http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ОТВЕТ ИЗДАТЕЛЮ... Печать Email

СУЛТАН ЯШУРКАЕВ

 

 

Если затребовали вашу биографию - значит, вы совершили что-то такое. Если ее требует полиция -  это может быть заурядным криминалом, вы могли что-то украсть, въехать кому-то по физиономии, подделать документы, управлять автомобилем без прав... за такую биографию вас бы наказали несколькими годами тюрьмы, а может, вы отделались бы и штрафом на энную сумму. Если биографию у вас требует издатель - вы совершили преступление большее - можно сказать, против целого человечества. В таком случае вас проклянут словом “писатель”. Писатели и есть  мешающие этому человечеству быть тем, кто оно есть в своей внутренней сущности. Абсолютное большинство их, из века в век, занимается раскрашиванием в радужные цвета довольно темный фасад человечества.  Их можно назвать и малярами. Да, быть писателем - преступление, наказание за него обычно пожизненное.  Смягчающее обстоятельство в моем преступлении, что я не родился писателем, при моем рождении никаких космических примет, что стану им, не было.  В это преступление меня вовлек другой преступник - самый матерый и крупный из всех, которых встречал в своей жизни - Иосиф Джугашвили, в преступном мире он был более известен под международной кличкой: Товарищ Сталин. Меня, двухлетним ребенком, грудным еще, он депортировал с моей родины в холодные степи чужого Казахстана. Это было как раз тогда, когда мама, чтобы я отвык от груди, оставила меня со своей матерью в другом селе. Бабушка скончалась в Казахстане сразу же. Я почему-то не умер, хотя детство мое было смертельно голодным - грудное молоко матери товарищ Сталин заменил мне уличной травой, которую я стал есть, чтобы выжить. В шесть лет, не спрашивая товарища Сталина, я перешел от травы к картошке, которую стал красть на сельских огородах местных жителей. Став чуть взрослей и сильней от картошки, в 8 лет пошел пасти сельских коров. Это мне улыбнулась удача, теперь я целый день мог пить молоко. Выберешь себе корову поласковей и, как теленок, сосешь ее вымя. Это очень питательно, так что можно рекомендовать и тем, кого сталины депортируют и сегодня. Было то детство и босоногим. Первую обувь мои ноги познали в 15 лет. Это были, конечно, не туфли от Версаччи. (Издатель потребовал с меня прислать “детальную биографию”), поэтому и приводятся эти подробности. Еще издатель хочет знать, как я стал писателем. Я стал им без всяких врожденных к этому делу данных - никогда не чувствовал в себе того, что делает писателя писателем, физика - физиком, знать не знал, что для этого требуется некий природный дар - талант. Когда пас коров, дни были очень долгими и мне - ребенку - приходили в голову всякие детские фантазии, например, что я умею летать и, взлетев высоко-высоко, могу увидеть своих коров, которые  далеко разбрелись и потерялись в степи, когда, напившись молока одной из них, я крепко уснул. Эти пастушеские фантазии вряд ли подвели меня к мысли, что мне  надо срочно менять род занятий…

Недалеко от нас жил однорукий дядя Нажмуддин. Люди говорили, что его одна рука грамотней всех рук жителей села. Этой рукой он писал заявления в Москву товарищу Сталину, что чеченцев без его (Сталина) ведома выслали в Казахстан и он, как великий вождь и отец всех народов, должен наказать совершивших такую несправедливость. Однажды я зашел к сыну Нажмуддина, Супьяну. Нажмуддин  писал свое очередное заявление. На бумагу ложились ровные строчки письма, которые он выводил, слюнявя огрызок “химического” карандаша. Эти строчки смотрелись очень красиво. И мне захотелось написать товарищу Сталину такие же ровные красивые строчки. Придя домой, я стал писать их гвоздем по стенкам глиняной печи. Букв я не знал, но главным казалось не это, а чтобы выходили ровные строчки.  Но они никак ровными не получались. А еще писал я в обратную сторону, так как был левшой, но еще не знал, что это такое. Исписав печь, я перешел на стены. Закончив внутренние стены, перешел на наружные. Исписав стены дома, в котором жили мы, стал писать на соседних домах. Когда закончил большую саманную стену сельского клуба, строчки стали получаться почти ровными. Так я стал писателем.

В 11 лет, глубокой осенью, когда повалил уже первый снег и коров моих не стали выгонять на пастбище, я пошел в школу и выучил буквы… писать я уже умел. Все, что вносил в школьную тетрадь, как и дядя Нажмуддин, писал товарищу Сталину, что без его ведома чеченцев выслали и поступили несправедливо. Но не успел я закончить и первый класс, товарищ Сталин умер. Писать стало некому. Теперь все, что писалось, было простым выполнением домашнего задания учительницы Екатерины Тарасовны, которая, распределяя нас кто кем будет, когда станем взрослыми, мне предначертала стать агрономом (сегодня очень жалею, что не стал им). Так, выполняя домашние задания, вдруг оказался совершеннолетним. Эти домашние задания не стерли из памяти Казахстан. Он жил в тебе и в каждом, кто побывал там…  В селе у нас была библиотека, односельчане занимались своими делами, книг из нее никто, кроме меня, не читал. За это меня назначили библиотекарем. За чтением чужих книг, память о Казахстане потребовала, чтобы записал ее на бумагу.  Начав писать, понял, что не умею записывать свои мысли. Мой бывший директор школы сказал: “Это грамоты не хватает, в институт тебе надо”. Поступил в институт. Но все равно чего-то не хватало. Вычитав из книги, что слово “юстиция” в переводе с латинского означает “справедливость”, поступил на юридический факультет Московского университета, уверенный, что этот факультет научит меня, как просить у товарища Сталина справедливости. После университета стал следователем прокуратуры. Работа в этой конторе “справедливости” тоже не стерла из памяти Казахстан, она все требовала,  чтобы записал ее на бумагу ровными строчками, как в свое время дядя Нажмуддин, который к этому времени уже умер. В свободное от работы время, стал записывать память о Казахстане. Так на бумаге появились рассказы о жизни там депортированного народа. Рассказы эти никто печатать не стал. Тогда стал писать стихи на русском языке, начав о горной речке и запуске первого искусственного спутника земли. Эти стихи тоже, теперь уже из-за их литературного несовершенства, печатать никто не стал. Снова наведался к своему бывшему директору школы Шарипу Мадалаевичу Тозуеву. Это был очень образованный старик. Образование он получил еще в царское время. На этот раз он сказал: “Пушкин из тебя не получится, пиши на родном языке”, - и дал мне букварь чеченского языка, автором которого сам и являлся.  Я просмотрел в букваре все рисунки, а разбираться, что под ними написано, не стал. Но память о Казахстане не отставала. Тогда принес из библиотеки толстый роман Сайдбея Арсанова “Когда познается дружба” на чеченском языке. Так как алфавит у нас на основе кириллицы, угадывая чисто чеченские буквы среди слов, состоящих в основном из русских букв, стал читать. Мучения мои увенчались успехом на тридцатой странице романа - почти свободно стал читать на родном языке. Снова наведался к своему бывшему директору и прочел  ему тридцать первую страницу романа. Он похвалил меня за результаты. Тогда я написал  рассказы о Казахстане на родном языке. (Повесть “Белое пятно на сумерках ночи” понравилась казахам, они даже перевели  ее  на свой язык). Со временем и стихи научился писать на родном языке. Первое стихотворение, что электричество в наш аул провел Владимир Ильич Ленин, напечатала даже республиканская газета “Ленинский путь”. В Союз писателей СССР меня приняли как поэта.  Опубликовали мои рассказы, когда вождем-генсеком у нас стал товарищ Горбачев и стал всех нас перестраивать (кстати, и Горбачеву я писал, как тогда Нажмуддин Сталину... очень большое письмо ему написал в 1988 году, до сих пор жду ответа)… Так и ходят писания мои сегодня то на русском языке, то на родном. Писал и на другие темы. Ни одно название тех произведений не помню, хотя они и публиковались в свое время. А о Казахстанской  трагедии помню, потому что она действительно была трагедией. Некоторые из них автобиографические: “Картошка”, “Пасха”, “Арбузные корки”, “Мальчик  и фельдшер”. Еще  про депортацию написано мной: “Навстречу детям”, “Зина” “Напса”, “Зайба”, “Белое пятно на сумерках ночи”, “Семен”, что-то еще, чего не могу вспомнить… Сколько стихотворений, хороших и плохих, написал, и их названий, конечно, не помню - точно помню, что плохих написал больше хороших. Когда коммунистическая “Перестройка” товарища Горбачева громко перешла в воровскую “демократию” Ельцина и в наивысшем своем расцвете принесла в 1994 году первую войну в Чечню, сидя под бомбежками в своем доме в Грозном, я стал записывать происходящее, будучи уверенным, что за такое кого-то очень сильно накажут. Делал это в соавторстве со своими коровами, курами, собачкой, кошкой и родившимся под войной теленком, которые тоже были уверены, что за это кого-то очень даже накажут. Из нашего коллективного труда получилась книга “Царапины на осколках”, принесшая мне некоторую известность, а кошка, собачка, теленок, заслуживавшие большей известности, на той войне погибли. Эти “царапины” читали по радио “Свобода”, они опубликованы на русском языке, на французском, немецком, кажется, переводятся и на итальянский. Когда в 1999 году началась вторая “демократическая война” Ельцина против Чечни, я продолжил писать о происходящем вокруг, но уже без “соавторов” и без уверенности, то за это кого-то сильно накажут. Когда на дом, который построил своими руками, упала бомба, вынужден был покинуть его. Извилистыми путями-дорогами беженца от войны, оказался в далекой от моего дома Бельгии. Вторые “Царапины” лежат в компьютере. Кто я теперь, где кончается моя биография, не знаю.

 

 

...Слеза голодного ребенка тяжелее Земли.

Дж. Родари

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.