http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


АБРИСЫ Печать Email

Лула Куни

 

/Повесть/

 

Абрикосовый Рай

 

Утро сверкнуло слепящими оранжевыми брызгами в окошко полусонной спаленки.

Но наш старый вояка дом, после зимних боёв 94-го понёсший не восполненные мной потери в «жилой силе»: зал, пара спален, столовая и прочие, не менее необходимые, метражные радости, – и потому пользующийся всеми привилегиями ветеранов всех вселенских локальных войн, всё еще поскрипывает оставшимися старыми балками в блаженной полудрёме.

 

Мне тоже отчаянно не хочется вставать.

Да и не выберешься из кольца этих, окатывающих тебя волной нежности, родных объятий…

Веки предательски смыкаются. Занавес благополучно опущен.

Утро подождёт.

Лежим втроём: я посерёдке – девочки, сплетя ручки у меня на груди, – по бокам, забурившись в нашу огромную семейную перину и укрывшись единственной роскошью – пушистым – умопомрачительной, для нашей убогой обстановки, расцветки – двусторонним одеялом. Дети обычно начинают день с торжественного ритуала застилания кровати (точнее, всего, что мы в последние месяцы используем в этом качестве), с тщательным разглаживанием шелковистого ворса нашего домашнего зверя – «одеялиного тигла». Следующий пункт – ежеутренние упражнения на развитие артикуляции. Под строгим присмотром старшенькой, которой эта напасть не коснулась, младшая дочурка, старательно надувая щечки и вытягивая шейку, пытается подражать шерстяному зверю: «лы, лы!» Потом идёт зарядка язычком – «мостик», «трубочка»…

…Ну что такое! Только потянулась сладко – до хруста в затёкшем теле –  в спину тут же втыкается ребро доски – как раз на стыке двух сомкнутых разнокалиберных сборных «кроватей». Вроде добирала недостающую высоту одной досками от рассыпавшегося комода, но, видно, не рассчитала – доски всё время кренятся. Теперь главное – встать, чтобы какая-нибудь из них предательски не хлопнула – иначе прощай, спокойное утро…

Тупо раскачиваю доску, словно детские качели (да! не забыть бы их повесить хотя бы сегодня), пытаюсь бесшумно подняться. Перина не амортизирует – только тону в ней. Со стороны – крутящийся на спинке майский жук, пытающийся встать. Мне труднее – я в тесных объятиях, которые не так просто разомкнуть.

Лучи в комнате уже не шалят. Тоже прикорнули на самом подоконнике.

Тихо соскальзываю с кровати.

В комнате по-прежнему тихо. Малышки сопят, уткнувшись щечками в подушки, всё так же держась ручками. Вечером, когда я торжественно установила новую, почти настоящую, кровать – шедевр моей изобретательской мысли, прикрыв огрехи простынкой и взбитыми подушками, дети шумно заспорили, кому лежать рядом со мной (не от избытка телячьих нежностей, а скорее из страха перед таинственной вечно громыхающей, гудящей и воющей за окном ночью). Наконец, старшая уложила нас «без обид», и я, резко припечатавшись спиной – сквозь тут же сплюснувшийся подо мной слой пуха – к зазору между кроватями, почувствовала себя йогой... Но вставать и что-то там ещё переделывать – сил уже не было. Весь день прокопалась, вытаскивая из груды собранных в углу двора железок скрученные узлом кроватные сетки. Потом отбивала их чудом сохранившейся в сарае, после набегов мародёров, кувалдой, выравнивая и сбивая острые пики-отростки. Пока все это подогнала под размеры двух, заранее собранных из подручных материалов кроватей, устала так, что уже спотыкалась на ходу. Руки гудели, мелко дрожа, голова – в сонном дурмане. Нырнула в забытье, еле дождавшись, пока детей сморит легкий первый сон. В последнее время начала быстро уставать. Единственная мечта – зарыться в сон и беспробудно спать, отключившись ото всего…

Не получается расслабиться. Вечное замирание – боязнь тишины. Вечная «боевая готовность номер один» – верхняя одежда на ночь – чтобы сразу – детей на руки – и бежать: от обстрела, бомбёжки, взрывов… ото всего… подальше… закрыв им ушки, чтобы не оглохли, закрыв глазки, чтобы не обожгло им души ужасом… Котомка в углу – самое необходимое в дорогу. С детишками налегке не побежишь…

Когда же это было: покой, сонная тишина за легкомысленными занавесками на окнах, приглушённый свет ночника, тиканье будильника на тумбочке?.. Лёгкий сон. Словно и не было ничего. Но долго саднит сердце от непонятной боли… И внутри тебя – там, куда давно и надолго забилась душа, – ощущение гулкой пустоты.

Вот – оно. Твое настоящее. Тронешь – не исчезает, как ни жмурься и ни три глаза, словно в детстве…

Скелетная геометрия убогого быта: квадраты окон, затянутые вместо выбитых стекол пленкой, покосившиеся двери на расшатанных косяках, отсыревшие голые стены, небо в просветах обшарпанного пробитого потолка…

Вечная заноза в сердце.

 

И эти две крошки под моим крылом…

 

Всё! Хватит распускать нюни. За дело!..

Рывком открываю дверь – в комнату мгновенно проникает, пронизывая меня, слепящий свет.

 

…Сегодня собираем абрикосы...

 

Маленький сад наполнен их благоуханием.

Оранжевые, с красными мазками на налившихся боках, с искрящейся соком рыхлой мякотью, плоды – после ночного ветерка – лежат, призывно желтея в темнеющей от росы траве.

 

В саду – небольшом квадрате заднего дворика, размерами в сорок раздумчивых шагов прямо и вполовину того – в сторону, из прежних его обитателей выжило в войну только трое… Два айвовых дерева и одно абрикосовое.

Айвовые давно уже просто держатся за жизнь, вцепившись в воздух ветвями. Стволы неуклюже скособочились после того, как земля во дворе – в еще не забытую войну - была вывернута наизнанку девятью воронками от снарядов. (До сих пор, если присмотреться, можно увидеть на огрубевших стволах еще не зажившие частые насечки-щербинки от осколков разрывавшихся тогда снарядов.) Обе уже не плодоносят. Стоят рядышком, притулившись в уголке, опершись на случайные опоры-костыли, и, словно идущие по пустынной одинокой дороге старушки, тихо обнимают друг дружку узловатыми иссохшими ветвями. И листья их – когда проходишь под ними – касаются твоего лица бархатистой изнанкой так же нежно, что – закрой глаза – и кажется – это бабушка бережно гладит тебя –  сонную – по розовой щечке в, уже и самом ставшем сном, детстве. И сухие краешки их, похожих на горсть, листьев так же поцарапывают кожу, как маленькие твердые мозоли на ее прохладных ладонях.

В отличие от старых кумушек, абрикос, помнящий их, когда они были еще тощими голенастыми саженцами, с завистью глядящими на его, уже тогда пышную шелковистую крону, все еще держится молодцом. Но плодами тоже особо не балует. После войны давал лишь столько, что хватало только шустрой белочке, всегда – в пору, когда плоды были еще совсем зелены – наведывавшейся в гости к старому дереву. Она обычно, серо-рыжим огоньком, мелькала в его ветвях, надкусывая и скидывая (видимо, лакомясь молочно-белыми, еще мягкими косточками) кислые плоды вниз и беззаботно шурша мягкой листвой. Мы долго ломали голову, что же она нашла в этом дереве. Вроде и есть ничего не ест – одно баловство. Да и ее товарки даже не удостаивают его кислятину вниманием - куснут раз-другой сводящие скулы терпкие зеленые камушки – и только их и видели: стрелой пролетают над ветками в соседский заброшенный сад. Там им полное раздолье - от дома одни развалины, бурьян выше человеческого роста, ни людей, ни собак. Лишь стоит посередке, вырвавшись зеленым фонтанчиком вверх, из вечного сумрака заброшенного двора, старая высоченная груша, собрав вокруг себя выводок юных вишенок. Издали – ни дать ни взять – старая тетушка-опекунша, гордо ведущая шумную стайку глазастых смешливых племянниц на их первый ловзар – в свет, нарочито громко, деланно ворча, обучая их по дороге скучным правилам такого же скучного хорошего тона...

Но наша белочка поселилась у старого друга надолго.

Впрочем, абрикос – тоже парень понятливый и благодарный. Видно, подустав от монотонности одинокого стояния, с краткими шумными перерывами на вульгарные перебранки недавно поселившихся в соседних деревьях ворон с потихоньку возвращающимися в уже надежную послевоенную тишину, в сень родных садов, прежними певчими жильцами: с их вечными – в пух, прах, клювы, когти – потасовками, с то и дело падающими с ветвей гнездами, атакуемыми неприятельскими щебечущими и каркающими эскадрильями, – он был рад такому молчаливому приятельству. И потому ревниво оберегал свою хлопотливую гостью от случайных взглядов. Стоило кому-то, услышав треск сучьев и глухой стук падающих в траву зеленых абрикосин, подойти к дереву поближе, как тут же листья замирали, дерево словно вытягивалось и... – абсолютная тишина. Ни шороха. И сколько ни вглядывайся в крону – рыжей егозы не видно и не слышно.

Да-да, мы тоже считали, что это белка такая умница. Она же грызун, а они отменные конспираторы.

Но как-то, совсем ранним утром, я нечаянно встретилась-таки с нашей лакомкой.

Уже давно надо было проверить ствол старого абрикосового дерева...

 

Тогда, в августе, после боев, от него оставалось меньше половины…

Когда, раскопав под обломками сарая свой инвентарь, с садовым варом в ведре и целым ворохом разных – интуитивно приготовленных – снадобий, я подошла к нему, абрикос уже молча готовился к красивой кончине на виду у своих покалеченных, но предполагающих жить собратьев. У самого основания зияла огромная рана. Старик стоял, неуклюже прикрываясь рваной корой, стыдливо замерев. Долго говорила с ним, приложив руку к шершавому стволу, ласково укоряя его, пока мы оба, наконец, не осмелели настолько, что я могла осмотреть то, что от него осталось...

Пришлось выгребать груду щепок и трухи, каких-то, нечаянно для себя, оказавшихся у меня под рукой жучков, залетевшие сюда ошметки листвы и культяпки веточек с соседних деревьев. В оголенном саду – уже почти пустыре – стояла напряженная тишина, пока я извлекала из нутра дерева свидетельства недавнего, пару-тройку недель назад, массированного обстрела...

Наконец рука коснулась холода металла: прошив ствол насквозь, осколок от снаряда застрял на самом выходе – влет – у земли. Пошарила еще – рядом, воткнувшись, носом в самое основание, – неразорвавшийся снаряд, каких много было по всему двору и в самом доме.

Посмотрела вверх. Старик совсем сдал. Листья уже привяли. Еще совсем недавно молодцевато изогнутый ствол теперь почти просвечивал у самого основания.

Стала лихорадочно соображать, что бы такое предпринять, однако всё было очевидно бесполезно. Это действительно была уже смерть.

Уж не знаю, как, но почувствовала, что он – вслепую, в коре, в непонятной мне субстанции – там, где у него наверняка есть то, чем он мог если не видеть, то осязать, чувствовать малейшие флюиды, исходящие от меня… – напряженно следит за моим настроением. Крона вздрогнула. От дерева повеяло какой-то смиренной обреченностью.

Я медленно поднялась. С демонстративным спокойствием посмотрела в середку его кроны: «Ну, будем лечиться?» С видом знающего свое дело лекаря, разложила нехитрый инструментарий. Подставила под изгиб ствола рогатку-опору, обмотав ее старой резиной от автомобильной камеры и ветошью, чтобы она не больно впивалась в него. Медленно, словно вывинчивая, вытащила хвост снаряда, отколупала осколок. Долго мудрила, выскребая огромное дупло и дезинфицируя его стенки. Потом начала – слоями – заливать…

 

На следующее утро дерево всё еще спало. Никак не отреагировало, когда я, хрустнув попавшейся на дорожке веточкой и со свистом рассекая хлесткую от холодной росы траву, вплотную подошла к нему. Долго простояла, слыша лишь свое дыхание да легкий угрожающий скрип нависшего над землей, лишь упираясь в нее маленькой живой подковкой, ствола. Потом ушла – и не беспокоила дня два.

К полудню третьего листья начали тихо, сворачиваясь в серые жгутики, опадать.

Дети, не подпускаемые мной близко к опасному месту, издали, скорбно хлюпая носиками, смотрели на умирающее дерево, понимая, что в этом дворе происходит еще одна беда.

Я понимала, что сделала всё, что умела. Хотя не умела почти ничего – и от этого чувствовала свою вину.

Ветер, набегая порывами, поднимал в воздух сухие шкурки листьев, и они долго носились у самой земли, покрывая собой разоренные грядки с зеленью и собираясь в канавках между порушенными рядами налившихся молочной спелостью томатов.

Дерево, возвышавшееся над уцелевшим под его шатром молодняком, в любой момент могло рухнуть и подмять под себя всё.

Оставалось надеяться, что в ближайшие дни – пока не найду себе помощников в этом деле, чтобы аккуратно – по частям – распилить старый ствол, не поднимется резкий ветер. Хотя, чтобы повалить дерево, особого порыва не требовалось…

 

– Ма! – горячо шепчет кто-то у самого лица, щекоча  пушистыми ресничками.

Точно! Маленькая стоит у обшарпанного, невесть как выжившего еще в первую войну диванчика, на котором я как рухнула ночью, так и пролежала, бревно-бревном, до утра.

– Слышь? Ма! Вставай… – малышка опять нечаянно пощекотала меня ресничками, так и не научившись, сколько ей ни втолковывали, говорить на ушко, а сложив ладошки ракушкой, шепча мне где-то между заспанной щекой и губами.

– Что-то нужно, малыш?

В ответ на меня уставились две голубые сияющие пуговки:

– Пошли!..

Покорно иду, на ходу зябко запахивая халат и в который раз думая, что все-таки нужно детишкам сообразить какие-то удобства в доме, чтобы не бегать им вот так, спозаранку, в дальний угол двора. А! Какие там удобства. От дома полторы комнаты осталось… Хорошо, мастер, что перед первой войной поставил нам кирпичный туалет, не пожадничал на цемент и кладка получилась на славу - тот устоял под взрывами. Правда, дверь, непонятным образом сорвавшись с петель от взрывной волны, перелетела через высокий, в три ряда кирпича (на совесть строили!), забор, что отделяет наш участок от старого детского сада, и, распавшись на несколько исходящих опилками кусков, тихо гниет теперь среди обломков и строительного мусора.

Беру ребенка на руки, чтобы не намочил ножки, и, набрав из толстостенного старого чайника в кумган еще не остывшей с вечера водички, иду по дорожке вглубь двора.

Малышка, довольная, восседает у меня на руках, то и дело дергая ручками нависающие ветки за влажные листья, – нас окатывают круглые, сверкающие в холодных утренних лучах, росинки…

– Мы не сюда идем…

– О чём ты?

– Нам туда!..

Она показывает выпроставшейся из широкого рукава пижамки тоненькой ручкой в золотистом пушку куда-то в сторону.

– А зачем туда?

– Там… тульк, – шепелявит она, нетерпеливо дрыгая ножками.

Я, досадливо чертыхаясь, разворачиваюсь в сторону «тульки»…

 

Мой красавец стоит – весь! – в какой-то зеленоватой дымке.

Наскоро спустив ребенка на крылечко, близоруко щурясь, подхожу к дереву. Да! Старый хитрец гордо шелестит мне навстречу полупрозрачными клейкими чешуйками проклюнувшейся зелени.

– И не стыдно!.. Старый, вон – кора клочьями, как у бродячей псины, на одном носочке джигитуешь. Осень на носу... А ты разрядился, словно весной, – счастливо обращаюсь к нему мысленно, недоверчиво трогая это липнущее к ладоням зеленое чудо…

Дерево молча слушает. Знаю, что слушает, слышит. И знает, что я счастлива и что оно будет жить.

…Как раз на следующий год после этого, весной, старый абрикос и подружился с белочкой. И это было хорошо. Им было хорошо вместе…

 

Я прошла, гремя жестяным ведерком с гашеной известью, вдоль хилого пучка торчащих из земли зеленых ладошек тюльпанов, выцарапала из колючего плена розовых кустов застрявшие любопытные усики огурцов и, на ходу перетягивая жгутиком торчащие в разные стороны щетинки малярной кисти, подошла к абрикосу.

Старшенькая вчера жаловалась, что на его – и так в грубой сети трещин – коре извёстка не держится, а тут ещё это заросшее дупло всё время выделяется тёмным жирным пятном на стволе, так что все её старания по наведению «шика-блеска» на заднем дворике перед заезжими соседскими девчушками – «вообще никуда!». Пришлось мне вызваться десантом, чтобы с утра пораньше, пока её подружки посапывают по своим кроватям, заняться «работой над ошибками». Заодно проверить, что же там за пятно на месте дупла.

Сад, конечно же, не спал. Куда там! Всю ночь наяривали соловьи, развлекая садовую публику, будя зависть у местных лягушек, с начала весны демонстративно расположившихся табором по берегу Сунжи и до сего дня несколько месяцев кряду оглашавших пустынную округу незамысловатыми руладами (теперь – вот уже вторую неделю – они ревниво прислушивались к залётным гастролёрам, лишь изредка обиженно поквакивая в короткие птичьи антракты). А уже с утра какие-то пичужки – и не упомнишь, кого как величать, – деловито попискивают на самой верхушке молодого ореха, уже заявляющего права чуть ли не на половину нашего садового мирка. И жалко ветви такому красавцу подрезать, да ничего не поделаешь – остальной компании солнечные ванны тоже прописаны.

Привычно задрав голову к кронам подросших любимцев, захожу к старому абрикосовому дереву с тыла. Потом, резко наклонившись, ставлю ведро в траву, стараясь не шуметь… и – нос к носу – замершие в ужасе глазёнки-бусинки впиваются взглядом прямо мне в глаза – в не меньшем ступоре. Туго, со скрипом, соображаю, что это белочка. Та самая… Нет. Оказывается, совсем ещё малыш-бельчонок. Он висит, распластавшись по стволу, впившись коготками в шершавость коры и – ещё мгновение – просто вдавится в ствол, растворится в нём, распадётся на мельчайшие атомы в эфире. Но чуда не происходит. Он так же беспомощно висит на стволе. Я так же нависаю над ним – огромной неведомой опасностью. Пауза затягивается. Не знаю, куда себя сию минуту же деть – такую большую и неуклюжую, чтобы у малыша от страха не разорвалось сердечко. Он тоже плохо соображает, в оцепенении не понимая, что, собственно, все пути-выходы ему открыты и он может запросто шмыгнуть в любую сторону. Его крохотное тельце бьёт мелкая дрожь. Кляну себя на чём свет и тихо делаю полшажка назад. Потом ещё. И тут явственно ощущаю, нет, вижу – листья абрикосового дерева тоже начинают дрожать мелкой рябью… Кругом абсолютный покой. На соседних деревьях не шелохнулся ни один листочек. А тут мощная крона старого дерева пульсирует, словно огромное зелёное сердце.

Резко отступаю и, не оборачиваясь, иду прямиком в дом.

 

А сегодня мы собираем в саду абрикосы…

Тёплые оранжевые капельки солнца с душистой мякотью.

Дерево впервые за долгие годы дало настоящий урожай.

Мы, отвыкнув от таких щедрот, всё наполняем и наполняем ведра, корзины, огромные алюминиевые тазы, пузатые ведёрные кастрюли… – всю нехитрую уцелевшую утварь.

Девчонки скачут вприпрыжку вокруг благодушно разомлевшего под полуденным солнцем дерева, потихоньку поднимающего к небу освобождающиеся от золота плодов ветви.

В этом году белочка не пришла.

В прошлую осень она ещё мелькала рыжим закатным лучом в желтеющей листве своего старого друга. Но весной дерево её не дождалось.

 

Три дня над двором поднимался благословенный дух абрикосовых джемов, всех, по ходу вспомнившихся, видов варенья. Сверкали стеклянными боками чудом уцелевшие в обрушившемся подвале банки, готовые принять в себя семейный стратегический запас. Кололись – тщательно помытыми камушками и молотком – с поеданием детишками, тут же, «бракованных» ядрышек – абрикосовые косточки, аккуратно вынутые из целых плодов. Деловито жужжали осы над медными, с кое-где вплавившимися осколками, тавами, в которых благоухали, исходя соком, томясь на слабом огне печи, потихоньку сморщивающиеся абрикосы с обязательной начинкой из вишенки и, с миндальным привкусом, абрикосового ядра. На широких дощатых подносах, устланных белой холщовой тканью, выставлялись для просушки выдержанные в растворе раздобытой по случаю лимонной кислоты – чтобы не потерялось золото лета – абрикосы для сушек, бережно укрытые двумя слоями марли…

Над нашим маленьким мирком высился прозрачный купол неба с легкомысленными завитушками облаков, и мы чувствовали себя под его защитой…

 

А вечером третьего дня маленькая озорница юркнула к старшей под одеяло, поворочалась, вскочила, затем плюхнулась на её подушку и о чём-то горячо зашептала ей в щечку. Против обыкновения, старшенькая не заартачилась, не стала ей выговаривать менторским тоном, а, притихнув, сосредоточенно слушала…

Потом они, взявшись за руки, подошли и молча встали у стола, где я завершала плодово-ягодную эпопею.

– Почему не спим? – спрашиваю нарочито строго, чувствуя, что эта стоячая забастовка – неспроста.

Молчание.

Потом – тяжёлый вздох и неожиданно грудной голос только-только доросшей до своего  десятилетия старшенькой:

– Мы знаем, куда она пропала.

Напряжённый дискант младшей:

– Да! Мы всё знаем!..

Шумовка, крутнувшись вокруг своей оси, выскальзывает из рук, тонет в чане с джемом.

– О чём это вы? Кто пропал?

– Белочка! – в ребячьих глазах – одним световым мазком – гнев, боль, посверк слез…

Тут же подхватываю детишек на руки, пока всё это не пролилось бесконечным горем, которому – уже знаю – не будет ни пределов, ни объяснения.

 

Делаем на широкой кровати нашу любимую норку, укрываемся ото всего мира одеялом и шепчемся…

– Ма-а… Помнишь, ты ругала мальчишек?

– Я их часто ругаю.

– Не-е! Когда они злые были!..

– Да они всегда такие…

– Нет! – вскакивает младшая. – Когда они в парке из дерева орешки принесли…

 

Прошлой осенью предприимчивая послевоенная ребятня, привыкшая промышлять по заброшенным садам, в поисках еще не обнесённых их конкурентами плодовых деревьев, в бывшем городском парке, похожем теперь на поле брани с верещагинских картин, в одном из деревьев нашла беличьи запасы. Резонно полагая, что – по законам военного времени – им полагается добыча, они с трофеями за пазухами гордо шествовали по улице.

По тем же законам военного времени, каждый взрослый имел неоспоримое право досмотра содержимого ребячьих карманов и пазух в двух случаях: во-первых, если его одолевали подозрения относительно «взрыво-горюче-безопасности» этого самого содержимого для самих лопоухих шалопаев и, во-вторых, если он не был уверен в относительной честности способа его приобретения. Прочие случаи, за ничтожностью их для нашего нынешнего полуголодного послевоенного быта, не рассматривались – до лучших для педагогических изысков времен.

Так и в этот раз. Увидев ватагу местных мальчишек, которые в нашей вынужденной нищете были почему-то все на одно лицо, я, заметив оттопыривающиеся на животах уже изрядно – в дневных походах – замызганные майки, окликнула их. Нехотя подошли. Вот тогда-то, узнав, откуда все эти орешки и прочая мелкая снедь, я, решив пробиться сквозь броню их азартной предприимчивости, вспомнила старую то ли байку, то ли быль. О том, как белочка, обнаружив, перед накатывающей бесконечной зимой, что все её запасы украдены и её ожидает мучительная голодная смерть, тщательно подыскивает подходящую веточку в форме рогатины и, рывком бросившись на неё сверху горлышком, вешается.

Мальчишки, посапывая, долго молчали, потом тихо пошли к дуплу.

 

…Но я помню точно, что тогда рядом со мной не было выжидающе глядящих на меня сейчас – в полумраке одеяльной норки – следопытов в кургузых полинявших пижамках.

– Были, – прерывает мои мысли старшая, – мы тогда на лавочке сидели, под вишенкой. У забора. Ты ругала их и громко говорила. Мы всё слышали.

– Под вишенкой? Ну что ж... Под вишенкой, так под вишенкой…

– А что ли наша белочка тоже умрела? – упавшим голосом спрашивает младшая.

– Скончалась, – со знанием дела, скорбно поправляет ее старшая.

– Ага! Мы у неё все абрикосы назьмили... отнимили, вот она и скончилась.

– Да не «отнимили» мы у неё ничего! Не сочиняйте.

– А почему она не приходит?.. – ожидающий придых.

– Она, помните, весной приходила к абрикосу?

– Ну?

– Ну, вот вам и «ну»! Она только зелёные абрикосы любит.

– А хорошие терпеть ненавидит?

– Конечно!

– Значит, мы у неё не своровили ничего?

– Нет, точно не «своровили» и не «отнимили»!

– … А тогда почему её нет?

– Как это нет?

– Нигде… нет…

– Ну-у! Вы совсем непонятливые, что ли?! Она выросла, стала уже большой и ушла жить в другие места, где еды больше.

– И детишков много поделывала себе, да?

– И «детишков», и замуж вышла.

– За кого?

– Ну-у… Белка?.. За белк… за белку, что ли, получается?.. Да нет...

Мы с хохотом вываливаемся из норки. Девчонки устраивают веселую потасовку, повторяя «Мама – незнайка-мамайка!»

Я пытаюсь их унять, закрываю керосиновую лампу стопкой книжек, чтобы полумрак успокоил их.

Из темноты посверкивают весёлые глазёнки.

– Ма-а-а!..

– Ну, что опять?

– Она за медвежонка вышла, он же-же тоже лазит по абрикосам, по яблокам, по айвам всяким...

– Точно! За медвежонка. Спите! – прерываю их фантазии и, прихватив кадку с дроблёной скорлупой абрикосовых косточек, выхожу во двор.

 

Голубоватое сияние луны серебрит притихший двор. Под ногами то и дело что-то шмыгает, юркает, посвистывает… В ветвях ворочается то ли ворона, то ли ещё какая крупная постоялица. Соловьи угомонились. Не слышно даже вечного кваканья зелёных болтушек у реки.

Странно. До войны здесь был город. Помнится, мы с мужем радовались, что у нас вроде частный сектор, но всё рядом. За забором, по соседству – детский садик. Метров за пятьдесят – университет. Чуть подальше – школа, кинотеатр, шумит центральный проспект. Напротив – городской парк, где до позднего вечера светятся цветные гирлянды на чёртовом колесе, не затихает детский счастливый визг, голоса массовиков из динамиков. Наша улица до утра шелестела шинами шоссейки. Из-за окон вырывался приглушённый гомон, музыка, бубнили дикторы в телеящиках, по тротуарчику, вдоль домов, разгуливали местные матроны, чтобы потусоваться на чьей-нибудь лавочке, в перерывах между лузганьем семечек и перемыванием косточек соседкам покрикивая на расшалившуюся ребятню…

Сейчас здесь стоит оглушительная тишина.

Правда, днём изредка пробегает стайка приезжих, вечно шумливых, ребятишек, гроздьями виснущих на деревьях в бесконечных зарослях. Но это так неестественно слышать среди мертвых развалин…

Поскорее бы уж зима. Зимой отсюда почти все уезжают – кто в село, кто – в уцелевшие квартиры. Боятся жить в развалинах, когда с них сходит веселая зелень…

Тогда на всей улице остаются две-три семьи. Тишина проникает во все щели.

Мы давно – «хуторские». Даже не представляем, как это раньше жили с соседями через забор, переговаривались…

В сумерках зависали над штакетниками, делясь своими бабьими горестями…

Теперь в соседских дворах прячутся фазаны, шмыгают белки, по ночам воют одичавшие собаки…

Да. Поскорей бы похолодало. Тогда точно знаешь, что мир пуст и бояться некого: никто больше не будет стрелять, потому что уже – некому и – не в кого.

 

Белочка?.. Белочка тут и лежит. Под вишенкой. Разодрали её собаки. Она-то ведь уже не пугалась чужих – после нас. Стояла, наверное, глядя на них бусинками глаз, смешно крутя черной кнопочкой носа над торчащими зубками…

Не пуганая…

Плохо, когда в тебе отключена «сигнализация». Тот очень, оказывается, нужный «красный свет» тревоги.

Тогда, весной, я вырвала на улице у псин маленький окровавленный ошмёток. Что-то отчаянно кричала, до спазмов боясь их оскала и недоброго налившегося взгляда исподлобья – глаза в глаза, когда я с кровавым комочком шерсти в руках стояла против их, ставшей полукольцом, тихо огрызавшейся своры…

Похоронила под вишенкой. Под той самой… В углу забора. Дальше, во двор, идти не могла – дети увидели бы, а на улице меня ждали псы.

Правда, скамейку отнесла подальше от этого места.

 

Зашла в дом, нечаянно скрипнув дверью. Кто-то заворочался в соседней комнатушке. Заглянула к детям. Младшая, как обычно, разметалась по постели, опять тихо продвигаясь во сне ножками к изголовью. С ней невозможно рядом лежать – крутится волчком: не знаешь, что у тебя окажется у самого носа через полчаса – то ли пухленькая розовая пятка, то ли пушистые, пахнущие солнцем волосы – предмет её гордости…

Но старшенькая «контролирует процесс» – то и дело поправляет на подушке соскальзывающую малышку.

Иду к двери.

Старшенькая, мечтательно, из темноты:

– Ма! А помнишь, у нас до войны тоже так было? Помнишь? Варенье делали, компоты всякие. Мы с тобой пироги еще пекли. Помнишь? И сейчас так… Правда?

– Конечно, маленький!..

– А помнишь, дедушка говорил, что в раю обязательно бывают сладкие плоды?

– Да, и у нас тоже будут. Все теперь будет. Как раньше... Обязательно.

– Точно-точно-преточно?

– Точно-преточно.

Поднимаю ее на руки. Прижимаю к себе, слегка покачивая.

– О! Тяжёленькая ты у меня...

– Я же ужели взрослая.

– Да, хороший мой… Совсем взрослая… Спи!.. – подтыкаю одеяло.

Свернувшись калачиком, крепко зажмурившись, засыпает… Или делает вид, потому что хочет быть послушной, «чтобы мама радовалась».

Я радуюсь.

 

Да, сейчас как раз так и есть – деревья ломятся от обилия плодов.

Как тогда – перед самой войной. Перед первой.

 

Тогда мы тоже собирали в саду абрикосы…

 

/Продолжение следует./

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.