http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Чудо-речка Валерик, или сказ про то, как поручик в одиночку Кавказ присоединил Печать Email

Александр Пряжников

Пролог

Являясь последовательным противником коммунистической идеи, я, все-таки, иногда сожалею о советских временах, когда межнациональные браки были нормой, а подавляющее большинство людей не проявляли интереса к «пятому пункту» своих соседей и коллег по работе.

Нынче же копаться в родословных стало делом модным, и в этом не было бы ничего дурного, если бы полученные новые знания служили добру и взаимопониманию. В действительности же все получается с точностью «до наоборот».

Оговорюсь: меня занимает не сам факт подобных изысканий, в конце концов, он укладывается в знаменитую формулу Фридриха Ницше: «Человеческое – слишком человеческое». Меня занимает их правомерность.

Исторический опыт показывает нам  множество ярких примеров, когда вовсе не кровь и не происхождение определяли судьбу, поступки и даже образ мыслей той или иной личности. Причем, и первое, и второе, и третье выглядело в глазах современников столь нестандартно, столь противоречило ожиданиям и принятым нормам, что поддавалось объяснению только лишь действием – или бездействием – высших сил.

Какой-то системный сбой произошел в «Небесной канцелярии», и долговязый мальчуган, зачатый среди туманов и болот сонной, патриархальной Московии, объявил тотальную войну и самой Московии, и ее допотопному укладу. А спустя некоторое время  на карте появилась современная морская держава с мощной регулярной армией и сильным флотом.

Другой сбой – и нищая немецкая принцесса из европейской глубинки становится самой русской из всех русских цариц. Приводит Россию к невиданному доселе величию – где удачными войнами, а где по-женски тонкими дипломатическими интригами.

В августе 1769 года аналогичный сбой затронул корсиканский городок Аяччо, и в нем родился мальчик, который до самой смерти не добился чистого галльского произношения, зато заложил фундамент современной Франции, определил ее место в нынешнем мире.

Справедливости ради, следует вспомнить: Третий Рейх построил не пруссак, Советский Союз – не славянин.

Но это – большая политика. В архитектуре, искусстве и градостроительстве таких примеров еще больше. Великолепие Санкт-Петербурга создавали французы Монферран и Фальконе, итальянцы Растрелли, немец Клодт. Мощь и славу русского флота воспел армянин Айвазовский. Самый величественный гимн мужеству русских воинов, песню «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», сочинил австриец Рудольф Грейнц. Сын грузина и армянки Булат Окуджава вошел в историю как самый московский бард. Самыми православными, на мой взгляд, поэтами прошлого века были этнические евреи – Пастернак и Бродский. Стоит ли после этого удивляться, что русский юноша Михаил Лермонтов остался в литературе первым и непревзойденным певцом Кавказа?

Так, может быть, пресловутый «голос крови» совершенно не при чем?

 

Кто ты, русский горец?

 

Родившийся 15 октября 1814 года младенец  был потомком представителей русских фамилий: Арсеньевых, Столыпиных, Мещериновых, и, конечно же, Лермонтовых.

Поиски его «горских корней» видятся мне несколько надуманными и неестественными, хотя бы потому, что шотландцы – это, все-таки, не нохчи, не адыги и не галгаи. Да и между пленением поручика польской армии Джорджа Лермонта и рождением Миши Лермонтова пролегло почти два столетия, а, следовательно, тайна будущей любви к Кавказу кроется не в замысловатых сочетаниях аминокислот, а  в той особой атмосфере, в которой мальчик рос и познавал этот мир. Назвать же ее благоприятной, полагаю, не придет в голову никому.

Его мать умерла от чахотки в 1817 году двадцати двух лет от роду. Что именно запустило гибельный механизм неизлечимого недуга: слабое здоровье от природы или вспыльчивый характер супруга – о том гадать нет нужды. Для нас важен многократно подтвержденный факт: с трехлетнего возраста Миша Лермонтов стал предметом раздоров и угроз, торгов и шантажа между двумя любимыми людьми – отцом Юрием Петровичем  и бабушкой по материнской  линии – Елизаветой Алексеевной Арсеньевой.

Опытные педагоги знают: такие дети напоминают улиток, с которых сорвали панцирь. Вырастая же, они становятся либо сверхчувствительными, одаренными натурами, склонными к невротическим реакциям, либо законченными циниками. По странной воле Провидения, все эти качества перемешались в характере будущего великого поэта и дали причудливую картину, вроде той, которую он нарисовал на обложке рукописи своего юношеского романа «Вадим».

Родители наградили мальчика скверным здоровьем. Юрий Петрович, как и несчастная жена его, был обделен жизненною силой, много хворал и умер в сорок четыре года. У маленького Миши появились признаки болезни, которую нынче именуют экссудативным диатезом, а прежде называли золотухой. Это слово звучало как приговор и приносило ребенку не только физические, но и моральные мучения. Золотуха  уродовала внешность, покрывала кожу струпьями, а внешние изъяны, как известно, всегда приводят к издевательствам и насмешкам в жестокой детской среде. Но в жизни человека ничего не бывает просто так: чадолюбивая Елизавета Арсеньева принимает редкое по тем временам решение и везет измученного внука к целебным источникам Пятигорска. Так, будучи младенцем, Лермонтов впервые поехал на Юг, где полным ходом шла война, где жестокий и бесталанный генерал пытался покорить тех, кому неведомо слово «покорность».

Дорога на Кавказ наполнена множеством открытий для впечатлительного русского мальчика. Ярким, жарким и солнечным становится лето, которое так не похоже на туманный и сырой среднерусский промежуток между нескончаемыми холодами и распутицами. От одного постоялого двора к другому меняется пейзаж. Вдоль дорог появляются деревья с колючими шипами, бесконечные фруктовые сады. И даже сама земля меняет свой цвет. Вот за спиною остаются Дон и Северский Донец и лошади скачут по пыльной дороге между богатыми и ухоженными казачьими станицами, и оказывается, на свете есть другая жизнь, отличная от угрюмой северной нищеты.

В междуречье Тузлова и Аксая путешественники ненадолго останавливаются на большом холме. Здесь строится совсем недавно заложенная Платовым столица Области Войска Донского. Мальчик не знает, что этот молодой город станет для него воротами в бессмертие и в следующем столетии местные краеведы будут тратить уйму времени и сил, определяя адреса Михаила Юрьевича Лермонтова в Новочеркасске.

Еще несколько дней пути через прекрасные в своем однообразии степи, и ранним ясным утром на горизонте появляется горная цепь. Каменные часовые в белоснежных островерхих шапках застыли навсегда, чтобы охранять жизнь, честь и достоинство тех, у кого есть врожденное право жить рядом с ними. Примет или не примет Кавказ пришлеца – от пришлеца, главным образом, и зависит. Что он взял с собой? Любовь, интерес и уважение или чванство, равнодушие и ненависть?.. Вот почему грозный исполин особенно благосклонен к детям. Тот, кому посчастливилось погостить на Кавказе в детстве, уже никогда не сможет избавиться от неодолимой тяги к здешним местам.

Миша Лермонтов впервые оказался в Горячеводске, известном ныне как Пятигорск. Целительные воды, вкусная еда, южные плоды настолько укрепляют здоровье ребенка, что бабушка привозит его сюда не единожды: благо ее родная сестра в свое время вышла замуж за армянина и, став Екатериной Хастатовой, навсегда поселилась в краю застывших вулканов.

Но Кавказ меняет не только человеческую плоть, но и душу. Здесь Лермонтов встречается с людьми, никогда не знавшими рабства, слышит вокруг разноязыкую речь, запоминает незнакомые слова, узнает немного странные для европейца, но мудрые и прекрасные обычаи горцев.

Здесь, на горячих водах, Лермонтов знакомится с Шорой Ногмовым – полиглотом, ученым, выдающимся адыгским просветителем.  Прекрасный собеседник – воспитанный и благородный – тот был частым гостем в доме у Хастатовых, выезжал вместе с ними на пикники. Среди многочисленных способностей Ногмова был редкий педагогический дар, который интуитивно чувствуют маленькие дети, и Миша Лермонтов донимал образованного кабардинца вопросами, а тот охотно объяснял ему местные обычаи, рассказывал старинные предания.

Когда Арсеньева вместе со своим внуком возвращалась в Тарханы, там уже шли затяжные осенние дожди. Низкие тучи цеплялись за верхушки мокрых деревьев. Природа готовилась к бесконечной русской зиме. Но ни это ненастье, ни будущие холода не были властны над мальчиком, в крови которого уже бурлило южное солнце, в его голове уже вызревали будущие шедевры русской поэзии.

 

Между «Люблю»

и «Прощай»

 

Тема патриотизма в отечественной публицистике последних лет так сильно набила оскомину, что невольно хочется ее обойти, но в случае с Лермонтовым это сделать невозможно. И дело даже не в том, что мы говорим об офицере русской армии, а в том, что имеем дело с нечастым в России случаем индивидуального сопротивления системе.

Почему император Николай I, лично уважавший Пушкина, считавший его одним из умнейших людей в государстве, так упорно, так последовательно демонстрирует свою монаршую немилость не менее одаренному и не менее образованному потомственному дворянину?

Все дело в том, что молодеческое фрондерство Пушкина – скорее дань моде, некая игра, влияние среды, поголовно увлеченной масонскими идеями и вольтерианством. Такие бунтари не представляют опасности для власть предержащих. К тому же многочисленные заступники Пушкина всякий раз апеллировали к его эфиопским корням, а какой спрос с потомка «африканских дикарей»?

Лермонтов же открыто и настойчиво демонстрировал свое глубочайшее презрение к окружающей действительности. Это было системное противоборство одиночки. Противоборство обдуманное и осознанное, таящее в себе реальную опасность. К тому же, Лермонтов был русским по крови, глубоко верующим человеком, воспитанным в православной традиции.

Трагическая гибель Пушкина породила на свет сверхэмоциональное, крепко-накрепко спаянное юношеским максимализмом стихотворение «Смерть поэта».

Почему же это произведение так взволновало императора Николая, который сумел усмирить и попытку гвардейского переворота, и холерный бунт, и польское восстание? Видимо, что-то более грозное, чем требования конституции двадцать пятого года, померещилось ему в этих строках. А для Лермонтова стихотворение стало личной Сенатской площадью, за что он и был отправлен из благополучного Петербурга на воюющий Кавказ.

Так кем же был этот несносный прапорщик? Предтечей нигилистов-шестидесятников, прадедом диссидентов позднесоветского времени?

Незадолго до своей гибели, в 1841 году Лермонтов пишет два стихотворения, одно из которых до сих пор звучит как переполненный гневом, резкий крик, другое – как искреннее признание, почти что исповедь. Это хрестоматийные – «Прощай, немытая Россия…» и «Родина». Оба стихотворения старательно разобраны на цитаты, которые то и дело упоминаются вне основного контекста, оба заняли положенные им места в русской словесности. Однако если избавить свой рассудок от глупостей и догм, коими изобилует школьная программа, если забыть всевозможные повторы и самоповторы сотен и сотен безымянных литературоведов и прочитать два небольших стихотворения глазами человека первой половины XIX  века, то может охватить невольный ужас.

«Ослепительным метеором промелькнул гений Лермонтова на сумрачном небе тридцатых годов», – писал о поэте советский нарком просвещения Анатолий Луначарский в 1926 году. Возможно, кому-то эти годы казались сумрачными, но для русских державников, составлявших становой хребет империи, они были светлыми и яркими.

Россия упивалась своей убедительной победой над «Антихристом-Наполеоном», наш флот блестяще показал себя в Наваринском сражении, талантливый и удачливый Паскевич приносил одну победу за другой, до севастопольского позора было еще очень далеко, и красноликое солнце великодержавного самодовольства выползло в зенит, чтобы, как казалось многим, остаться там навсегда. Кто только ни воспел это время патетическими виршами! Даже гениальный Пушкин не сумел сдержаться и отметился вымученным стихотворением «Клеветникам России».

И вдруг, нижний офицерский чин, известный своими скандальными выходками и скверным характером, бросает в лицо своей стране восемь строк запредельной крамолы.

 

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

 

Быть может, за стеной Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

 

Но не менее крамольно, чем эта звонкая оплеуха, выглядит и признание в любви.

 

Люблю отчизну я,

но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой.

 

Новая пощечина общественному мнению, если вдуматься, куда тяжелее предыдущей. Наверное, одним из первых российских литераторов, Лермонтов открывает, что помимо официальной и дозволенной любви к огромной державе, в сердце каждого человека живет чувство куда более сильное – биологическая привязанность к, так называемой, малой родине.

 

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно…

 

Спустя ровно сто лет эту мысль замечательно развил Константин Симонов в своем стихотворении, также названном «Родина»:

 

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке

И в краткий миг

припомнить разом надо

Все, что у нас осталось вдалеке,

 

Ты вспоминаешь

не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину – такую,

Какой ее ты в детстве увидал.

 

Клочок земли,

припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

 

Итак, в антологию русской мысли были вписаны две новые строки:

можно быть бунтарем, оставаясь глубоко верующим человеком,

можно быть патриотом своего родового гнезда, не испытывая восторга перед  великой державой.

 

Несостоявшийся крестоносец

 

На родовом гербе Лермонтовых был начертан девиз: «SORS MEA IESUS», что в переводе с латыни означает «Жребий мой – Иисус». Его предки носили военные чины от вахмистра до генерала. Двадцати трех лет от роду он был отправлен на Кавказ, где армия российского царя вела затяжную войну с горцами, не так давно принявшими Ислам.

Этих трех слагаемых было бы вполне достаточно, чтобы Россия получила реального романтического героя в духе персонажей великого шотландца сэра Вальтера Скотта. Однако русского Айвенго из Лермонтова не вышло.

Тому есть, как минимум, две причины.

Прапорщик Нижегородского драгунского полка во время своих детских поездок на Кавказ избавился не только от золотухи. Он получил прививку от  человеконенавистничества и национальной гордыни, без которых насильственное и осознанное насаждение собственных религиозных и политических постулатов просто невозможно.

Вторая причина кроется в том, что Лермонтов был глубоко и по-настоящему верующим человеком.

Споры о религиозности великих художников вечны, бесконечны и жутко спекулятивны. В пору моей школьной юности любой хрестоматийный автор от Гомера до Шолохова просто обязан был быть носителем «антиклерикальных» идей. Нынче налилась силами и обросла научными степенями иная генерация дрессированных литературоведов. И, во исполнение совершенно нового политического заказа, они даже к масонским головам пытаются прилепить благообразные поповские бородки.

Но вернемся к нашему герою.

Внимательный и дотошный Дмитрий Мережковский однажды верно подметил, что в стихах Лермонтова практически не упоминается имя Христа. Прежде, на этом основании делались ложные и безграмотные выводы о богоборчестве поэта. Хотя любой неофит, к какой бы конфессии он ни принадлежал, прекрасно знает, что походя и без надобности такие имена произносить негоже. И вообще, истинно верующему человеку претит публичное и нарочитое выражение своих религиозных чувств.

«Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». ( Мф. 6:6) Но, когда наступает час испытаний, слабый и маленький человек просит защиты у Него.

 

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

 

Есть сила благодатная

В созвучьи слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

 

С души как бремя скатится,

Сомненье далеко –

И верится, и плачется,

И так легко, легко...

 

За этим стихотворением 1839 года так и мерещится яркий и противоречивый образ Елизаветы Арсеньевой. Кто же, как не она, научила молиться своего горячо любимого внука…

И ведь не светским (иллюзиями по части справедливости светского суда Лермонтов никогда обременен не был), а Божьим Судом он грозит виновникам гибели Пушкина зимой 1837 года.

 

Но есть и Божий Суд,

наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли, и дела он знает наперед.

Можно привести еще множество цитат, знаменитое «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…», но это, в конце концов, слова. В творчестве Лермонтова есть идущее над словами, глубинное свидетельство подлинной Веры. Мир, изображенный им, несмотря на все свое великолепие, видится хрупким и эфемерным. Мир – иллюзия, игра света, яркий, но мимолетный мираж.  И человек в этом мире – не хозяин, а случайный гость.

 

Смело верь тому, что вечно,

Безначально, бесконечно,

Что прошло и что настанет,

Обмануло иль обманет.

 

Это искреннее ощущение краткости и уязвимости земного бытия стоит куда дороже показных поклонов и лицемерного аскетизма. И, наверное, прав был Луначарский, сравнив Лермонтова с метеором. Из вечности он посмотрел на этот мир, и ее серебристое сияние упало и на его стихи, и на его картины. Крестоносца из него не вышло, поскольку только лишь глубоко верующий человек лишен напрочь какого бы то ни было фанатизма. Только верующий человек способен принимать как должное и уважать религиозные чувства своего ближнего, независимо от языка, цвета кожи и разреза глаз.

 

Живая сила

мертвой воды

 

В русских сказках часто повторяется один и тот же сюжет. Чтобы оживить богатыря, его сначала поливают мертвой водой…

Приток Сунжи Валерик получил свое название от чеченского «Валар хи», что означает «речка смерти». Топонимика не допускает случайностей, а коли так, то на этих берегах человеческая жизнь стоила недорого задолго до 11 июля 1840 года, когда здесь произошло одно из самых памятных сражений Кавказской войны. Памятным оно стало именно потому, что великий поэт принимал в нем непосредственное участие.

 

Раз – это было под Гихами –

Мы проходили темный лес…

 

После этих будничных, как бы невзначай сказанных слов начинается столь подробное описание кровопролитного боя, что оно принесло бы славу любому военному корреспонденту. Но не историческая точность, какой бы ценной она ни была, а отношение к событию подняло стихотворение «Валерик» на невиданную в отечественной поэзии высоту.

 

Нам был обещан бой жестокий.

Из гор Ичкерии далекой

Уже в Чечню на братний зов

Толпы стекались удальцов.

 

Батальная поэзия родилась не во времена Лермонтова. За сто лет до описываемых событий, еще никому не известный студент, обучавшийся в Саксонии минералогии и горному делу, написал знаменитую «Оду на взятие Хотина».

 

Кто с ним толь грозно зрит на юг,

Одеян страшным громом вкруг?

Никак Смиритель стран Казанских?

Каспийски воды, сей при вас

Селима гордого потряс,

Наполнил степь голов поганских.

 

Понятно, что в середине восемнадцатого века ни о какой политкорректности не могло быть и речи, и молодой Ломоносов не скрывал своего отношения к врагу. Эта традиция сохранилась и по сей день, тем удивительнее чувство, что испытывал Лермонтов, описывая сражение, в котором сам едва не погиб. А в том, что жизнь его висела на волоске, сомневаться не приходится.

 

Верхом помчался на завалы

Кто не успел спрыгнуть с коня...

“Ура!” – и смолкло. “Вон кинжалы,

В приклады!” –  и пошла резня,

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко,

Как звери, молча, с грудью грудь,

Ручей телами запрудили.

Хотел воды я зачерпнуть...

(И зной, и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна.

 

Бой был тяжелейший. Потери русского отряда оказались ощутимыми: 71 убитый, 265 раненых и контуженных, 8 пропавших без вести. На Лермонтова все это производит тяжелое впечатление, он рисует сцену похорон, и даже после этого не испытывает ненависти к своим противникам. Уважительно именует их удальцами, будто речь идет не о войне, а о кулачной деревенской драке на Масленицу. И это происходит в то самое время, когда даже просвещенная петербургская публика называла горцев кровожадными дикарями. Не менее поразительны и другие строки:

 

Меж тем товарищей, друзей

Со вздохом возле называли;

Но не нашел в душе моей

Я сожаленья, ни печали.

 

Откуда такое равнодушие? Как правило, общая опасность сближает людей, и понятие братства по оружию такое же древнее, как и сам человек. Оно было бы понятным и закономерным, не сумей Лермонтов заслужить уважения офицеров и солдат. Но нет, напротив, во время своей недолгой воинской службы он зарекомендовал себя не просто исправным, а очень одаренным офицером, сочетавшим личную отвагу, интеллект и заботливое отношение к солдату. Этим последним качеством всегда была бедна отечественная армия. Непосредственный начальник поэта, князь Владимир Сергеевич Голицын, писал о Лермонтове: «…всегда первый на коне и последний на отдыхе…» Получить подобную характеристику от героя войны 1812 года было довольно-таки лестно. Голицын представил молодого офицера к золотой сабле «За храбрость». Но ни почетное оружие, ни орден Владимира с бантом, ни другие награды поэту поносить так и не пришлось.

Из итогового представления к наградам за 1840 год злопамятный император Николай самолично вычеркнул его имя. Однако в этом нецарском по своей мелочности поступке кроется воля Провидения. Как Пушкина, несмотря на его задиристый нрав и солидный список дуэлей, невозможно представить себе хладнокровным убийцей, также невозможно представить и Лермонтова с орденом, полученным за сомнительные ратные дела.

 

А там вдали грядой нестройной,

Но вечно гордой и спокойной,

Тянулись горы – и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: “Жалкий человек.

Чего он хочет!., небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?”

Глубокие сомнения в справедливости целей и средств той войны – вот источник подлинных лермонтовских чувств. Он не шлет проклятий противникам, он не проливает слез над погибшими товарищами. Он остается все тем же метеором, сторонним наблюдателем исторической драмы. Однако это не мешает ему написать гениальные строки.

 

“А много горцы потеряли?” –

“Как знать? – зачем вы не считали!”

“Да! будет, – кто-то тут сказал, –

Им в память этот день кровавый!”

Чеченец посмотрел лукаво

И головою покачал.

 

Поразительно! Двадцатипятилетний молодой человек, почти что юноша, сто семьдесят лет назад понял то, что до сих пор не могут понять убеленные сединами и наделенные властью политики, а именно – бессмысленность попыток решения кавказских проблем при помощи военной силы. Итогом сражения на Валерике стали лишь десятки погибших и искалеченных людей с обеих сторон. Приток Сунжи подтвердил свое древнее название. Но случилось невиданное – слава стихотворения превзошла славу ратных дел. Река смерти вызвала к жизни живительные строки потрясающей силы и чистоты. Строки, которым уготована особая роль в истории Кавказа, истории России.

 

Эпилог

 

Кавказ! далекая страна!

Жилище вольности простой!

И ты несчастьями полна

И окровавлена войной!..

Ужель пещеры и скалы

Под дикой пеленою мглы

Услышат так же крик страстей,

Звон славы, злата и цепей?..

Нет! прошлых лет не ожидай,

Черкес, в отечество свое:

Свободе прежде милый край

Приметно гибнет для нее.

 

Честное слово! Не верится, что эти строки написаны шестнадцатилетним подростком. Не верится в такое глубокое, такое пророческое осмысление происходящих на глазах событий. Наверное, поэтому в наше время коронованного инфантилизма Лермонтов далеко не всем близок и понятен. И шеренги одетых по последней моде, стильно подстриженных Мартыновых браво маршируют от рассвета до вечера, чтобы на привале затянуть очередную верноподданническую галиматью.

Любители конспирологии проводят собственные расследования трагедии, случившейся 27 июля 1841 года в Пятигорске. Есть версия о том, что Мартынов то ли нарочно стрелял мимо, то ли вообще не стрелял, а Лермонтова убил подосланный киллер, затаившийся в кустах. Имеет ли это все значение теперь? Поэт выполнил свое главное предназначение и покинул этот несовершенный мир. В чем же это предназначение состояло?

В русской поэзии XIX века три столпа: Жуковский, Пушкин и Лермонтов.

 

Ты зрел, как Терек в быстром беге

Меж виноградников шумел,

Где часто, притаясь на бреге,

Чеченец иль Черкес сидел

Под буркой с гибельным арканом;

И вдалеке перед тобой,

Одеты голубым туманом,

Гора вздымалась над горой,

И в сонме их гигант седой,

Как туча, Эльборус двуглавой.

Ужасною и величавой

Там все блистает красотой...

 

В.А. Жуковский.

«Послание к Воейкову». 1814 г.

 

Но европейца все вниманье

Народ сей чудный привлекал.

Меж горцев пленник наблюдал

Их веру, нравы, воспитанье,

Любил их жизни простоту,

Гостеприимство, жажду брани,

Движений вольных быстроту,

И легкость ног, и силу длани;

Смотрел по целым он часам,

Как иногда черкес проворный,

Широкой степью, по горам,

В косматой шапке, в бурке черной,

К луке склонясь, на стремена

Ногою стройной опираясь,

Летал по воле скакуна,

К войне заране приучаясь.

 

А.С. Пушкин.

«Кавказский пленник». 1820-21 гг.

 

Хотя я судьбой на заре моих дней,

О южные горы, отторгнут от вас,

Чтоб вечно их помнить,

там надо быть раз:

Как сладкую песню отчизны моей,

Люблю я Кавказ.

 

М.Ю. Лермонтов. «Кавказ». 1830 г.

 

Жуковский назвал эту удивительную страну, Пушкин ее открыл и нанес на отечественную литературную карту, а Лермонтов Кавказ присоединил. Только не к империи, а к чуткому русскому сердцу, к отзывчивой русской душе. И, как знать, быть может, грядущее замирение Кавказа никогда не состоялось бы, не создай он Печорина, не напиши он своих стихов и картин.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.