http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


РУССКИЙ ТРОН ДЛЯ ЛИБЕРАЛА Печать Email

Александр Пряжников

 

Вступление

 

Русский царизм – явление неоднозначное, как неоднозначны правители, безраздельно и неограниченно владевшие Российской империей до февраля 1917 года. На моей памяти официальное отношение к нему резко изменилось от ненависти – к обожанию, от глумления – к поклонению. В какой-то момент быть монархистом стало выгодно, как стало выгодно скрывать за этой красивой и романтической вывеской собственную социальную инертность, историческое невежество и откровенный политический блуд. На реставрацию изъеденных молью штандартов отечественного самодержавия было истрачено немало бюджетных денег, но главную роль в этом процессе сыграли добровольные помощники в лице заносчивых и спесивых потомственных лакеев да плохо говорящих на русском языке внуков и правнуков выживших князей, камергеров и прочих эмигрантов первой волны. Невольно вспоминается хрестоматийное маршаковское:

 

Лакей господским был слугой,

А камергер – вельможей,

Но тот, ребята, и другой –

Почти одно и то же.

 

Венечной датой всего вышесказанного стало 20 августа 2000 года, когда Русская Православная Церковь совершила, на мой взгляд, величайшую ошибку в своей истории, канонизировав Николая Второго.

Однако ложным было бы утверждение, что вся Россия попала под обаяние оживших фантомов далекого прошлого. В краях, которые российские самодержцы презрительно именовали окраинами, их виртуальное «возвращение» в большую политику не вызвало энтузиазма. Прежде всего, это касается Северного Кавказа. В некогда мятежном регионе, откровенно фрондировали, не желая сносить памятники вождям революции и переименовывать улицы, нареченные в честь красных командиров.

Сегодня, беседуя с представителями того или иного коренного народа, населяющего Юг России и Северный Кавказ, легко заметить различие в отношении к разным русским царям. Если одержимый Петр, кровавая Анна, веселая и невежественная Елизавета воспринимаются, большей частью, нейтрально, то голштинские потомки любвеобильной Екатерины вызывают устойчивую ненависть. В череде рослых и статных чистопородных немцев наиболее одиозной фигурой выглядит Александр Павлович Романов.

В веке восемнадцатом, когда Россией и Европой правили женщины, бытовало понятие «попасть в случай». Это короткое словосочетание обычно описывало крутую и стремительную карьеру человека, сумевшего снискать симпатию августейшей особы. В случай в разные времена попадали действительно талантливые государственные деятели, как Григорий Потемкин или Алексей Орлов. Иногда всесильными временщиками становились люди случайные и посредственные, как Алексей Разумовский и Платон Зубов. Возвышение этих персоналий было прижизненным, но с некоторыми нечто подобное случается и после смерти, когда уже не коронованная прелестница, а сама история возносит усопшего на небывалую высоту. Так вышло и с Александром Первым, одним из самых бездарных российских монархов, незаслуженно получившим эпитет Благословенного. И как это зачастую бывает, в его личной судьбе и в судьбе его поколения четко прослеживаются параллели с событиями наших дней.

 

Петрово семя

 

Вот что написала об Александре Марина Цветаева в ее хрестоматийном стихотворении «Петр и Пушкин».

 

За что недостойным потомком –

Подонком – опенком Петра

Был сослан в румынскую область,

Да ею б – пожалован был…

 

Именно от этих, памятных всякому просвещенному человеку строк, я хотел бы повести разговор о происхождении Благословенного русского императора.

Происхождение августейших особ – благодатная почва для пикантных анекдотов, однако, мы не станем обсуждать досужие сплетни галантного века, а обратимся лишь к фактам.

А факты говорят о том, что у русского царя были славные, большей частью немецкие, предки.

Его мать, София Доротея Вюртембергская, была дочерью Фридриха II, герцога Вюртембергского, и второю женой российского императора Павла I.

Павел I, в свою очередь, был сыном Софьи Фредерики Августы Ангальт-Цербстской (известной под именем императрицы Екатерины II) и Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского (будущего императора Петра III).

Отец  Петра III – Карл-Фридрих,  герцог Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский взял в жены Анну Романову – дочь Петра Великого и Марты Скавронской (императрицы Екатерины I). Горячее стремление породниться с могущественным русским царем помогло чопорному немцу сквозь пальцы посмотреть на то, что его невеста была незаконнорожденной. Увы, в 1708 году Марта Самуиловна Скавронская была лишь наложницей, а законной супругой стала три года спустя.

Национальность Екатерины I вообще не поддается определению, поскольку родители ее умерли во время эпидемии чумы еще в 1684 году, а сама она была отдана на воспитание лютеранскому пастору Глюку (по другим данным – Глику). Есть версии о ее латышских, литовских, шведских, польских и, разумеется, еврейских корнях.

Так же трудно выяснить ее социальный статус. Вольтер в своем заказном творении «История Российской империи при Петре Великом» доказывал, что отец Марты-Екатерины был польским дворянином, что маловероятно. Скорее всего, она происходила из мещанского или крестьянского сословия.

Так или иначе, ее сказочная карьера началась 25 августа 1702 года, когда русские войска под командованием графа Шереметьева взяли шведскую крепость Мариенбург, находившуюся на территории современной Латвии. Если оставить только факты, то русского самодержца  соблазнила незнатная, но молодая, красивая и работящая женщина лютеранского вероисповедания. Почему именно она обратила на себя внимание Шереметьева, Меньшикова и Петра I, понять несложно, если внимательно рассмотреть ее портрет и почитать описания современников. Смуглая, черноглазая и черноволосая Марта выделялась на фоне светлокожих прибалтийских блондинок. Почему она обладала иными антропологическими данными, можно лишь догадываться…

Стремительный взлет Екатерины I поверг просвещенную Европу в изумление, которое лучше всех выразил Вольтер: “В России и других азиатских государствах правители часто берут в жены своих подданных, но случай, когда чужестранка, захваченная в плен на развалинах городка, становится правительницей империи, в мировой истории один-единственный!”

Из всего вышесказанного следует, что русские гены достались Александру лишь от Великого прапрадеда и составили 1/16 часть. Но и здесь не все так просто, поскольку матерью Петра Алексеевича была Наталья Нарышкина, которая вела свою родословную от караимов.

 

Отцеубийца

 

Он видит – в лентах и звездах,

Вином и злобой упоенны,

Идут убийцы потаенны,

На лицах дерзость, в сердце страх.

 

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъемный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наемной…

 

О стыд! о ужас наших дней!

Как звери, вторглись янычары!..

Падут бесславные удары…

Погиб увенчанный злодей.

 

За эти стихи Пушкин поплатился знаменитой южной ссылкой. Однако, если бы не заступничество вдовствующей императрицы Марии Федоровны, царствующей императрицы Елизаветы Алексеевны, директора лицея Е.А. Энгельгардта, начальника Гвардейского корпуса И.В. Васильчикова, Героя войны 1812 года генерала М.А. Милорадовича, писателя-историографа Н.М. Карамзина и других влиятельных людей той эпохи, молодой поэт отправился бы не на Кавказ, в Крым и Одессу, а в Сибирь, либо в Соловецкий монастырь. Такие варианты наказания, как наиболее приемлемые, рассматривались разгневанным императором. Однако, что же вызвало его гнев? Приписываемые Пушкину позднейшими исследователями революционные идеи? Маловероятно, поскольку Александр I в те годы был прекрасно осведомлен о существовании тайного дворянского общества. Знал и не сделал ничего, дабы прекратить систематическую антигосударственную деятельность его участников. Дело в другом: приведенный выше отрывок из оды «Вольность» содержит емкое и краткое описание дворцового переворота, совершенного в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, во время которого был убит император Павел I. Вот уже более двухсот лет историки-профессионалы и любопытствующие обыватели пытаются выяснить степень причастности Александра к убийству своего отца. Разумеется, он не был организатором мартовского переворота: на это у него не хватило бы ни воли, ни мужества, ни ума. Тем отвратительней ему самому виделось собственное пассивное участие в злодеянии. И это чувство с годами лишь крепло. А масштабы совершенного в Петербурге злодеяния были огромны, еще огромнее – его влияние на судьбы всего Евроазиатского пространства. Как это ни парадоксально звучит, нервный и экзальтированный Павел значительно опережал свое время, что в отсталой и консервативной России всегда было равносильно смертному приговору. В его лице страна упустила уникальный шанс не только на глобальные изменения внутриполитической системы, но и на небывалые внешнеполитические успехи. Столкнувшись напрямую с Бонапартом и доказав тому силу русского оружия в Северной Италии и Швейцарских Альпах, Павел пошел с великим корсиканцем на союз. Этот союз грозил войной с англичанами, но общеевропейская война с непредсказуемым финалом шла уже не один год, а победа над Британией не казалась недостижимой целью. На рубеже XVIII-XIX веков значительное техническое отставание России еще не проявилось, обученная и хорошо вооруженная армия могла соперничать на суше с любым противником, а во флоте служили великие Ушаков и Сенявин. На этом фоне поход казаков Платова в Индию не выглядел такой безумной авантюрой, как это пытались представить позже.

Мир менялся на глазах. За океаном росло и крепло государство, принявшее за основу немыслимые для Старого Света законы. Наполеон сокрушал одну европейскую монархию за другой, действуй Россия с ним заодно, она бы принесла свободу миллионам людей в колониальной Азии и мир вышел бы из наполеоновских войн обновленным.

Однако убийство в Михайловском замке повернуло историю в совершенно ином направлении. А император Александр впервые ступил на исторические подмостки не носителем новых идей, не генератором новой политической энергии, не самостоятельной фигурой, наконец, а узником обстоятельств, жалкой марионеткой в руках более ловких и успешных игроков. Такою марионеткой он останется до конца своих дней, а косвенное участие в преступлении поставит на нем клеймо отцеубийцы, и с этим он вынужден будет жить, презирая себя и всех вокруг.

 

Кошмар двенадцатого года…

 

«Никогда еще не было спасительных поражений, зато бывают роковые победы», – написал Морис Дрюон.

Приближается круглая дата, которую наша страна, надо думать, будет отмечать с потрясающим воображение размахом и византийской расточительностью. Однако хотелось бы задать вопрос, что именно собираются отмечать в России осенью 2012 года? Годовщину бессмысленной гибели десятков тысяч людей? Годовщину уничтожения старой Москвы вместе с уникальными историческими памятниками? Годовщину консервации бесчеловечных крепостнических порядков? Или, может быть, годовщину победы запселой реакции над передовыми идеями и устремлениями?

После подлого и жестокого убийства императора Павла I Россия на полтора десятилетия была втянута в войну за чужие интересы. Наверное, само Провидение привело Александра под Аустерлиц, дабы он мог своими глазами наблюдать беспомощность собственной армии. Но на этом участие России в обуздании «Корсиканского чудовища» не окончилось. На войне не бывает ничьих, как бы ни пытались доказать обратное проповедники исторического патриотизма. В начале XIX века победителем по праву считался тот, за кем оставалось поле боя, и если сражение под Прейсиш-Эйлау русская армия проиграла, сохранив честь и достоинство, то Фридланд окончился таким разгромом, что Александру Павловичу пришлось оставить монаршую спесь и запросить мира.

 

Тильзит надменного героя

Последней славою венчал…

 

Здесь Пушкин явно преувеличивает. У Бонапарта было немало блестящих побед и после Тильзитского мира. Однако то памятное событие, и вправду, оказалось достойным внимания великого поэта. Встреча двух императоров состоялась на плоту, поставленном посреди реки Неман. Поверженный Александр мечтал о мире на выгодных для России условиях. Наполеон мечтал не о мире, а о долговременном и надежном военном союзе с Россией. Ах, если бы сын одумался и продолжил дело убиенного отца! Какие бы открылись перспективы! Вот что писал император Франции русскому царю 2 февраля 1808 года, спустя несколько месяцев после встречи:

«Армия в 50 000 штыков, русская, французская и, может быть, отчасти австрийская, направившись через Константинополь в Азию и еще не дойдя до Евфрата, заставила бы Англию дрожать и пасть на колени перед континентом. Я – в Далматии, ваше величество – на Дунае; через месяц армия наша могла бы быть на Босфоре. Удар отозвался бы в Индии, и Англия была бы покорена… Мир сейчас поставлен нашей тесной дружбой в положение небывалое… Мы оба предпочли бы жить в мире и покое, среди наших обширных владений, животворя их и благодетельствуя… Но этого не хотят враги мира (англичане). Мы должны стремиться, вопреки себе, к величью большему. Мудрость и политика требуют, чтобы мы делали то, что нам повелевает судьба, и шли туда, куда ведет нас неизбежный ход событий. Только тогда все эти миллионы пигмеев, не желающих видеть, что меры настоящих событий должно искать не в газетах прошлого века, а во всемирной истории, уступят нам и пойдут, куда мы им прикажем… Я открываю здесь вашему величеству всю мою душу. Дело Тильзита решить судьбы мира».

Но слишком разными были эти два человека, чтобы заодно вершить судьбы мира. Гениальный Наполеон короновал себя сам. Посредственный Александр тяготился возложенной на него короной. Разуму, воле и мужеству он противопоставил лицемерие, двоедушие и, конечно же, изысканные манеры.

Вот как описал это Дмитрий Сергеевич Мережковский. «Слишком легко он поверил словам Александра на Тильзитском плоту: «Я ненавижу англичан так же, как вы!» «Тонкий и лживый Византиец» перехитрил Корсиканца: все обещал и ничего не исполнил; оказался, по слову пророка, «тростью надломленной, которая, если кто обопрется на нее, войдет ему в руку и проколет ее». Мягок и ласков, как мох русских болот: ступишь на него и провалишься».

Подписав Тильзитский мир, русский император не слишком старательно выполнял его условия, в особенности, тех его статей, которые касались самого болезненного вопроса – вопроса континентальной блокады Англии.

Еще одна потерянная историческая возможность. Уже осенью 1810 года в Лондонском Сити начались банкротства. Запущенный Бонапартом экономический кризис мог сделать то, что ему не удалось у мыса Трафальгар – уничтожить британское могущество. Он еще надеется на разум русского царя.

«Никогда еще Англия не находилась в таком отчаянном положении… Мы имеем достоверные сведения, что она желает мира… Если Россия присоединится к Франции, то общим криком Англии сделается «мир» и английское правительство вынуждено будет просить мира».

Но вместо этого Александр позволяет 1200 английским судам выгрузить товары в гаванях Петербурга и с января 1811 года мобилизует двести сорок тысяч штыков у западной границы…

Потом была агрессия. Гибель и голод, разорение и болезни, поражения под Смоленском и Бородино, памятный пожар Москвы. И победа, к которой Александр не имел никакого отношения, ибо над незваными южанами взяли верх плохие дороги, непомерная территория и чудовищный среднерусский климат.

Агрессию, как и победу, отрицать нельзя, но при этом следует помнить, что Наполеон, во-первых, никогда не ставил своей целью уничтожение населяющих Россию народов. Во-вторых, высоко ценил доблесть российского солдата. Достаточно вспомнить его восторженные высказывания о донских казаках. И, в-третьих, никогда не считал восточных славян недочеловеками, в отличие от многих «верных союзников», которые щедро лили русскую кровь, устраивая собственное благополучие.

Что касается победы, то с военной точки зрения она – бесспорна. Но военная победа сама по себе – ничто, если не приносит политической выгоды.

«…война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю», – написал Карл фон Клаузевиц.

В ходе Отечественной войны и последовавшими за нею заграничными походами, насилия было предостаточно, а вот что касается воли…

Закономерным финалом Эпохи наполеоновских войн стал Венский конгресс. С учетом решающего вклада Российской империи в общую победу над Бонапартом, именно русский царь должен был бы возглавить сей высокий форум, но на Венском конгрессе председательствовал Клеменс Меттерних – всесильный канцлер многократно битой Австрии. Под его руководством страны-победительницы с усердием, достойным лучшего применения, принялись поворачивать историю вспять.

Европейские монархи стряхивали пыль со своих попорченных дерзким корсиканцем мантий, восстанавливали упраздненные феодальные порядки и порушенные границы, пытаясь отхватить новые земли у своих соседей. Несмотря на политическую бессмыслицу сего предприятия, их требования были обоснованы хотя бы с точки зрения элементарной логики. Именно за это они последовательно прошли через шесть коалиций, через смерть и лишения.

А что же Россия? В ходе полутора десятка лет непрерывных войн не было допущено ни одной территориальной уступки, самодержавная власть, равно как и свирепые крепостнические порядки, все это время оставались незыблемыми. Так ради навязывания какой воли она воевала столько лет? Разумеется, французская революция считалась главной угрозой человечеству, а Наполеон – Антихристом. С ними было покончено. Но тот ли это исход, за который следовало заплатить двумя миллионами жизней и материальными потерями, сумма которых составила более миллиарда рублей – число, немыслимое для девятнадцатого века? Война в который раз отбросила Россию назад, и это отставание в развитии обернется многими катастрофами в недалеком будущем. А что же взамен?

Формально России удалось отодвинуть свои границы на Запад. Однако Финляндия отошла к России еще 1809 году по Фридрихсгамскому мирному договору, а Бессарабия – в 1812 году по Бухарестскому мирному договору. Фактически единственным территориальным приобретением оказалась большая часть бывшего Варшавского герцогства, ставшая Царством Польским. Итак, ценою непомерных усилий, Александр I прибавил себе титул «польского царя», а вместе с ним целый ворох неразрешимых проблем, доставшихся в наследство от некогда могущественной Речи Посполитой. В польском языке появилось новое слово «Kongresуwka» – «конгрессовка». Так презрительно они именовали новую автономию. По итогам Венского конгресса Россия получила источник постоянной смуты, «горячую точку», выражаясь современным языком. Другой «горячей точкой» стал Кавказ.

 

Преступная ошибка

 

Главной целью внешней политики любого уважающего себя государства и сейчас, и двести лет назад является максимально возможное распространение своего влияния. Россия давно обращала свои взоры на Юг, и только во второй четверти XVIII века началось ее регулярное продвижение в этом направлении. Этому немало способствовало бедственное положение христианских народов Закавказья.

Грузия, где нынче так любят рассуждать о зловредной российской оккупации, на рубеже XVIII-XIX веков вполне могла исчезнуть с карты, а ее народ подвергнуться тотальному физическому истреблению. Но в 1801 году Россия распростерла над нею свою покровительственную длань. Этому, в общем-то, естественному процессу мешала лишь мать-природа, положившая меж Россией и ее новыми подданными неприступную твердыню Кавказского хребта. Но уходящие под самое небо горы были половиной проблемы. В ущельях и предгорьях испокон веков селились люди, которых суровые условия сделали мужественными, сильными и неуступчивыми.

Какими они были, эти говорящие на разных языках многочисленные народы, расселившиеся от Черного моря до Каспия? О сем предмете петербуржские вельможи имели очень смутное представление. И вот Россия с ее уродливыми крепостническими порядками принялась навязывать свою волю людям, живущим по законам военной демократии. Людям, до сей поры не знавшим, что такое самоуничижение и рабство, барская спесь и чиновничий произвол, беспробудное пьянство и сифилис… Россия приступила к колонизации, даже не удосужившись изучить и понять характер населения своих будущих владений. Разумеется, кто-то должен был руководить этим процессом, и в этой связи достаточно любопытен персональный выбор Александра I. Император, воспитанный на гуманистических идеях Вольтера и Руссо, отправил на Кавказ Алексея Ермолова – человека, чье имя стало символом бесчеловечной жестокости от устья Кубани до устья Терека.

В 1817 году Алексею Ермолову исполнилось 45 лет, и он обладал чрезвычайно насыщенной биографией.

Его военная карьера началась еще при Екатерине Великой, и свою первую кровь он пролил во время знаменитой кампании против польских повстанцев. В советской историографии фигура Костюшко была культовой, а потому из учебников истории старательно вымарывались факты участия в той карательной акции знаменитых российских военачальников. Такая же подтасовка практиковалась, когда заходила речь о короткой, но яркой эпохе Павла I.

Вышибая из армии «потемкинский дух», этот венценосный германофил за три года уволил со службы 7 фельдмаршалов, 333 генерала и 2260 офицеров. Журнал «Русская старина» в 1877 году приводил более впечатляющее число отправленных в отставку – 12 000 человек!

Большинство исследователей вменяют Павлу в вину слепое насаждение в армии прусских порядков, забывая при этом, что именно он первым в отечественной истории повел борьбу с офицерским воровством, лихоимством, а также использованием нижних чинов высшими чинами в личных целях. Солдатское довольствие в течение четырех с небольшим лет не разворовывалось, а выдавалось точно в срок. К глубокому сожалению, все недуги русской армии, от которых пытался избавиться Павел, не излечены и по сей день. Отчасти так случилось и потому, что противоречивого, вспыльчивого, неуравновешенного, но, безусловно, честного и благородного императора подвергли посмертному шельмованию. Работы у историков было хоть отбавляй, поскольку Павел оказался на редкость работоспособным монархом. Немало они потрудились и над биографиями будущих героев двенадцатого года, и теперь нужно рыться в старинных архивах, чтобы точно ответить на вопрос: пострадал Ермолов за участие в полумифическом заговоре или за реальные неуставные злоупотребления.

С приходом Александра все вернулось на круги своя, и молодой, амбициозный офицер стал продвигаться вверх по службе. Справедливости ради следует отметить, что он не был обделен ни организаторскими способностями, ни отменным мужеством. Причем мужество это он являл не только на полях Аустерлица и Фридланда. Чего стоит его вошедший в историю ответ всесильному Аракчееву: «Жаль, Ваше сиятельство, что в артиллерии репутация офицеров зависит от скотов».

Потом был двенадцатый год, победный марш по Европе, новые чины и ордена… Однако, провоевав, в общей сложности, двадцать лет, Ермолов так и не снискал того главного, о чем мечтает всякий военный – славы полководца-победителя. При всех своих регалиях, он остался в тени таких выдающихся русских военачальников, как Багратион и Раевский, Платов и Давыдов. Схватка с Наполеоном не стала его войной, и он жаждал новой кампании, чтобы в полной мере проявить себя. Ведомый неутоленным честолюбием, он убедил Александра, что Кавказ следует покорять и делать это исключительно военными методами. Тонкой дипломатии, игре на противоречиях местных элит, расположению к себе коренного населения он предпочел виселицы и картечь.

Вторая причина той лютой жестокости, коей сопровождалось «покорение Кавказа», кроется в происхождении Ермолова. Будущий генерал от инфантерии был родом из орловских дворян. Здесь надлежит сделать небольшое литературное отступление и процитировать отрывок из рассказа Ивана Сергеевича Тургенева «Хорь и Калиныч»:

«Кому случалось из Болховского уезда перебираться в Жиздринский, того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой. Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет в дрянных осиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист и бел, торгует маслом и дегтем и по праздникам ходит в сапогах. Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных полей, близ оврага, кое-как превращенного в грязный пруд. Кроме немногих ракит, всегда готовых к услугам, да двух-трех тощих берез, деревца на версту кругом не увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой... Калужская деревня, напротив, большею частью окружена лесом; избы стоят вольней и прямей, крыты тесом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не разметан и не вывалился наружу, не зовет в гости всякую прохожую свинью...»  Отчего же классик русской литературы, исповедовавший либеральные взгляды, описал орловского мужика такими мрачными красками? Дело в том, что именно орловщина стала средоточием самых отвратительных традиций, порожденных русским крепостничеством. Унижение здесь имело силу закона, физические истязания стали нормой.

В качестве примера можно вспомнить дело пятидесятых годов позапрошлого века о жалобе на ливенского помещика Бузова, который оторвал ухо у своей крестьянки «за беспорядки на птичьем дворе». К делу было приложено в качестве вещественного доказательства оторванное ухо. Следствие установило, что Бузов «взыскателен к крестьянам, но справедлив к ним», наказывал «дозволенными законами мерами», и ему вынесли оправдательный приговор.

Воистину, наша современная судебная система имеет устойчивые традиции! Следует отметить, что подобное варварство совершали русские против русских, православные христиане против православных христиан, которые по определению являются братьями и сестрами.

И надо же было такому случиться, что человек, впитавший с материнским молоком все эти дикие устои, был направлен на Кавказ, населенный людьми иной внешности и веры, говорящими на ином языке. Вероятнее всего, потомственному орловскому крепостнику просто не приходило в голову, что автохтонное население Кавказа следует считать людьми…

История не терпит сослагательного наклонения, но, как знать, не ошибись Александр так жестоко в своем персональном выборе, и все могло бы быть иначе…

В результате полководческих усилий «героя кавказской войны» Россия вместо спонтанных вылазок горцев получила организованное сопротивление, а также познакомилась с совершенно новым для нее явлением, называемым мюридизмом.

От Вольтера до Магницкого

 

«Александр. Ах, единая мечта моя – когда воцарюсь, покинуть престол, отречься от власти, показать всем, сколь ненавижу деспотичество, признать священные Права Человека – les Droits de l’Homme, даровать России конституцию, республику – все, что хотят – и потом уехать с тобою, милая, бежать далеко, далеко... Там, на берегах Рейна или на голубой Юре, в пустынной хижине, обвитой лозами, протечет наша жизнь, как восхитительный сон, в объятиях природы и невинности!..»

Разумеется, цитата, взятая из художественного произведения, не может служить весомым аргументом  для аналитика. Однако нельзя не отдать должное гению Дмитрия Мережковского, который несколькими точными фразами выразил чаяния молодого Александра.

Разумеется, обделенный яркими врожденными дарованиями, наследник российского престола рос и формировался не в вакууме. Первым человеком, оказавшим на будущего императора громадное влияние, стала Екатерина II. Просвещенная государыня, как известно, восхищалась сочинениями Руссо, состояла в дружеской переписке с Вольтером, д’Аламбером и Дидро и, естественно, стремилась приобщить любимого внука к сокровищам передовой европейской мысли.

Главным учителем и воспитателем Александра I был швейцарский генерал Фредерик Сезар Лагарп с ярко выраженными республиканскими взглядами. Особую пикантность такому стечению обстоятельств придает тот факт, что учительствовал он в России с 1783 по 1795 год, то есть во дни кровавой революционной смуты. Зная это, не трудно вообразить, с какими комментариями узнавал последние новости о событиях в Европе старший сын Павла I.

Русский язык, литературу, историю, философию Александру Павловичу преподавал Михаил Никитич Муравьев – еще одна примечательная фигура той эпохи. Организатор науки и образования, писатель, академик, государственный служащий, сделавший блестящую карьеру. Нисколько не преуменьшая его заслуг перед Отечеством, все-таки согласимся с тем, что учителем он был неважным. Напичканный либеральными догматами, Александр так и не познал своей собственной страны. Более того, он до конца жизни все серьезные и обстоятельные разговоры вел исключительно на французском языке. Косвенным подтверждением отсутствия у Муравьева таланта к воспитанию является тот факт, что два его сына – Никита и Александр – впоследствии стали декабристами.

15 сентября 1801 года по старому стилю Александр I был коронован в Успенском соборе Москвы и стал единоличным правителем огромной страны с населением около сорока миллионов человек. Надо сказать, что большая часть его подданных ничего не знала ни о психоэмоциональных травмах, полученных им в молодости, ни о прорехах в его образовании. Всеобщую любовь, которую вызывал император, как нельзя лучше описал Толстой в романе «Война и мир».

«Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своей коротенькой рукой по плечу своего любимца Ростова.

– Вот на походе не в кого влюбиться, так он в ца’я влюбился, – сказал он.

– Денисов, ты этим не шути, – крикнул Ростов, – это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое...

– Ве’ю, ве’ю, д’ужок, и ‘азделяю и одоб’яю...

– Нет, не понимаешь!

И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть на  глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества».

«Надежда будущего торжества», пожалуй, – самое сильное чувство, которым Император Александр наделил передовое русское общество. К тому же, при своем восшествии на престол, он обещал править «по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой». Все ожидали повторения «Золотого века», только на новом историческом этапе, под скипетром государя – носителя идеалов Века Просвещения…

Но не прошло и полутора десятилетий, как Россия начала скатываться в такую средневековую дикость, каковая не снилась даже экзальтированному и непредсказуемому Павлу.

В 1815 году Александр выступает инициатором создания Священного Союза. От самой стилистики союзного договора этой более чем сомнительной организации повеяло таким инквизиторским духом, что даже завзятый реакционер Меттерних поначалу насторожился. Забегая вперед, следует сказать, что никакой пользы эта затея России не принесла, напротив, отдаленные ее последствия аукнулись через сорок лет Севастопольской катастрофой.

С 1816 года стала происходить активная организация военных поселений, которые, по общему мнению как современников, так и позднейших исследователей были признаны наиболее уродливым порождением российской крепостнической системы. В 1812 году Александр утверждает доклад об учреждении Библейского общества. Просветительские идеи общества были достаточно быстро омрачены тем, что многие его члены впадали в откровенный мистицизм, не имеющий ничего общего с Православием.

Особенно показательна здесь история «духовного союза» – религиозного кружка, а по сути секты, в которую были вовлечены представители многих известных в Петербурге фамилий. Возглавляла секту Екатерина Филипповна Татаринова, урожденная Буксгевден, принявшая Православие лютеранка. Собрания и радения, проводившиеся в Михайловском замке (том самом, где был убит Павел I), со временем привлекали все больше и больше людей. Адептами новой секты стали выдающийся русский художник Боровиковский, генерал Головин, вице-президент академии художеств Лабзин, князь  Кропоткин, княгиня Енгалычева, генеральша Бутурлина, штаб-лекарь Косович, директор департамента народного просвещения и секретарь Библейского общества Попов с дочерьми Верой, Любовью и Софьей, из которых последнюю он чуть не уморил побоями и домашним заключением за ее отвращение к сектантским обрядам. Частыми гостями бывали обер-гофмейстер Кошелев и министр народного просвещения и духовных дел князь Голицын.

Узнав о деятельности «духовного союза» от Голицына, император не только удостоил Екатерину Татаринову аудиенции, но согласился посетить одно из собраний.

Но, пожалуй, самым ярким проявлением Высочайшего мракобесия стал разгром Казанского университета, произведенный чиновником-обскурантом Михаилом Магницким в 1819 году. Этот самый Магницкий, истово борясь с «духом вольнодумства и лжемудрия», уволил 11 лучших профессоров и ликвидировал университетскую автономию. Он  «предлагал разрушить до основания Казанский университет и заставил профессоров похоронить весь анатомический кабинет, трупы, скелеты и человеческих уродцев, потому что находил “мерзким и богопротивным употреблять человека, образ и подобие Божие, на анатомические препараты”, вследствие чего заказаны были гробы, в коих поместили препараты и, по отпетии панихиды, в торжественном шествии понесли их на кладбище…» (Д.С. Мережковский «Александр Первый»).

Чудовищная метаморфоза, произошедшая с российским самодержцем за относительно короткий срок, стимулирует интерес к его персоне, и чтобы понять, как Александру удалось пройти этот путь от Вольтера до Магницкого, следует проанализировать его личностные качества.

 

Венценосная посредственность

 

Изворотливый и лицемерный, тугой на ухо и, как следствие, мнительный и подозрительный Александр Первый был напрочь обделен какими бы то ни было талантами. Особенно он проигрывал в сравнении с прежними представителями романовского дома: с мастеровитым на все руки Петром, с цельной и последовательной Елизаветой, с обладавшей недюжинным литературным даром Екатериной, с энциклопедически образованным Павлом… В активе же Александра ничего, кроме хороших манер и приятного обхождения, не было. Он тяготился не ниспосланной ему властью, а скорее той ответственностью, что вынужден был нести перед сорокамиллионным народом.

Не следует, также, забывать, что посредственный человек во власти со временем преисполняется недоверием ко всякому, кто в чем-то его превосходит.

Именно здесь кроется одна из причин того, что он так и не договорился с Наполеоном, люто возненавидел Пушкина и так и не довел до конца начатые реформы.

Соитие посредственности и неограниченной власти дало свои плоды не сразу. Эволюцию, вернее, деградацию личности Александра можно проследить хотя бы по тому, как менялось его окружение.

В начале царствования ближайшими сподвижниками государя были племянник князя Безбородко граф Виктор Кочубей, граф Павел Строганов, Николай Новосильцев и польский князь Адам Чарторыйский. Все четверо – образованные люди, отличавшиеся передовыми взглядами – составили вместе с императором так называемый Негласный комитет.

Спустя несколько лет, в 1808 году, взошла звезда Михаила Михайловича Сперанского – самого яркого деятеля Александровской эпохи.

Но уже в те годы Александр принимал, мягко говоря, спорные кадровые решения. Чего стоит, например, высочайшая немилость по отношению к великим флотоводцам – Ушакову и Сенявину. Кстати, человеческой ущербностью преисполнено и заключение учрежденной Александром высокой Комиссии об отечественном флоте: «России быть нельзя в числе первенствующих морских держав, да в том ни надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должны быть в сухопутных войсках».

Во второй половине своего правления Александр выказывал особое расположение людям совершенно иного рода. Вот некоторые значимые фигуры того периода: безродный авантюрист Карл Нессельроде, гомосексуалист и обскурант Александр Голицын, жестокие солдафоны Алексей Ермолов и Алексей Аракчеев. Имя последнего стало символом чиновничьего хамства, беспрецедентного произвола и самодурства. Сам же император все более впадал в откровенный мистицизм, чем не преминул воспользоваться безграмотный фанатик Фотий… При этом император оставался безраздельным владыкой Российской империи со всеми присущими данному статусу привилегиями, и вчерашний либерал, мечтавший даровать своему народу свободу и конституцию, постепенно превратился в самого обыкновенного азиатского деспота.

Вот что писал о нем Чарторыйский: «Император любил наружные формы свободы, подобно тому, как увлекаются зрелищами. Ему нравился призрак свободного правительства, и он хвастал им; но он домогался одних форм и наружного вида, не допуская обращения их в действительность; одним словом, он охотно даровал бы свободу всему миру при том условии, чтобы все добровольно подчинились исключительно его воле».

Но, сколько бы ни навязывал свою волю другим бездарный и безвольный человек, он рано или поздно станет послушной марионеткой в руках более сильного игрока. Самым сильным игроком на политической арене Европы после низвержения Наполеона был канцлер Клеменс Меттерних. Он так ловко научился использовать русского императора в интересах Австрийской империи, что порой Александр принимал решения, противоречившие тому, что он настойчиво декларировал на протяжении нескольких лет.

В 1821 году началось восстание в Греции, под руководством князя Александра Ипсиланти, против турецкого владычества. Логично было бы предположить, что глава Священного Союза выступит в поддержку своих единоверцев, однако, с подачи Меттерниха, Александр заявил на Веронском конгрессе следующее: «Я покидаю дело Греции потому, что усмотрел в войне греков революционный признак времени. Что бы ни делали для того, чтобы стеснить Священный союз в его деятельности и заподозрить его цели, я от него не отступлюсь. У каждого есть право на самозащиту, и это право должны иметь также и монархи против тайных обществ; я должен защищать религию, мораль и справедливость».

Так случилось, что последнее слово в нашей стране по праву принадлежит поэтам. Именно они  в сознании подавляющего большинства являются судьями последней инстанции. С поэтических строк мы начали свое повествование и поэтическими строками его закончим, а потому ценнейшим для нас является свидетельство Александра Сергеевича Пушкина, который откровенно презирал бездарного царя и позволял себе писать о нем немыслимые дерзости.

 

Воспитанный под барабаном,

Наш царь лихим был капитаном:

Под Австерлицем он бежал,

В двенадцатом году дрожал,

Зато был фрунтовой профессор!

Но фрунт герою надоел –

Теперь коллежский он асессор

По части иностранных дел!

Причем, уличить Пушкина в неприятии российской монархии как таковой довольно-таки затруднительно. Когда к власти пришел мужественный и решительный Николай, у молодого поэта сразу же сложились с ним совершенно иные взаимоотношения. А «Благословенный» император получил от нашего национального гения справедливый приговор.

 

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Послесловие

 

Погружаясь в эпоху Александра Первого, я то и дело предчувствовал вполне закономерный вопрос читателей: «Что нам до русского царя, который жил два века тому назад?»

Дело в том, что при внимательном изучении любой исторической эпохи исследователь то и дело наталкивается на всевозможные послания, адресованные дню сегодняшнему.

Как мы выяснили, Александр был слабым и безвольным человеком, воспитанным на европейских либеральных идеях. Результатами его двадцатипятилетнего царствования стали:

Полный провал во внешней политике.

Начатые и незавершенные реформы.

Эскалация войны на Кавказе.

Техническое отставание промышленности, армии и флота от передовых государств.

Рост численности адептов религиозных сект.

Узурпация власти грубым и малообразованным временщиком.

Попрание элементарных человеческих прав и свобод. Обесценивание человеческой жизни.

 

По-моему, напрашивается прямая аналогия со второй половиной восьмидесятых годов прошлого века, когда либеральная интеллигенция ненадолго получила власть. Чуждые своей стране, нерешительные люди, нахватавшиеся новомодных догм, едва не привели страну к катастрофе.

 

К счастью, их правление длилось не четверть века, а в Европе не было фигуры, равной Бонапарту. Они, подобно своему далекому предшественнику, достаточно быстро скатились к азиатской деспотии, переиначили Конституцию, одобрили расстрел собственного Парламента, поставили внешнюю политику в зависимость от «западных партнеров», развязали бессмысленную войну на Кавказе и допустили во власть новых «нессельроде» и «ермоловых», «аракчеевых» и «голицыных», «фотиев» и «магницких» с тем же набором качеств, что и двести лет назад.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.