http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Грани Печать Email

Тауз Исс

 

В тот день я перешагнул реку и вошел в зону молчания, в пространство немоты, и было так глухо, что казалось, снизойди ангел и крикни – никто не услышит и только эхо будет метаться в разоренной стране и заблудится, потеряется в руинах между морем и горами. Справа зияла нежная, лазурная бездна моря, слева стояли пышные столпы горной цепи, и поверх всего – парусами вечности, миражировали белые вершины. Оцепенение и надежда жили рядом. Время остановилось.

 

Обугленные женщины брели по дорогам, как будто в никуда… Обелиски впечатались, как плазмы. Иссохший фонтан венчала каменная птица, спеленатая паутиной. Время разделилось на «до» и «после». В середине была война. Сегодня блокада.

Так продолжалась жизнь. Среди домоганий и интриг. Среди холодного расчета «нового мирового порядка». Иллюзий и надежд. И в склепах квартир горели «гуманитарные» европейские свечи. А море как прародина всегда было рядом.

Высоко в горах, там, где живут вершины, - неумолчный гул. Поверх всего, закованный во льды, цепи, или сон, лежит Нарт. Его гигантская фигура, упавшая навзничь, и чеканный профиль горца тоже кажутся оцепеневшими от долгого молчания и забвения. В час, когда он проснется, внизу его будет ждать сказочный белый конь, вышедший из моря. Так говорят предания. Внизу живет странная река. Чистая, как детская слеза, она весело сбегает с гор к морю. И вдруг, на подступах к нему, словно завороженная, исчезает. И вновь воскресает и, как ни в чем не бывало, бежит дальше к морю. На ее берегу - скит апостола, жившего тысячелетия назад. Неподалеку - еще одно чудо.

Здесь можно воочию увидеть акт творения. Войдя в подземелье, вы чувствуете, осязаете, что перед нами один из мазков в гигантской работе сотворения мира. Миллионы или миллиарды лет спрессованы в этих камнях, глине, воде. Лик творения магнитит вас - и это уже навсегда. В памяти и плоти. И когда вы выйдете на свет, вас заново удивят земные краски. И заново удивит море. Такое трепетное и теплое. Если бы человек мог понять, что и кто он есть… Если бы мог понять, сколь велика степень его ответственности перед тем, чем он обладает. Если бы…

 

1995

 

Дождь по понедельникам

 

…Все праздники и дожди и в этот раз пришлись на понедельники стекло дверцы дрожащей от мотора потекло заструилось мелькнула ленивая мысль опять дождь с утра с понедельника или это был свет откуда он взялся в такой пасмурный день и все-таки это был свет а не дождь дождя пока не было это играл в стекле машины вибрирующий свет часовни и заиграла странная мелодия с башни после боя часов в городе в девять утра в зияющей пустоте…

лязгнул колокол часовни или ударили часы или играла странная мелодия идущая откуда-то с небес или все вместе и пошел дождь обрекая пустынные безлюдные улицы на бесприютность в провал двора виднелась согнутая в дугу огромная железная труба кочегарки в запыленных стеклах бывших витрин висела рекламная мазня над крышами ржавеющие серп и молот… дождь начался так… праздники… был понедельник и… впереди тоже был ливень… так и произошло когда петляли над морем хлынул и перестал…

опять капало… толпа шевелилась садилась рассасывалась понукаемая маршрутчиками… по миллиметру всходила весна впереди был еще один праздник после которого как было затверженно наступало тепло…

рынок башни мосты… белый мост поблек после прошлогодней покраски а под ним текла вырываясь из ущелья река вода прибывала с каждым днем башня была крепкой и причудливой некто с рынка сказал «это нас и погубили» для детей взрослые были условием игры фоном…

мы ехали к тому кто сказал слово указал на него как на причину бедствия и потому не переставали стекаться к нему люди обладателю слова чтобы убедиться в правильности сказанного им отдать дань а за чертой этого слова лежало недоступное никому из живых ошеломляющее поле вечности в котором у-у-у ууу… лежал он…

взмыленная маршрутка свернула с трассы рванула наверх рыжий синеглазый водитель с выпученными глазами и красной щетиной распятый баранкой дергался на педалях машина скакала на ямах рытвинах слева виднелось крупное «хаш» справа «сабина» и еще «смех против страха» подходили отпрашиваться на оплакивание понедельника дождя судьбы родственника за чтением стихов давили слезы докричаться было нельзя оставалось снисхождение как всегда говорилось другое и заново узнавалось что любовь есть всегда…

на съеденном невесть кем сиденье женщина в траурном с головы до пят раскрыла крохотную книжицу на которой стояли уйма печатей соперничая друг с другом и какие-то казенные слова с жирными автографами и высоко над горой висячее полуоблако-полутуман благословляющее ближних и дальних на второй день после понедельников и дождя праздников долгой изнурительной зимы случайные встречи узнавания времени на лицах и самая внезапная из встреч встреча с неизбежностью случайностей весны ливней понедельников…

молили о задней двери и сезам открывался впереди где мздой был грош деспотия мзда долго цвела сакура голое дерево унизанное розовым перламутром поверх руин выходили увеличиваясь на глазах длинные словно шеи фламинго цветы сплошная мякоть тел день третий после понедельника  и дождя когда солнце трудно обуздать чувства она стояла словно вышедшая а свидание с весной…

весенний язык улицы новые взгляды ожидания жесты путь вдохновения снова башня и снова река торопящаяся разбиться на русла мириады свежих листьев многоголосье гор пылающее сердце торжество речь из вчерашней ночи зеркала разбивающиеся в зеркалах тайники и тайны синее небо весна весна весна… из зеленой глины… жуткая красота никому никогда… миг вспыхивающей и шевелящейся в небесах звезды робкое пение дрозда ранняя ночь запертые двери…

Неоконченное

 

…тебя не было… позвоню… решил я  задолго до возможной встречи… в трубке какой-то неприятный голос ответил «ее нет только что вышла» вышла вышла вся ушла интересно почему когда что-то очень хочешь оно не сбывается а когда не хочешь ничего не хочешь оно приходит лучше ничего не хотеть как в том давнем состоянии тогда ничего не хотелось остались одни воспоминания о жизни бегство бегство очередная попытка сбежать от себя.

в твоем дворе сидел знакомый актер читая газету перекинувшись традиционными фразами мы упали в молчание подумал интересно на сколько хватит его его хватило ненадолго.

я скармливал ему сигареты он говорил говорилговорилговорил… ты живешь в этом доме спросил я его да-да-да… тридцать лет работаю пятеро детей не дают расширение двадцать процентов он часто упоминал двадцать процентов исправно читая газеты он пришел к выводу что во всем виноваты эти злосчастные двадцать процентов «будь благоразумен уйди отсюда» говорил мне внутренний голос но я не уходил в надежде дождаться тебя но как видно ты вышла вся без остатка и я не смог сообщить что РНМЦ откуда ты вышла можно спеть как симфонию Бетховина…

актер продолжал мономономонолог поблескивали его очки в лице появилось розовое вдохновение он обустроил полсвета не давая мне шевельнуться хватая за рукава а сверху на нас падали гусеницы недавно появившиеся в городе пожирая все на своем пути падали они наверное объевшись и упав стремительно удирали хотелось попросить пощады… в коротких паузах успел не забыть тебя и еще головоломка почему «штраф за мусор 125 руб.» как начать роман… с чего угодно закончить рассказ новая книга сценарий уезды приезды уехать уехать уехать…

мы очень мило попрощались… он остался сидеть со сложенной вдесятеро газетой и взятой напоследок сигаретой и падала гусеничная педаль… я замерз было удручающе жарко а в твоем дворе было холодно пойду подумал я пойду куда-нибудь и вышел на солнце я был в пиджаке стеснялся тебя которая не пришла прохожих трамваев машин оттого что я был в пиджаке в такой жаркий душный день но ведь во дворе было холодно и я мог оправдаться даже на страшном суде если спросят почему ты был в тот день в пиджаке я отвечу потому что было холодно в этом дворе…

солнечный жар пропитал мое тело и одежду и тело как видно надежды на то что ты придешь в этот день не было не было не было был сомнительный день беспризорный и страстный страшный день когда падала падаль на головы и трамваи визжали и ржали машины люди шли безучастные не было счастья ни в ком к горлу порой подкатывал ком дергая за кадык кадык…

вспомнил объявление «курсы немецкого…» «О! Гёте… Гейне! Рильке!..» сказали на втором этаже чистого на удивление особнячка было все равно куда идти на втором на дверях сообщалось «курсы ин. языков» входя услышал «подождите» считали деньги в ожидании решил осмотреть этаж будто выбирая под офис в полумраке холла сидел проситель в учреждениях непременно вспоминается Гоголь… «О Гоголь!..» побродив приземлился в холле проситель что-то шепелявил недовольно расслышалось путевка и бесплатная да да поддержал я его стало невероятно скучно немецкий лучше учить самому…

куда же дальше пойти из этого ада и мешанины но не было пределов которые могли бы приютить ничего не было не было тебя был пик жары будь благоразумен… рос голос толп я был вышвырнут и лежал навзничь среди полдня пекла последний рыцарь обманутый жизнью тобой судьбой… но неудержимо тянуло туда… в середину ничтожных страстей и я пошел окунуться в зенит в одиночество тоску туда где тебя не было… и когда допил последний глоток тоски понял что опять куда-нибудь надо идти и миновав зевак и нищих миновав улицы встал там где стояли как вкопанные дружно повернув головы туда откуда должен был появиться мессия автобус омнибус коммунизм… улица пылала плыла миражировала…

мой страх перед толпой улицей достиг апогея под случайными взглядами оставалось ожидание ударов бичами криков… уехать… наконец остановился москвичок дернулся увозя из омута… по дороге вспомнил что хотел зайти в издательство это было бы кстати и я вынес себя из машины и повел на поводке сакраментального желания…

всегда заходя в эту контору именуемой «издательство» появлялось желание пойти незамеченным г-образный коридор и побыстрее попасть в кабинет в кабинете сидели молодой редактор и стареющая редактриса я упал в жесткое скрипучее кресло на столе у редактрисы лежала свежая газета помятая любопытными пальцами поверх рукописей ну что ну как дела словом стали общаться… в красный полуживой телефон спросил тебя слушай ответил женский голос «плохи твои дела бесполезно» возможно голос врал или говорил правду но он сделал свое дело… было скверно… читал… спросила редакторша был… ответил я со страниц газеты смотрели спасители нации…

интересно когда все это кончится когда же будут перемены когда все будет и все будет дешево ужас ужас… когда же… пусть будет как раньше но все будет… лысый ведь коммунизм обещал а что получилось… а этот с челюстями вот был мужик сам жил и другим давал… вот если бы другой не умер он бы навел порядок он бы всех их… ведь он только только начал… нет тут Сталин нужен… не будет порядка… пусть пишут… зато порядок был и все боялись а главное все было дешево а этот развалил и сам ушел и ничего пенсия машины охрана за что за то что развалил и еще Нобелевская премия говорят острова купил дачу строит.. во всем виноват тот который в мавзолее лежит с него все началось он все заварил и теперь лежит себе нарадоваться не может да я бы его его выкинул оттуда и всех их надо… их не исправишь да они как были так и остались только ничего нету и все дорого… ужас ужас… голос толпы был трезв и прост…

по дороге вдоль трамвайных линий кто-то спросил закурить кто-то кого-то звал машины не давали походу в дичающем сквере стоял бетонный классик с вложенной кем-то порожней бутылкой в руках остановка жила своей жизнью торговала глазела торговали семечками черешней кабачками водкой сигаретами разным старьем еще был не вечер шли одни «шестеренки» и «тройки» женщина с отрешенным лицом ответила что «пятерок» нет день бездарно заканчивался и медленно подступало чувство свободы стайка голубей мгновенно расхватывала семечки «пятерки» не было «кидай подальше» посоветовала бабка «ведь они бояться подходить к нам» голуби покружившись улетели «шестерки» ли забитые битком красавицы и уроды низкие и высоки дети и пенсионеры служащие и рабочие словом ехал народ «пятерка» не ходит объявил молодой кондуктор… в предыдущую ночь пришел Койс и как всегда за разговорами не спали… теперь я никуда не спешил и ничего не хотел и тогда остановилась машина и вскоре я был у дома и вынес тому кто довез книгу с автографом так закончился день… без тебя…

вечером опять пришел Койс и сидя опять до утра мы решили продать его песню он сочинял их приезжая с гитарой наигрывал он долго рассказывал про патриарха мы расстались утром в середине города он уехал отсыпаться я пошел звонить он тебя опять не было и это было правдой и этим закончился день…

патриарх сидел в кресле говорил медленно включенные на полную мощь вентиляторы гнали воздух хотелось спать пили чай с блинами вскоре мы с Койсом ушли поблагодарив патриарха за радушный прием

возле аварии столпился народ Койс сказал давай посмотрим, я ответил не надо впрыгнули на остановившийся транзитный автобус-душегубку шофер давился из-за деревянных… торговки у базара сидели, вытаращив глаза и казались сооруженными из неведомого материала мы шли готовые упасть был час тоски солнце покидало мир… тебя не было…

на … день… опять искал тебя… и казалось, нашел… стоя у длинных зеркал,… ты  вот-вот должна была появиться… войти…

 

Встреча

 

Двое путников мы внезапно сошлись в городе, в полдень, когда цвела сакура. Мы оказались вместе на время, достаточного для разговора, после долгой зимы и разлуки. Собственно, это было продолжением прошлогодней беседы после длинной паузы. Наша встреча была еще и утешением среди неопределенности и запустения, царящих вокруг. И вот мы сидели рядом, и снова узнавали друг друга.

Мы жили между войной и миром и война продолжала стучаться в пороги и сердца каждого. Слушая его задумчивую речь, говорящую безжалостную правду, без которой мир сиротел – речь, которая казалось, не нужна никому и, отвечая на его искренние слова, уповающие на небеса я и сам порой торопился рассказать ему, молчавшее до сих пор во мне. Среди возвратившейся весны, жар его медленно слов говорил вместе с тем и о надежде. И все, чем была полна земля, цвело вместе с сакурой. Красноречие весны озаряло. Ее  голос и терпение были больше и жизнь шла не следом, а впереди нас.

Утром, слушая рассказ старой женщины, державшей в руках фотографии, на которых улыбались лица, унесенные войной виделось: горящие заживо, юноша, падающий в огляде, сраженный в висок.

А весна продолжала жить. Мы вступали в ослепительный свет и снова ныряли в мрак туннелей и это чередование казалось схожим с темой нашей беседы. Наше вопрошание было попыткой продолжить путь, отречься от миражей, выстоять среди отчаяний. Дорога сама рассказывала себя. Мы казались обретшими дар речи, перед тем, как снова надолго замолчать. Он вернул мне мои слова, я его – ему. Мы расстались также, как встретились – внезапно.

В окно электрички виднелись свежие тропы. Мальчишки, вышедшие на свои турниры, пробовали груди друг друга, как латы. Всюду были свежие воды, юная зелень и белые кипения садов. Мир казался новым, рождая покой и восторг. Будущее было за неизвестным…

 

 

Путевые заметки. Продавец хлеба

 

Наконец-то я понял, кем бы я хотел быть и кем не стал, едучи от руин к руинам по территории бывшей нерушимой страны, объятой глобальными проблемами, первой среди которых торжествует – страх… Чтобы доехать от места к месту, надо обогнуть Большой Кавказский хребет, сделав гигантский крюк. Другой дороги нет, хотя не так давно, всего лишь пару тысяч лет назад, а то и меньше, ездили и ходили напрямую – через хребет. По мере возрастания прогресса, дороги и тропы, шедшие от и к великому шелковому пути и от народа, заглохли. Впрочем, о чем говорить, не так просто стало передвигаться не только по горам, но и по равнинам: блокпосты, шлагбаумы, автоматы, БТРы, проверки, танки, паспорта – сплошное уныние. Работа…

Во Владикавказе (читай – владей Кавказом) было тихо, пусто, непразднично. Только у огромного черного идола, с запятнанной голубями головой, стояли призраки прошлого в странных замысловатых позах. Фоном красовались кумачовые плакаты и галерея бородатых международных вождей. Последним в этом ряду гляделся безбородый,  - то ли Ким Ир Сен, то ли Чин Кир Им. Старенькие ветхие трамваи дребезжали мимо этого единственного в своем роде яркого зрелища. Несмотря на весну, город производил впечатление осыпающегося в осень, и было необычно холодно. Одна половина дли-и-и-и-нной улицы казалась вымершей. По другой - ноги спотыкались об выщербленный тротуар. Здания, утратив свой недавний ложный лоск, стояли грустные и потускневшие. Редко-редко со свинцового неба падала ледяная капля, и потом, через вечность – следующая.

Будучи здесь же семь с половиной лет назад, не дознался, не успел посмотреть Терек, который жил, тёк где-то здесь в пределах этого странного города… Машины беспрестанно атаковали грохочущий мост, который сторожили с обеих сторон аляповатые львы и барсы. Внизу, через множество искусственных порогов, текла стальная река. Вдалеке, там, где она рождалась, из тумана высились горы, а еще выше - белые вершины. Мне вспомнились строки друга: «Владикавказ - красно-кирпичный, в нем сохранилась старина…» - и еще – «…Мой черный хлеб, и черная вода…» Однажды понимаешь: какие мы разные и… одинаковые.

После долгих поисков нашелся книжный. Спросил Метерлинка, Сан Хуана де ла Крус и Хосе де Лиму. НИЧЕГО НЕ БЫЛО.

В поезде глухонемой разносчик принес кипу газет и журналов. Поверх всего кричало слово: «Скандал!». Играющих группы методически дребезжали смехом, перерастающим иногда в гомерический хохот. В дорогу я взял П.В. Палиевского «Из выводов 20 века». Выводы были налицо, подтверждая мысль из книги, мы вступили в цивилизацию от дикости, минуя культуру.

Как жаль, что прозрение пришло так поздно. Может быть, для того, чтобы оно произошло, и случилось падение: войны, разруха, разъятия… теперь, после всего, я действительно хотел бы стать продавцом хлеба. Не правда ли – очень мирное занятие?

Постскриптум: Утром мы были за хребтом. Поезд шел берегом моря под чистым небом. Впереди опять: шлагбаумы, компьютеры, досмотры. Наши заурядные реалии…

9-12 мая. Грозный-Сухум

 

 

Вагнер

 

Давно хотел послушать Вагнера, да все никак не удавалось с той самой зимы десятилетней давности, после распада. Так получилось, что от прошлого уцелело: часть записных книжек, старый кудал и Вагнер. Остальное унесла война, и город, где когда-то я его купил, лежал в руинах. И вот сегодня, казалось, я был на пути к давнему желанию,  сидя с дисками в руках в битком набитой машине по дороге к проигрывателю.

Почему-то нигде не догадались сделать парламент на колесах. Дорога и движение катализируют мысль, и спящие идеи просыпаются. Вот и сейчас попутчики были близки к озарению. Особенно красноречив был общеизвестный трибун, совершивший немало открытий в надежде огласить их на весь мир. Он всегда пребывал в некоем экстазе, вдохновении, предлагая различные проекты, способные совершить революцию в умах, и не было в этом мире ровным счетом ничего, неизвестного ему. Вскоре он исчез, словно растворился в утренней сырости.

Смертельно уставшие глаза людей, среди запустений и тревог, взывали и смирялись. Пространство, отгороженное с одной стороны стеной и с другой морем, по бокам было застегнуто двумя реками-границами. Жизнь еле теплилась и все больше напоминала медленное умирание.

Утро, выкованное из стали, мороза и сырости, застыло в неподвижности, казавшейся необратимой, длящейся десятилетие. Было безнадежно пытаться дозваться в этот час в серой пустыне безвременья кого-либо, и только одинокая женская фигура маячила на краю дороги. Через время фигура приблизилась и спросила, где север и юг, я попробовал объяснить. Мы стояли напротив того самого дома, который был расстрелян из гранатомета его хозяином, штурмовавшим город. Он зиял провалами окон, а на крыше росли деревца. Все было бывшим. А на рогах стояли сказочно красивые, заиндевевшие ели.

Перед забегаловкой голубь вытаскивал из-под колес кусочек хлеба и пытался его склевать. Внутри сидело несколько щетинистых, занятых хашем. На одной из стен висела репродукция из Леонардо, а на остальных - мировая попса. Один из едоков, покончив с хашем, вытащил из кармана потертую брошюру и начал что-то объяснять другим. Те равнодушно слушали. Кофе был чересчур сладкий, но приятно согревал. Библиотека, судя по объяснениям, где-то неподалеку.

Выволакивали разрубленную на три части елку в ошметках новогодней мишуры через пустынный, длинный коридор, и в холодном классе стоял вожделенный проигрыватель. Нет ничего хуже, чем не располагать собой. В длинной череде похожих один на другой дней десятилетия, в которых время чувствовалось, как в доисторические времена – сменами лун, времен года, но ничего не происходило, будто все, что должно было произойти, вобрала в себя минувшая война и человек был повсеместно разъят во всеобщем мировом раздрае и тысячи Нарикаци не могли выплакать этот длящийся, не кончаясь, морок. Я ушел, не дослушав Вагнера…

У закрытой библиотеки осыпался пепел с какого-то невидимого костра, а напротив цвела огромная мусорная куча. Сухощавый человек стоял на дереве с топором в руках и казался на фоне гор великаном-нартом, идущим в горы. Через время рухнуло полдерева, освободив для огорода место под солнцем. «Рыжий, я тебя ненавижу», «Рузана, Волик и Вика жили здесь» - рассказывали надписи. Откуда-то, нарастая, шел гул…

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.