанем?

Попытаемся встать.

Из зловонной жижи чужой беспардонной лжи.

С шипом сомнений в отчаявшихся сердцах.

Навстречу Небу.

Навстречу Судьбе.

Навстречу себе – Неведомым.

Нынешняя востребованность – нами же – нашей литературы (а значит, и полногласия) обнадеживает.

Довольно быть агнцами на жертвенных камнях Истории.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.