http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Тарас Шевченко – первый, среди равных Печать Email

Александр Пряжников

Пролог «И снится страшный сон Тарасу…»

И снится страшный сон Тарасу.

Кусищем воющего мяса

сквозь толпы, улицы,

гримасы,

сквозь жизнь, под барабанный вой,

сквозь строй ведут его, сквозь строй!

 

Эти строки, написанные Андреем Вознесенским в середине шестидесятых годов прошлого века, вполне могли бы стать эпиграфом к жизнеописанию человека, чья бессмертная душа, кажется, не обрела покоя и поныне. Одни поклоняются ему, словно древнему идолу, другие ненавидят  и сочиняют несчетные пасквили. По воле или помимо воли авторов пасквили превращаются в доносы вроде тех, что из азиатских степей приходили в Петербург на высочайшее имя. Иной раз по прочтении так и хочется воскликнуть: «Опомнись, человече! Тот, кого ты так ненавидишь, уже полтора столетия лежит в земле. Не трать своей ненависти понапрасну: того, кто породил это сильнейшее чувство уже не возьмут под стражу, не станут отнимать краски и карандаши, не погонят этапом через степь, не заставят тянуться в струнку на плацу». Но бездарным хулителям хочется, чтобы все повторилось снова. А повторяется совсем другое.

 

Вот и двери отворились.

Словно из берлоги

Медведь вылез, еле-еле

Подымает ноги.

Весь опухший, страшный, синий:

Похмельем проклятым

Мучился он. Да как крикнет

На самых пузатых.

Все пузатые мгновенно

В землю провалились!

Тут он выпучил глазищи –

Затряслись, забились

Уцелевшие. На меньших

Тут как заорал он –

И те в землю. Он на мелочь –

И мелочь пропала.

(перевод В.Державина)

Но фанатичные поклонники, равно как и фанатичные хулители, нам не интересны: их обуревают страсти иррациональные. Куда любопытнее те, кто до хрипоты, до дрожи в пальцах спорят с умершим. Будто бы он вовсе и не умер в одну из бесконечных февральских ночей, а жив и бродит где-то рядом, кутаясь в ненавистную солдатскую шинель. Остановитесь! Стоит ли вызывать из небытия мятежный дух его?! А то, не ровен час, произойдет чудо, и вы окажетесь с ним лицом к лицу. Однажды полумрак расступится и невесть откуда появится он. Сильный, не старый еще мужчина с фигурою простого землепашца и головой великого мыслителя. Мне кажется, он похож на Фридриха Ницше. Оно и понятно, в жилах немецкого философа текла славянская кровь и тот, говоря о своих предках, не без гордости заявлял, что такие головы встречаются на картинах Яна Матейко.

Какой век! Какие имена! Однако  тот, кто стоит перед вами, не затерялся среди прославленных мужей, а, напротив, затмил своей славой очень и очень многих из них.  И даже вы теперь спорите именно с ним. Хватит ли у вас смелости посмотреть в эти серые угрюмые глаза, глядящие на вас из-под высокого лба? Хватит ли у вас смелости сказать ему то, о чем вы так страстно пишете? Боюсь, он не станет с вами спорить, а только шарахнет стихотворной строкой, той самой, которой пуще картечи боялся даже грозный русский император. Боялся. Иначе не стал бы участвовать в судьбе какого-то малоросса, не стал бы обрекать на многолетнее страдание человека, как принято думать, за короткую поэму с коротким названием «Сон». «Сон» обернулся чудовищной явью, но лобастый, широкоплечий мудрец выдержал все и первым среди подданных России совершил невозможное.

Страшным сном была жизнь его. Мукою неизмеримой заплатил он и за свое первородство, и за великий  талант, доставшийся не по чину. Но тем убедительнее его бессмертие.

«И раб судьбу благословил…»

Величайший гуманист  Пушкин, воспитанный на идеях французских просветителей,  называл своих соплеменников и братьев по вере рабами, и не считал  это чем-то противоестественным, позорным и постыдным. Он был отпрыском старинного боярского рода, потомком людей, чьими стараниями, помимо всего прочего,  в России утверждались крепостные порядки.  Любому обществу необходимо пройти определенные этапы развития, однако, невозможно отрицать, что система, вполне органичная для Средних Веков, выглядела жутковато и архаично в эпоху паровых машин, фотографии и железных дорог. То, от чего отказалась Англия еще в XV веке, то, что было сметено во многих европейских странах  Великой Французской революцией и наполеоновскими войнами, сохранялось в Российской империи.

Крепостное право, правильнее было бы называть его крепостным бесправием, казалось бесконечным и незыблемым на огромной территории между поморским Севером и казачьим Югом, и всю его тяжесть принимали на себя жители Центральной России и, конечно же, Малороссии.

26 февраля 1814 года ( все даты даны по старому стилю А.П.) в селе Моринцы у Григория Ивановича Шевченко и Екатерины Акимовны, в девичестве, Бойко появился шестой ребенок, а у пана Энгельгардта очередной раб.

Потомки рыцарей-крестоносцев Энгельгардты  честно служили России на протяжении нескольких веков. За это Россия расплачивалась с ними чинами, привилегиями, землями и, конечно же, душами. Современные апологеты российского крепостничества имеют привычку наделять представителей дворянского сословия всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Сказать что-либо конкретное о личностных качествах племянника князя Потемкина, Василия Васильевича Энгельгардта,  трудно. Он сделал блестящую карьеру, несмотря на предерзостный поступок: жену свою похитил из монастыря. А, значит, на службе отличался прилежностью и рвением. Такие люди, обычно, требовательны к себе и к другим, их трудно упрекнуть в избыточном либерализме или филантропии.   С трудом верится, что он чем-нибудь отличался от своих современников в обращении с крепостными. Да и стихи Тараса достаточно яркое свидетельство того, какие порядки царили во владениях отставного статского советника.

Родиться от отца и матери, которые по закону являются имуществом своего знатного господина не самая завидная участь. Лишиться родной матери девяти лет от роду – участь незавидная вдвойне.

Казалось, жизнь нарочно закаляла маленького человека. Он узнал, что такое мачеха.

Мачеха, отчим (мачуха, вiтчим - укр.) Какие, в сущности, отвратительные слова. Даже самое сочетание звуков несет в себе неприкрытую угрозу, агрессию и зло. Меня поражает, что богатейшая языковая культура восточных славян не произвела на свет достойной лексемы, чтобы обозначить благороднейшее дело воспитания осиротевших детей. Да и слово «сирота», звучащее одинаково  по обе стороны русско-украинской границы, несет на себе громадную уничижительную нагрузку. Наверное, так повелось неслучайно.

Тарас Шевченко оставил об этом горькое и очень емкое изречение:

 

Кто видел хоть издали мачеху и так называемых сведенных детей, тот, значит, видел ад в самом его отвратительном торжестве.

Но все эти горечи были только началом. В одиннадцать лет Тарас лишился и отца. Его приютил родной дядя Павел Иванович, однако, назвать этого человека благодетелем не поворачивается язык. Ближайший родственник заставлял Тараса делать непосильную для его возраста работу и за малейшую оплошность жестоко избивал.

Варварское отношение к детям в крестьянских семьях объясняется просто: униженным, забитым, зависимым холопам необходимо вымещать свою злость на существах слабых и беззащитных.

Начались годы бродяжничества, голода, побоев, унижений… Наверное, он бы так и сгинул где-нибудь в безвестности, если бы не великая сила, которая крепко-накрепко  привязала его к жизни. Этою силой был рано открывшийся талант живописца.

В пятнадцать лет новым хозяином Тараса стал сын Василия Васильевича – Павел Энгельгардт. Способности к рисованию уже были столь очевидны, что даже управляющий делами помещика отметил против фамилии Шевченко: «Годен на комнатного живописца». Но вместо этого молодой самодур сделал его «мальчиком для услуг». Теперь Тарас в костюме казачка был вынужден часами стоять в комнате, где пребывал его господин, и ждать когда тот соизволит обратиться к нему с каким-нибудь нелепым поручением. Заносчивый дворянчик даже не предполагал тогда, что только благодаря этому мальчику он останется в истории. Только благодаря мужицкому сыну сохранят потомки его жалкое имя.

Еще одну характеристику Павлу Энгельгардту дал великий Карл Брюллов. Это случилось несколько позже, когда лучшие люди России пытались во что бы то ни стало добыть свободу талантливому малороссу, и создатель «Последнего дня Помпеи» имел удовольствие лично познакомиться с отпрыском благородного рыцарского рода.

«Это самая крупная свинья в торжковских туфлях», - сказал художник своим друзьям.

А потом случилась история, о которой в советское время знал каждый школьник. Карл Брюллов написал портрет Василия Жуковского. Портрет разыграли в лотерею, и на вырученные деньги выкупили Шевченко из рабства. Энгельгардт затребовал немыслимую по тем временам сумму – две с половиной тысячи рублей, и 22 апреля 1838 года Шевченко получил свободу.

Подобная удача выпадала один раз на несколько миллионов. Из самого глубокого омута, какие только бывали на просторах России, он вынырнул на поверхность и глотнул вольного воздуха. Он стал учеником великого Карла Брюллова, обратил на себя внимание знатоков изобразительного искусства и даже удостоился серебряной медали за рисунок «Борец», выполненный с натуры.  В дальнейшем он мог беспрепятственно творить, прожить безбедно до глубокой старости и стяжать заслуженную славу русского живописца. Вместо этого он выбрал путь мученика и героя, и стал великим украинским поэтом.

 

«И гноят поэтов разом…»

И гноят поэтов разом, да и как их не гноить,

Чтобы их несветлый разум с того света мог светить.

Освещать гнилые души их сгноивших палачей -

Будто можно из гнилушек новых налепить свечей.

Родившийся в 1949 году Александр Градский за свою жизнь не раз бывал свидетелем того, с какой  лихостью, с какой неправедной жестокостью власть расправлялась с поэтами, как яростно натравливала на неугодных стихотворцев тупую и безжалостную толпу. «Где эти холеные бездельники?! Ату их! Пусть не смеют заниматься ерундой!»

К сожалению, порою, и сами поэты не придают большого значения своим виршам. Молодой Шевченко не был исключением. Очень любопытное свидетельство оставил в этой связи Петр Иванович Мартос.

 

Шевченко извлек из-под кровати лубочный ящик, наполненный кусками бумаги, и подал мне. Я сел на кровать и начал разбирать их, однако никак не мог толком разобраться.

— Дайте мне эти бумаги домой, — сказал я, — я их прочитаю. — Чур ему, сударь! Оно не стоит труда. — Нет, стоит — здесь есть что-то очень хорошее. — Да? Вы ведь не смеетесь надо мной? — Да, говорю же, нет. — Возьмите, если хотите; только, пожалуйста, никому не показывайте и не говорите. — Да хорошо же, хорошо!

Во время следующего сеанса я ничего не говорил Шевченко о его стихах, надеясь, что он сам спросит о них, — но он упорно молчал; наконец, я сказал:

— Знаете что, Т. Г.? Я прочитал ваши стихи — очень, очень хорошо! Хотите — напечатаю?

— Ой, нет, сударь! Не хочу, не хочу! Чтобы еще побили! Чур ему!

 

Эта история случилась в конце 1839 года, а через несколько месяцев был издан легендарный «Кобзарь»… Это сразу же стало крупным событием в славянском литературном мире, о чем незамедлительно дали знать российские журналы. Не смолчал и признанный гуру российской критики Виссарион Белинский. Вот что написал он в «Отечественных записках»:

«Имя г. Шевченко, если не ошибаемся, в первый раз еще появляется в русской литературе, и нам тем приятнее было встретить его на книжке, в полной мере заслуживающей одобрение критики. Стихотворения г-на Шевченко ближе всего подходят к так называемым народным песнопениям: они так безыскусственны, что вы их легко примете за народные песни и легенды малороссиян; это одно уже много говорит в их пользу… А при всем том его стихи оригинальны: это лепет сильной, но поэтической души…»

В этой весьма сомнительной похвале просвечивает откровенная снисходительность чопорного столичного умника, которому Господь не дал литературного дара, по отношению к невероятно одаренному деревенскому мужику. Пройдет несколько лет и неприятие Шевченко Белинским приобретет и вовсе уродливые формы. Формы постыдные и недостойные человека, считающего себя передовым, либеральным мыслителем.

Однако великоросский снобизм мало заботил молодого поэта. Он был любим своим народом, это питало его творчество, это наполняло несокрушимой мощью каждую строку.

Чего тебе жалко? Иль ты не видала,

Иль ты не слыхала рыданий людских?

Гляди же! А я – улечу я от них

За синие тучи высоко, высоко;

Там нету ни власти, ни кары жестокой,

Ни горя, ни радости там не видать,
А здесь - в этом рае, что ты покидаешь,

Сермягу в заплатах с калеки снимают,

Со шкурой дерут, - одевать, обувать

Княжат малолетних. А вон распинают

Вдову за оброки; а сына берут, -

Любимого сына, единого сына, -

В солдаты отраду ее отдают

А вон умирает в бурьяне за тыном

Опухший, голодный ребенок! А мать

Угнали пшеницу на барщине жать.

(перевод В.Державина)

Все-таки благороднейшее семейство Энгельгардтов изрядно постаралось, сумев внушить Тарасу Шевченко такое лютое неприятие старательно оберегаемых ими порядков.

И здесь необходимо сделать небольшое отступление, чтобы добраться до глубинных пластов мятежной души первого пиита Украины.

Я не зря упомянул в этой статье о происхождении помещиков, в чьей собственности находилась семья Шевченко. Потому что, говоря об Украине, говоря об особенностях сознания населяющих ее людей, никогда нельзя сбрасывать со счетов немецкий фактор.

 

Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед – все немец.

Написал Николай Гоголь в своих примечаниях к «Вечерам на хуторе близ Диканьки». Взаимоотношения немцев со славянами были безоблачными далеко не всегда. Воинственные арийцы слишком часто обращали свои взоры на богатые и плодородные земли восточных соседей.

Огнем и кровью написана история Тевтонского ордена, что хозяйничал в Восточной Европе до тех пор, пока объединенные силы поляков, чехов, украинцев, литовцев, русских и белорусов не разгромили крестоносцев в битве под Грюнвальдом в 1410 году. Долго и успешно воевал с немцами национальный герой Чехии – Ян Жижка.

Разгулялись по хоромам,

Даже не вспомянут!

Знай пируют да порою

Te Deum затянут.

С корнем вырвали… Постойте!

Вон над головою

Старый Жижка из Табора

Взмахнул булавою.

(перевод П.Карабана)

Так заканчивается поэма Шевченко, посвященная знаменитому славянскому мученику Яну Гусу. Поэт обратился к событиям XV века не случайно.

14 сентября 1815 года чистокровный немец – Император Российский Александр I вместе с императором Францем I Австрийским и  королём Фридрихом Вильгельмом III Прусским подписал союзный договор, который для славянских народов стал реинкарнацией Тевтонского ордена. При составлении сего документа была использована столь реакционная риторика, что даже Клеменс Меттерних пришел в некоторое замешательство. Однако созданный Священный Союз, несмотря на серьезные противоречия между монархами, узаконил немецкое владычество в Восточной Европе.

Ох, как трудно хлеб насущный

Люди добывают.

Вот и братия рысцою

Сыплет в дверь Сената,

Скрипеть перьями да шкуру

Драть с отца и брата.

Землячки мои меж ними

Шустро пробегают;

По-московски так и режут,

Смеются, ругают

На чем свет отца, что с детства

Трещать не учил их

По-немецки, - мол, теперь вот

Прокисай в чернилах!

Эх ты, пьявка! Может, батько

Продавал корову

Последнюю, чтоб выучил

Ты столичный говор!

Украина! Украина!

Твои ль то родные,

Чернилами политые

Цветы молодые,

Царевою беленою

В немецких теплицах

Заглушены!... Плачь, Украйна,

Сирая вдовица!

(перевод В.Державина)

 

Ненависть к немецким порядкам, к казенщине и муштре, к затхлому казарменному духу, к цензуре и слежке бродила по славянским землям. Она будоражила умы, заставляя молодых и дерзких людей совершать опасные, бесшабашные поступки. Самым прозорливым уже мерещился призрак 1848 года, и они, надеясь на новый Грюнвальд, пытались приблизить это время.

Шевченко много писал в предреволюционные годы. Писал стихи резкие, стихи обличающие, порою просто страшные. Читая их в подлиннике, понимаешь, что он уже не мог остановиться. Загипнотизированный светом грядущего очистительного мятежа он шел на встречу со своей судьбой, прекрасно понимая, что его вирши рано или поздно попадут в руки главного немца и, по совместительству, главного читателя Российской империи. Малороссийская неуемность не оставляет его, и он принимается писать на самую опасную по тому времени тему, на тему Кавказской войны.

 

«Не моя это, вроде, боль…»

 

Не моя это, вроде, боль,

Так чего ж я кидаюсь в бой?

А вела меня в бой судьба,

Как солдата ведет труба!

 

Наверное, многие современники задавались вопросом: отчего успешный драматург и сценарист Александр Галич, вдруг взял гитару, запел о беззакониях времен культа личности, чем обрек себя на гражданскую казнь, изгнание и раннюю смерть. Ведь в лагерях ему сидеть не приходилось?

Не меньшей загадкой является тот факт, что молодой украинский поэт, никогда не бывавший в горах, не знакомый с нравами и обычаями горцев, осенью 1845 года написал один из самых ярких своих шедевров – стихотворение «Кавказ», посвященное Якову Петровичу де Бальмену. Это был настолько интересный и необычный человек, что о нем следует сказать несколько слов.

В отличие от Шевченко граф Яков де Бальмен получил от рождения все, о чем может только мечтать смертный: титул, богатство, положение в обществе. К тому же он был высок ростом, хорош собой, отличался изысканными манерами и незаурядными способностями к наукам, живописи и литературе.

Отличаясь завидным трудолюбием, Яков был первым учеником и в знаменитой Нежинской гимназии и в Петербургском военном артиллерийском училище. Он печатался в «Отечественных записках», переводил Мицкевича, но, к сожалению, выбрал карьеру военного.

В 1841 году в Петербурге на одной из вечеринок, что устраивал украинский писатель Евгений Гребенка, Яков де Бальмен познакомился с Тарасом Шевченко. Общие увлечения, любовь к искусству, вольнодумство и, конечно же, молодость сокрушили сословные преграды и сделали влиятельного графа и безродного сироту не просто друзьями, а побратимами. Де Бальмен стал одним из первых иллюстраторов Шевченко. Неизвестно каких творческих высот мог бы достичь этот союз, если бы Яков не носил мундира. Но в 1844 году он получил должность адъютанта генерала Лидерса и отправился в Дагестан. Справедливости ради, надо сказать, что де Бальмен относился к Кавказской войне с нескрываемым неприятием и даже нарисовал злобную карикатуру, на которой кукла Николая I сидит под афишей с надписью "Сотое и последнее покорение Кавказа",  а ниже меньшими буквами "Великий спектакль перед походом генералов и Ко".

Однако офицер не волен в своих поступках. Летом 1845 года во время Даргинской экспедиции Яков де Бальмен исчез, отправившись за подмогой к генералу Воронцову. Тела его не нашли, но нашли только сумку с рисунками…

И здесь начинается невероятное. Тарас Шевченко отличался в своих стихах редкостным злословием. Он не умел прощать и забывать нанесенные обиды и унижения. В связи с этим, вполне естественно было бы ожидать, что в ответ на гибель своего побратима, он разразится негодующими строфами о «кровавых дикарях» и «нехристях-головорезах».

Действительно, стихотворение «Кавказ» наполнено ненавистью, только ненависть эта адресована совсем другим людям. А, по всей вероятности, убившие де Бальмена горцы, оказываются заслуживающими сочувствия.

 

Чурек и сакля – все твое,
Не выпрошенное мольбами,

За хлеб, за жалкое жилье

Не окуют тебя цепями.

У нас же… Грамотеи мы,

Читаем Господа глаголы!..

И от казармы до тюрьмы

Вплоть до высокого престола

Мы ходим в золоте – и голы.

К нам в обученье! Мы сочтем,

Научим вас, хлеб-соль почем,

Мы христиане; храмы, школы,

Вся благодать, сам Бог у нас!

Глаза нам только сакля колет:

Зачем она стоит у вас,

Не нами данная; и то,
Что солнце светит нам бесплатно,
Не нами сделано! Зато

Чурек не кинем вам обратно,

Как псам! И хватит. Мы не турки –

Мы христиане. В Петербурге

Мы малым сыты!.. А зато

Когда б вы с нами подружились,

То многому бы научились!

У нас же и простор на то, -

Одна сибирская равнина –

А тюрем сколько! А солдат!

От молдаванина до финна…

(перевод П.Антокольского)

Не получившему систематического образования Шевченко ясна трагическая судьба коренного населения Кавказа. Он видит причины войны не в политической необходимости, которую обуславливают циничные законы развития империи. И не в религиозных противоречиях, о которых до сих пор горланят напичканные самой вульгарной поповщиной народные трибуны. Причина войны кроется в цивилизационном разрыве, что не преодолен по сей день. Однако и это не все. Шевченко прозревает будущее кавказских народов, предвидит страшные трагедии XX века. Это удел гения.

Вот там-то милостивцы мы

Отняли у голодной голи

Все, что осталось, - вплоть до воли, -

И травим… И легло костьми

Людей муштрованных немало.

А слез, а крови? Напоить

Всех императоров бы стало.

Князей великих утопить

В слезах вдовиц. А слез девичьих,

Ночных и тайных слез привычных,

А материнских горьких слез!

А слез отцовских, слез кровавых!

Не реки – море разлилось…

(перевод П.Антокольского)

 

В этом стихотворении Шевченко развил мысль, озвученную в стихотворении «Валерик» его ровесником Михаилом Лермонтовым, правда, пошел в этом развитии значительно дальше. Если дворянин Лермонтов осознал бессмысленность решения кавказских проблем военной силой, то крестьянский сын Шевченко открытым текстом объявил эту войну преступлением и назвал главных виновников бездумного кровопролития. Ответив так на гибель любимого друга, он, к тому же, совершил настоящий духовный подвиг, достойных великих христианских подвижников прошлого.

 

«Скажи мне, Украйна, не в этой ли  ржи…»

Скажи мне, Украина,

Не в этой ли ржи

Тараса Шевченко

Папаха лежит?

Откуда ж, приятель,

Песня твоя:

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!»

Этот куплет исполнители знаменитой «Гренады», обычно, не поют, видимо, считая его второстепенным. Но мне думается, что  Михаил Светлов написал его не случайно. Для рожденного в Украине еврейского мальчика Тарас Шевченко был символом не только патриотизма и свободолюбия, но еще и вселенской отзывчивости, что всегда отличала лучших представителей славянского мира.

Шевченко стал таким символом слишком рано,  слишком преждевременно. Этого ему не простили.

В 1846 году поэт вступил в Кирилло-Мефодиевское братство – тайную организацию украинских интеллектуалов, ставивших своей целью создание славянской федерации, в которую вошли бы Польша, Чехия, Украина, Сербия, Болгария и, конечно же, Россия. Эта идея была не нова. Многие политики России мечтали собрать всех славян под одним скипетром. Однако  члены братства собирались строить государство совершенно нового типа: с двухпалатным сеймом, с президентом, разумеется, без крепостного права и сословных ограничений. Несмотря на то, что достичь своей цели молодые реформаторы собирались без насилия и кровопролития, в сороковые годы XIX века их идеи попадали в разряд несусветной крамолы.

В 1847 после такого обычного для нашей страны явления, как донос, братство перестало существовать. Начались аресты. 5 апреля под Киевом арестовали и Шевченко.

Подобный погром не мог остаться незамеченным в российском обществе накануне революционных событий 1848 года.  Казалось бы, вся прогрессивная интеллигенция встретит эту карательную акцию с негодованием и заступится за своих единомышленников.  Но русский интеллигент всегда отличался своей непредсказуемостью, и в подтверждение этого мне хотелось бы привести обширную цитату  из письма  Виссариона Григорьевича Белинского  адресованного основателю пушкинистики - Павлу Васильевичу Анненкову.

 

 

Наводил я справки о Шевченке и убедился окончательно, что вне религии вера есть никуда негодная вещь. Вы помните, что верующий друг мой  говорил мне, что он верит, что Шевченко — человек достойный и прекрасный. Вера делает чудеса — творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому. Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля — один на г и, другой — на гю иу. Читая пасквиль на себя, г хохотал, и, вероятно, дело тем и кончилось бы, и дурак не пострадал бы, за то только, что он глуп. Но когда г прочел пасквиль на ицу, то пришел в великий гнев, и вот его собственные слова: «Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, но ее-то за что?» И это понятно, когда сообразите, в чем состоит славянское остроумие, когда оно устремляется на женщину. Я не читал этих пасквилей, и никто из моих знакомых их не читал (что, между прочим, доказывает, что они нисколько не злы, а только плоски и глупы), но уверен, что пасквиль на ицу должен быть возмутительно гадок по причине, о которой я уже говорил.(Выделено мною А.П.)

С трудом укладывается в голове, что именно  фигура №1 отечественной литературной критики положила начало традиции заочного осуждения тех или иных произведений. Белинский не прочел стихотворения «Сон», а жаль, ненавистник крепостничества нашел бы там  очень много строк, под которыми собственноручно мог бы подписаться.

Однако до какой степени его риторика напоминает знаменитые письма трудящихся, которыми советская пропаганда загоняла в гроб Бориса Пастернака.  «Я, свинарка Колдырина, не читала роман «Доктор Живаго», но осуждаю и т.д.» Одной этой фразы достаточно, чтобы обрушить пьедестал под гигантским идолом «неистового Виссариона», но Белинского понесло.

Шевченку послали на Кавказ солдатом. Мне не жаль его, будь я его судьею, я сделал бы не меньше.(Выделено мною А.П.)

 

Занятно, что подобное откровение вышло из-под пера человека, по которому горючими слезами плакала Шлиссельбургская крепость.

Пройдет совсем немного времени и, снова благодаря доносу, устроят погром Петрашевцам, с которыми Белинский был накрепко связан, и только смерть от чахотки избавит его от сурового приговора. Цитируемое письмо датировано началом декабря 1847 года. Жить Белинскому оставалось чуть более пяти месяцев.

 

Я питаю личную вражду к такого рода либералам. Это враги всякого успеха. Своими дерзкими глупостями они раздражают правительство, делают его подозрительным, готовым видеть бунт там, где нет ничего ровно, и вызывают меры крутые и гибельные для литературы и просвещения. Вот Вам доказательство. Вы помните, что в «Современнике» остановлен перевод «Пиччинино» (в «Отечественных записках» тож), «Манон Леско» и «Леон Леони». А почему? Одна скотина из хохлацких либералов, некто Кулиш (экая свинская фамилия!) в «Звездочке» (иначе называемой ), журнале, который издает Ишимова для детей, напечатал историю Малороссии, где сказал, что Малороссия или должна отторгнуться от России, или погибнуть. Цензор Ивановский  просмотрел эту фразу, и она прошла. И немудрено: в глупом и бездарном сочинении всего легче недосмотреть и за него попасться. Прошел год — и ничего, как вдруг государь получает от кого-то эту книжку с отметкою фразы. А надо сказать, что эта статья появилась отдельно, и на этот раз ее пропустил Куторга, который, понадеясь, что она была цензорована Ивановским, подписал ее, не читая. Сейчас же велено было Куторгу посадить в крепость. К счастию, успели предупредить графа Орлова и объяснить ему, что настоящий-то виноватый — Ивановский! Граф кое-как это дело замял и утишил, Ивановский был прощен. Но можете представить, в каком ужасе было министерство просвещения и особенно цензурный комитет? Пошли придирки, возмездия, и тут-то казанский татарин Мусин-Пушкин (страшная скотина, которая не годилась бы в попечители конского завода) накинулся на переводы французских повестей, воображая, что в них-то Кулиш набрался хохлацкого патриотизма, — и запретил «Пиччинино», «Манон Леско» и «Леон Леони». Вот, что делают эти скоты, безмозглые либералишки. Ох эти мне хохлы! Ведь бараны — а либеральничают во имя галушек и вареников с свиным салом! (Выделено мною А.П.)

И вот теперь писать ничего нельзя — всё марают. А с другой стороны, как и жаловаться на правительство? Какое же правительство позволит печатно проповедывать отторжение от него области? А вот и еще следствие этой истории. Ивановский был прекрасный цензор, потому что благородный человек. После этой истории он, естественно, стал строже, придирчивее, до него стали доходить жалобы литераторов, — и он вышел в отставку, находя, что его должность несообразна с его совестью. И мы лишились такого цензора по милости либеральной свиньи, годной только на сало.

Так вот опыт веры моего верующего друга. Я эту веру определяю теперь так: вера есть поблажка праздным фантазиям или способность всё видеть не так, как оно есть на деле, а как нам хочется и нужно, чтобы оно было. Страшная глупость эта вера! Вещь, конечно, невинная, но тем более пошлая.

Даже в нынешнее невероятно циничное время любой публичный человек, позиционирующий себя, как либерал, немедленно превратился бы в презираемую всеми порядочными людьми парию, если бы написал подобное. К тому же это письмо не является частным. Оно предназначалось, также Герцену, Бакунину и Сазонову. Но, несмотря на откровенную мерзость этой писанины, она представляет для нас определенную ценность.

По сию пору авторы, желающие во что бы то ни стало принизить талант и значение Шевченко, упорно пересказывают исторический анекдот, приведенный в письме, не обращая внимания на его нелогичность.

 

Читая пасквиль на себя, г хохотал, и, вероятно, дело тем и кончилось бы…

Возникает вопрос: на каком языке самолично читало стихотворение «Сон» Его Императорское Величество? Написанный по-украински «Сон» Шевченко хранил среди прочих своих бумаг, которые после ареста попали в руки управляющего III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Леонтия Васильевича Дубельта. Неужели николаевские жандармы были столь талантливы, что сделали для царя-батюшки литературный перевод. Или царь-батюшка владел украинским языком?

И, самое главное, прочти он эти стихи, желание смеяться у него бы враз улетучилось.

Так упьемся горьким ядом,
Уснем под снегами,

Пошлем думу прямо к Богу;

Там, за облаками,

Спросим: долго ль кровопийцам

Царствовать над нами?

(перевод В.Державина)

 

Николай очень серьезно относился к поэтическому слову. Стихи, посвященные трагической гибели Пушкина, разозлили августейшую особу настолько, что он лично следил за дальнейшей судьбою молодого Михаила Лермонтова. А по сравнению с сочинениями Шевченко они были всего лишь невинной выходкой разгоряченного и эмоционального юноши.

С трудом верится, что Николай проглотил бы такую порцию крамолы и добрался до места, где Шевченко намекает на физические недостатки государыни. И уж вовсе нелепо предполагать, что Николай стал бы сводить личные счеты с каким-то там безродным хохлом.

Скорее всего, сам Дубельт или его подручные пересказали царю шевченковские вирши, и он выдумал для него кару – самую бесчеловечную, какую только можно было выдумать.

Царю показалось недостаточным то  наказание, которое определили Орлов и Дубельт:

 

«Художника Шевченко за сочинение возмутительных и в высшей степени дерзких стихотворений, как одаренного крепким телосложением, определить рядовым в Оренбургский отдельный корпус с правом выслуги, поручив начальству иметь строжайшее наблюдение, дабы от него ни под каким видом не могло выходить возмутительных и пасквильных сочинений».

 

И Николай собственноручно дописал: «Под строжайший надзор с запрещением писать и рисовать».

Такую меру не применяли прежде ни к кому. Хотя Николай I последовательно и небезуспешно боролся со славянской литературой.

13 июля 1826 года был повешен Кондратий Рылеев. В том же году отдан в военную службу молодой поэт Александр Полежаев, это сломало его судьбу и привело к преждевременной гибели. В том же году заточен в Шлиссельбургскую крепость, затем сослан в Якутск Александр Бестужев-Марлинский. В дальнейшем его перевели на Кавказ, где он и погиб в стычке с горцами в районе современного Адлера. В 1837 арестован и сослан на Кавказ Михаил Лермонтов, через четыре года он погиб в Пятигорске. В 1848 арестован и отправлен в ссылку Михаил Салтыков-Щедрин. 1849 году приговорены к смертной казни петрашевцы Федор Достоевский и Алексей Плещеев. После имитации расстрела Достоевский отправлен на каторгу, Плещеев – в солдаты. В том же году во время наведения монархического порядка в Венгрии в стычке с казаками погиб сын серба и словачки Александр Пéтрович, более известный, как национальный венгерский герой, поэт Шандор Петефи. В том же году арестован, но в скорости отпущен на свободу Иван Аксаков.  В 1852 году арестован и отправлен в ссылку под полицейский надзор Иван Тургенев.

Шевченко был опаснее многих. Это ясно хотя бы потому, что прочие члены Кирилло-Мефодиевского братства отделались куда как легче. Николай Костомаров, например, всего год провел в Петропавловской крепости, а затем сослан в Саратов, где под надзором полиции продолжал писать.

Почему Шевченко не казнили? Вероятнее всего, из элементарного нежелания преподнести народу Украины роскошный подарок в виде национального мученика. Повешенный или расстрелянный Шевченко немедленно стал бы малороссийским Яном Гусом, а за Яном Гусом, как известно, следует Ян Жижка с булавой и таборитами. Соответствовал ли такой сценарий интересам империи, которая не могла справиться с повстанцами имама Шамиля? Не думаю. Куда безопаснее было сгноить строптивого поэта в зловонной казарме. Дабы закрепить успех против Шевченко запустили пропагандистскую машину. Нужно было дискредитировать его, представив мелким пакостником. Так и родилась на свет грубая, по-солдафонски неуклюжая ложь о чтении стихотворения «Сон» царем Николаем. Эту-то самую ложь среди прочих «бабьих» сплетен Петербурга и процитировал Белинский в своем письме к Анненкову.

Ненавистники Шевченко  все как один ссылаются на «неистового Виссариона», как на ценного свидетеля, хотя о степени его осведомленности в этом деле может служить одна лишь фраза: «Шевченку послали на Кавказ солдатом». В то время, как его отправили в Оренбург, а затем в Орскую крепость.

 

Эпилог «Ще не вмерла України ні слава, ні воля…»

 

Ще не вмерли України ні слава, ні воля.

Ще нам, браття українцi, усміхнеться доля.

Згинуть наші воріженьки, як роса на сонці,

Запануєм і ми, браття, у своїй сторонці.

 

Эти слова Павло Чубинського я привел на украинском языке, потому, что текст национального гимна свободного и независимого государства следует публиковать в оригинале. С какой бы радостью я цитировал Шевченко на его родном языке, но, к сожалению, не все читатели смогли бы это понять и оценить.

В 2007 году на фестивале театров одного актера в Волгограде я видел дивный спектакль по стихам Шевченко в исполнении актрисы из Львова Лидии Данильчук. После спектакля мы разговорились, и я сказал ей, с каким восторгом эту работу приняла бы театральная публика Кавказа.  Вот  только играть его надо было бы на русском. Лидия, блестяще владеющая то ли четырьмя, то ли пятью языками  посмотрела на меня с удивлением и спросила: «А разве можно  читать стихи Шевченко на русском?»

К сожалению, она права. Почти все переводы стихов Шевченко на великорусский – это бледная тень того, что создал автор. В этой непереводимости его загадка и его проклятие. Именно в ней  кроется пренебрежительное отношение некоторых современных ему литераторов. В ней кроется ненависть современных литературных шовинистов.

Ментальность великороссов формировалась под влиянием нескольких непререкаемых догм: Россия – всегда права, русские – народ-мессия, несущий всем благо и свет, все в России самое-самое: самая большая территория, самая непобедимая армия, самый красивый богатый и выразительный язык. И вдруг, какой-то малороссийский мужик взял, да и покусился на эти догмы. Особую злость вызывают пресловутые трудности перевода. Московским и питерским литературным корифеям он оказался не по зубам. По иронии судьбы наиболее удачно его переводил донской казак Николай Туроверов

 

УКРАЙНА

Было время, на Украйне

Пушки грохотали,

Было время, запорожцы

Жили-пировали.

Пировали, добывали

Славы, вольной воли,

Всё-то минуло, остались

Лишь курганы в поле.

Те высокие курганы,

Где лежит, зарыто,

Тело белое казачье

С головой разбитой.

И темнеют те курганы,

Словно скирды в поле,

И лишь с ветром перелетным

Шепчутся про волю.

Славу дедовскую ветер

По полю разносит.

Внук услышит, песню сложит

И поет, и косит.

Было время, на Украйне

Шло вприглядку горе;

И вина, и меду вдоволь,

По колено море!

Да, жилось когда-то славно,

А теперь вспомянешь:

Станет как-то легче сердцу,

Веселее взглянешь

Наверное, чтобы удачно переводить автора нужно иметь с ним особое духовное сродство…

 

Тарас Григорьевич Шевченко умер в Петербурге 26 февраля 1861 года. За неделю до этого Император Александр II подписал Манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Документы обнародовали 5 марта, и ему не удалось стать свидетелем отмены порядка, который он так ненавидел.

За очень короткую жизнь – всего 47 лет ему удалось стать не только великим поэтом и художником, но и великим первопроходцем.

Первым из подданных Российской империи он освободился от рабства только лишь благодаря своему таланту.

Первым сыном крепостных крестьян он ворвался в литературу России, еще в ту пору, когда сочинительство было уделом представителей дворянского сословия.

Первым из отечественных литераторов он создал ярчайший художественный образ современного ему режима, став эстетическим выразителем всех неправедностей и злоупотреблений крепостного права.

Первым он открыто объявил преступной Кавказскую войну.

Первым доказал, что его народ имеет право на литературный язык, а, значит, и на самоопределение.

Первым, не получив систематического образования, стал академиком.

И спустя полтора века он не порос библиотечной пылью, а остался живым человеком, которого слепо любят и люто ненавидят, с которым спорят, спорят, спорят и наяву, и даже во сне…


 

Комментарии  

 
0 #1 Перейти 01.05.2017 14:07
That is a really good tip particularly to those new to the blogosphere.

Short but very accurate information? Appreciate your sharing this one.
A must read post!
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.