http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ВОСПОМИНАНИЕ О КРАСНОМ БЫКЕ Печать Email

Гарий Немченко

 

У этого воспоминания есть одна загадочная особенность: возвращается из прошлого так неожиданно, что спину вдруг ознобит почти неслышное касание невидимых, но стремительных крыл и в волосы на затылке вцепится тревожный холодок толкнувшей сердце полузабытой уверенности, что мир устроен все-таки справедливо, игра еще не окончена и мы пока не сдались, мы все… подымите-ка выше голову, подымите!

Ох, и долго же я собирался написать этот маленький рассказ – ну так долго!

Размышлять о нем начал еще в Сибири, никак не меньше двух с половиной десятков лет назад – сюжетом этим я тогда чуть не бредил, любил пересказывать его старым своим товарищам, и новосибирец Саша Плитченко даже написал стихи о быке, мне их и посвятил, а я почти тут же отдарился повестью с посвящением ему, но повесть была совсем о других делах.

Может быть, подсознание мое все откладывало и откладывало этот сюжет?

Припрятывало его. На черный день.

И я вел себя послушно, не торопился, ни на чем не настаивал, зато сам бык однажды не выдержал… Дело было уже в Кисловодске, году, скорее всего, в семьдесят девятом, когда после гибели мальчика я приехал туда уже во второй раз – долечивать стенокардию.

Стояла ранняя весна, и в ясный полдень однажды я сидел с кем-то из санаторных знакомцев на открытой веранде старого, пятиконечной звездою, корпуса, который называли почему-то «дворянским гнездом»… Может быть, за то, что стоял слегка на отшибе, и его окружали хорошо ухоженные даже в пору межсезонья газоны и клумбы с самшитовыми ровными шеренгами по краям, и тут почти всегда была тишина?.. Так вот, сидели мы на веранде с непокрытыми головами, это я отчего-то очень хорошо помню, грелись на солнышке, и тут среди мартовской этой прозрачной тишины раздались сочный хруст, тяжкое сопенье, я живо обернулся и успел увидеть, как в проломе среди вечнозеленых туй скрывается тугой зад красного быка…

Качнулись навстречу друг дружке, сомкнулись вслед за ним ветви… все!

Выходит, он годами бродил за мной, красный бык, следовал всюду, и все ждал, когда же я наконец сяду за стол и начну рассказ о нашей встрече с ним… нет!

Обида, видать, перехватила ему горло, когда из укромного местечка опять так долго глядел на меня, сидящего на веранде в полном безделье, и он сперва неслышно повернулся, чтобы уйти уже навсегда, и тут не удержался, шумно вздохнул и только тогда уже перестал таиться и пошел через кусты напролом…

Я знал точно, что нашел бы на зеленых лапах туй огненные шерстинки, – так яростно он уходил, да к тому же была весна, бык линял… Но я так и не подошел к пробитой его копытами самшитовой шеренге ни в тот день, ни после не подошел, а только посматривал на нее постоянно – когда, ткнувшись лбом в оконное стекло, часами стоял у окна в своей палате или медленно проходил потом мимо… неужели, думал я, он ушел-таки насовсем?

Но вот нынче под утро я как будто почувствовал сквозь сон его ровное сопение где-то совсем рядом, ощутил вдруг, как он подался своими влажными ноздрями к моему уху… ткнется? Или торчащие над краем одеяла мои волосы защекочут ему ноздри, и он фукнет, с шумом выдохнет, отпрянет в глубь комнаты… или это пришел-таки час написать наконец о красном быке?.. Пришел вместе с воспоминанием о нем и почти реальным видением – перед хмурым декабрьским утром в занесенном снегом Голицыне…

 

В те годы мы подолгу жили на юге поздним летом и ранней осенью, иной раз до холодов – приезжали из Сибири побыть со старшим сыном у моей мамы, в станице, и забрать потом с собой младшего – от матери жены, из Майкопа. В то время я заново облазил, как говорится, места вокруг родной своей Отрадной, а в Адыгее все чаще уезжал теперь в горы к Лагонакам или под Фишт: добирался сперва на машине, которая везла продукты и почту для пастухов, а после верхом, вслед за пятью-шестью навьюченными лошадками… Сколько красот я тогда в горах повидал, сколько любопытного от разных людей услышал!

Но самой впечатляющей была, конечно, встреча с красным быком… такая неожиданная, такая трогательная и вместе с тем… До сих пор у меня в ушах звучит это его странное мычание – чего в нем все-таки было больше: то ли тоски и обиды, а может быть, вины и даже любви? Ко всему и ко всем вокруг…

В тот день я опять собирал травы на альпийских, на предгорных лугах, на обратном пути, уже под вечер, вышел к кромке леса, которая обрывалась у знаменитого «каменного моря», и тут решил отдохнуть. Солнце садилось, уже не пекло, и рюкзак я поставил рядом с плоским валуном, осторожно, чтобы не мять травку внутри, определил на него край ружейных стволов и уселся на теплом камне…

Невольно я поглядывал туда, где за краем плоскогорья, внизу, стоял уже видимый отсюда наш «балаган» с загородками для скота рядом – теперь-то близко, теперь до темноты я успею. Не хотелось уходить из этой предвечерней тишины, державшейся почти на вершине перевала, – как далеко было видать отсюда во все концы!

И тут я услышал позади тихое мычанье, такое жалобное, что мысль была: заблудился теленок?!

Вот уже вторую неделю жил я у пастухов, мне все казалось, что на их гостеприимство отвечаю лишь праздностью, я все искал себе дела, а потому теперь как бы даже обрадовался: мол, наш теленок?.. Сейчас я его миленького домой пригоню – хоть что-то доброе сделаю!

Живо обернулся и тут же чуть было не потянулся к ружью: так разителен был контраст между этим жалким мычанием и грозным видом стоявшего у кромки леса и глядевшего на меня громадного красного быка… Вот он, так же не отводя глаз, слегка качнулся, и полновесно, тяжело колыхнулась в нем тугая буйная сила. Я все-таки цапнул пальцами стволы, зажал в ладони, и тут вдруг опять раздался такой мягкий, словно звавший к миролюбию взмык, что в голове у меня пронеслось: что-то с ним случилось… помощи просит, может, поранился? Или больной?

Каких только рассказов я в этих краях не наслушался, и ко многому уже словно был готов… подойти к нему?.. Да нет, братец, вон какой у тебя широкий лоб, какая мощная шея, а передние ноги расставлены так уверенно, что начнешь сейчас рыть копытом, и все эти замшелые валуны вывернешь из земли один за другим… знаем-знаем! Знакомы, как говорится с детства: когда по улице гнали вечером стадо, сломя голову разбегались по дворам, захлопывали калитки и взбирались на забор, на ворота, чтобы хоть издали на бугая поглядеть…

Стоило ему погромче храпнуть или недовольно замычать, как все мигом спрыгивали обратно во двор, а однажды он взревел так, что Вовка Писаренок оборвался с акации на меже и упал на корову.

Стадо шарахнулось по сторонам, затрещали плетни, скрипнули заборы…

Мать Писаренка выскочила на его истошный крик, тут же повела Вовку замывать, и хоть он всех потом убеждал, что был в коровьем – недаром же у нее от страха пропало молоко, год потом не давала! – кличку ему прицепили такую неприличную, что и повторить ее… нет-нет! Я писатель русской школы: неловко все-таки… Не могу.

Но вот опять раздалось это берущее за сердце не то чтобы мирное – горькое, и в самом деле, мычанье… точно – на что-то жалуется. На что?.. И словно просит: подойди!.. И обещает: не трону!..

Мелькнула мысль взять-таки на всякий случай ружье, подвинуть рычажок предохранителя, только потом подойти к нему поглядеть, в чем там дело, и сразу жахнуть вверх, если что не так, – отпугнуть…

Как он снова призывно и вместе с тем понимающе промычал! Мол, вижу я эту штуку рядом с тобою, вижу! Оставь ее, не бойся – подойди так!

И я поднялся, шагнул к нему, и легкий озноб прошелся по спине и тронул затылок…

– Ну, что случилось, милый, ну что?

Скорее я себя подбадривал, чем спрашивал у него, но с какою надеждою он вдруг отозвался, как радостно!

– Кто тебя такого большого обидеть мог? – спрашивал я уже посмелее. – Кто?!

Бык словно понимал все: в замедленном низком реве такая печаль послышалась, такая явная скорбь!

– Ну, покажи, милый, покажи… Кто тебя?.. Где болит?..

Он коротко туда-сюда повел своей лобастой башкой, слегка угнул шею и вытянул морду… Сколько боли было в его налитых слезами, выпученных от явного страданья глазах!

– Смотри ты, какой красавец! – оглядывал я его уже вблизи. – Какой ты здоровяк… так и пышешь!.. И никаких болячек не видать… где тебе больно, где?!

Странное, и правда что, дело: он будто жаловался на распиравшую его страшную свою силу: не знаю, мол, что с ней делать… не знаю, куда девать!

– Ох, и здоров ты… ох, здоров!

Маленьких бычков нельзя гладить по макушке, ясное дело: бодучий вырастет… этому только положи небось ладонь на тугие завитки меж рогами – тут же как пить дать на них и поднимет… Хотя мое знакомство с бугаями детскими в основном впечатлениями и заканчивалось, что-то все же подсказывало мне, кожей, как говорится, чувствовал: страшное это оружие – его заточенные о крепкие стволы буковых деревьев короткие прямые рога с отшлифованными до блеска крутыми кончиками.

Само собой, что нынче, сидя за рабочим столом, я как бы воссоздаю, восстанавливаю ту довольно давнюю картину, и есть конечно же невольный искус что-то прибавить, а что-то я, может, подзабыл, но одно его движение, такое необычное для налитого свирепой силой животного, помню до сих пор очень ярко: бык снова вытянул морду, слегка свалил ее набок и стал покачивать своею башкой так медленно и так плавно, будто искал моей ладони – так ищет ее головкой котенок либо щенок…

Стараясь оставаться подальше, я все-таки положил пальцы на тугие завитки между его крепкими рогами… Как он вдруг благодарно, взахлеб, вздохнул, как горько, с каким безысходным страданием, мучительно и медленно заревел – в нем словно прорвалась вдруг давняя глухая обида… на кого?

Отступал я от него с бьющимся от испуга сердцем. Не глядя вниз, а все только продолжая следить глазами за быком, подбирал с земли и ружье, и рюкзак. Как я удирал потом по тропе: ну, что было, то было!.. то бежал вполоборота к нему, то спиною, без всяких, а то снова поворачивался лицом: а вдруг-таки следом бросился, а вдруг?!

Возле балагана – просторного, с крошечными окошками, жилья из серых от времени досок – был только старый адыг Учужук, разжигал под треногою костер, и я сперва помог ему, натаскал из Белой воды, а когда огонь уже лизал бока закопченного котла, спросил старика как бы исподволь:

– А что это там за бугай ходит, дедушка Учужук?.. Красный. Такой большой…

– Красный? – живо переспросил обычно медлительный Учужук. – Ты его видел? Красного?

– Видел, да…

– Красного? – с настойчивой значительностью переспросил Учужук.

– Да, красного, а что?

– Где он был?

– Стоял на краю леса.

– Вышел из заповедника?.. Он вышел? – поторопил меня Учужук.

– Н-не знаю, – мямлил я.

– А я знаю, я знаю, да! – загорячился Учужук. – Он там прячется!.. Так он, ты говоришь, вышел, э?

– А почему он прячется, тат? – уважительно спросил я на адыгейский манер.

Старику явно нравилось, когда я так к нему обращался, но, чтобы скрыть это, он опять построжал:

– А ты никогда про него не слышал, ыйт?

– Никогда…

– И ты его, говоришь, видел на краю леса?

– На самом мыске, тат!

– Ае-насын1, он дождется! – воскликнул Учужук и даже приподнял свои сухие, крупные кулаки – в одном из них была его старая кизиловая палка…

Но перед тем, как продолжить рассказ о Красном Быке, стоит, пожалуй, хоть легкими штрихами обрисовать характеры пастухов, у которых я гостил… в этом-то все и дело!.. Традиционная везде, а на Кавказе почти священная благодарность за хлеб-соль конечно же будет останавливать мое перо, но все-таки я попробую… а вдруг получится, ыйт?

Старшим в нашей смене был чеченец лет сорока, пастух настолько опытный, что он уже заранее знал, где, когда, какая корова сорвется со скалы и свернет себе шею либо сломает ногу, а потому всякий раз предусмотрительно прихватывал с собою двустволку – чтобы несчастное животное долго не мучилось. Случалось это, как правило, неподалеку от турбазы, и бригадир наш – не оставлять же шакалам! – сразу относил мясо туда, а со шкурой – шкуру потом надо было обязательно предъявить зоотехнику – возвращался к балагану и передавал ее пока второму из наших пастухов – русскому парню, у которого менты весною отобрали на полгода водительские права… Шоферил он в Майкопе у торгашей, и воспоминания о том, что и в каком количестве он обычно имел каждый день, если перед этим ни одной бутылки по дороге с ликероводочного не разбил, а норму, положенную на бой, брал себе и на что-либо удачно обменивал, – счастливые эти воспоминания были главным содержанием его нескончаемых повествований… Продолжая рассказывать о том, насколько тяжелей станет к вечеру колбаса, если в жаркий полдень плотно накрыть ее ватным одеялом, которое у каждого настоящего мастера для этой цели всегда должно быть с собой, безвинно обиженный с...-ментами лишенец присаливал шкуру, чтобы через несколько дней распять потом рядом с другими на дощатых стенах нашего балагана.

Иногда старший брал его с собой, мясо относили они вдвоем, и после он по секрету рассказывал, что на турбазе за говядину выручают прямо-таки сумасшедшие деньги: жаждущим экзотики туристам загоняют ее для шашлычка как оленину, специально добытую для настоящих знатоков, – а кто тебе станет бесплатно лезть под пули зорко охраняющих заповедник, злых, как цепные собаки, егерей?

Само собой, что коровы ломали ноги и ночью, когда в горах – хоть глаз выколи, добивали их тогда совсем в другой стороне от турбазы и мясо приносили сперва к нашему балагану, но, когда мы снимали пробу со свеженины, наш молодой «водила» таинственно вдруг спрашивал меня: «Как зубрятинка, шеф?»

Была еще армянская семья: отец лет пятидесяти и двое его сыновей – чуть моложе и чуть старше тридцати. К этим спозаранку каждый день приходили с турбазы накрашенные и в темных очках дамы самого разного возраста, братья, хватая за белые, еще не успевшие загореть, коленки, подсаживали их в седло и в разные стороны потом уводили коней под уздцы, а отец сперва мечтательно улыбался, поглядывая вслед одному и другому, а потом принимался, что называется, чертоломить: за всех троих…

Самое непростое положение было у дедушки Учужука: старший по возрасту, он уже в который раз подменял тут своего уехавшего в Ленинград продавать помидоры внука, младшего из всех пастухов… Потому-то он, гордый абадзех, безропотно выполнял приказы молодых бездельников, а то, бывало, молча сносил не всегда удачные шуточки над ним… Потому-то так радовался, если к нему обращались с соответствующим его глубокому возрасту почтением.

– Так что это за бык, тат? – снова спросил я.

Старый Учужук слегка угнул голову и сперва подозрительно оглядел наши пустующие базки и кусты рядом с балаганом, а потом вытянул шею и даже приподнялся на цыпочки: а там, мол, вдалеке, – никого?

– Ты серьезный человек, не то что… некоторые ветродуи, – сказал потом медленно.

– Спасибо, тат…

– Я правильно говорю: ветреный человек – ветродуй?

– Конечно, правильно, тат!

– У нас в ауле так всегда раньше говорили… раньше хорошо знали по-русски, не то что молодежь теперь: ни по-русски, ни по-черкесски… Только если ругаться, ае-насын, тут каждый за двоих… А ты не ругаешься, ты как наш.

Тут он внимательно вгляделся в меня:

– Может, ты все-таки наш?

– Разве бы я не признался? – в который раз уже начал я как будто оправдываться. – Я бы не стал этого скрывать… Скорее наоборот: рад был бы. Разве это плохо – совершенно точно знать, что ты, предположим, – абадзех… как вы, тат. Или шапсуг…

– Шапсуг – тоже хорошо! – радовался Учужук так искренне, словно это было для меня еще не потеряно – стать шапсугом.

– И я бы твердо знал, что есть маленький, но крепкий народ, для которого я – родной… ведь так, тат?

– Та-ак! – говорил он. – Так!

– И меня никогда не бросят, пока на земле есть хотя бы еще один абадзех… или один шапсуг. Всегда защитят, помогут… спасут, ведь так?

– Так, аферым!2 – говорит Учужук. – Как ваши говорят: истинно так!

– Не то, что у русских, где никто никому не нужен…

Учужук приподнимал кулаки, в одном из которых был зажат вершок его кизилового посошка.

– Большой грех, Гарун!

– Еще бы нет!

– Это у русских большой грех – своих не помнить!

– Очень большой грех, тат!

– Вылитый абадзех! – на вздохе говорил Учужук. – Жалко, что ты не наш, жалко… Но прадед, говоришь, жил в ауле?

– У абазинов. Рядом с ними был его хутор – он так и назывался, Лизогубов…

– Значит, что-то все-таки есть! – многозначительно заканчивал Учужук.

Подобный разговор вели мы с ним не впервой, и он обоим нам нравился: старому абадзеху, может быть, потому, что я уже достаточно знал историю его родины, Адыгеи, и хорошенько знал обычай… Во мне же этот разговор скорее всего поддерживал все более чахнувшую с годами надежду на возможность родства – как бы вообще. Как раз в это время на стройку, где я прожил десяток лет, в одночасье привезли около пяти тысяч заключенных, и те, кто начинал там добровольно, кто этим гордился, стали как бы и не нужны. А тут, на родине, оставленные нами места, насиженные когда-то еще нашими предками, захватили уже чужие, новые люди – в нас уже тогда поселилось ощущение предательства.

Учужук все глядел на меня испытующе, и я вернул его к разговору о быке:

– Так что там с этим Красным, тат?

– Ты сюда, кажется, с зоотехником приехал? – не отвечая на мой вопрос, со значением полюбопытствовал старый абадзех. – Это он тебя привез?

Я все понял, сказал коротко:

– Я же не ветродуй….

– Потому что он долго искал этого быка!.. Зоотехник. Ты понимаешь, ыйт?

– Чего же не понимать?

– Он его где-то далеко купил за большие деньги, привез сюда и вырастил у себя в станице… Хороший бык, ае-насын! Это – настоящий боец!

– Боец?

– Слушай! – смилостивился наконец Учужук. – Ты уже, наверно, понял, как мы тут живем… весело живем! Но другой раз ребятам… так скучно становится – они ведь молодые, ты понимаешь?

– Пытаюсь, тат.

– У нас тут и в других балаганах молодые живут… Пасут скот. Из других станиц. Из дальних аулов. Там тоже много парней… и чуть старше, им тоже бывает скучно, веришь, ыйт?

– Чего не верить? Когда дождь надолго зарядит…

– Или им выпить очень хочется, понимаешь? – перебил меня Учужук. – И тогда они стравливают быков… драться заставляют, на спор. За бутылку…

– Нарочно стравливают?

– Ае-насын! – старый абадзех сделал вид, что обиделся на меня. – Если Учужук Тхаганоко говорит – значит, так и есть!

– Извините, тат.

– Слушай: другим быкам это даже в охотку, понимаешь?.. А Красный не любил драться. Как у ваших говорят: очередь отбывал. Боднет больше для порядка и отойдет в сторонку… А то просто убежит, да и все. Он и бегает лучше остальных, ты понимаешь или нет?

– Понимаю.

– Но нескольких врагов он все-таки успел себе нажить: память у быков очень хорошая, обиду долго помнят, ыйт, до-олго!.. А кое-кого пришлось ему сильно ковырнуть, чтобы отстали… Вот один раз этих сильно обиженных Исмаил собрал вместе и повел всех троих на Красного…

– Исмаил – это кто?

– Э-э, если бы кто мог сказать, ае-насын! – снова приподнял руки Учужук. – Кто такой этот Исмаил. Знает по-чеченски, а у чеченов спрашиваю: ваш?.. Нет, что ты, Учужук, у нас таких нету!.. Знает по-лезгински, я интересуюсь у лезгин: ваш? Нет, избавь Аллах, нет!.. А кто тогда?.. Кумык? Нет. Ногай? Нет. Карачай? Нет. Кто же он тогда?.. Может быть, шайтан… может, джиннэ, это по-нашему, ыйт?.. Только весь Кавказ от него отказывался – такой это был человек!

– Вы говорите был, он уехал?

Старый Учужук нарочно округлил глаза и снова приподнял руки.

– О-чень далеко!

– И давно?

– Слушай дальше: вот этот Исмаил, у него одни быки в стаде, привел трех сразу, но Красный раскидал их, как котят… стыдно было глядеть, ыйт! Жалкие трусы. И тогда Исмаил сказал нашему старшему: ставлю против Красного пять быков. Пятерых ему никогда не побороть. На ящик водки… Идет?.. Ударили по рукам. На полянку, куда договорились, Исмаил пригнал пять быков, и они тут же взяли Красного в кольцо… как они на него бросились, как он заревел!.. Земля дрожала, ае-насын!.. Как он дрался… настоящее сражение! И какой он умный…

– Кто?

– Кто же еще? Красный Бык!.. Аферым!.. Я прожил почти восемьдесят лет, прошел три войны и лагерь на северной речке Печорке, но такого я еще не видал и больше, конечно, уже не увижу, куда там, ыйт!.. И не дай Аллах, потому что на это нельзя смотреть, как пятеро одного бьют…

– Страшно?

– Страшно! – Учужука передернуло, он втянул голову в плечи, стал вдруг очень старым и будто бы очень низеньким… Но вот потухшие было глаза его снова жарко блеснули. – Но как он сражался, Красный, как сражался!.. Но только сделал одну ошибку: он их не убивал, а только разбрасывал…

– Это ошибка, тат?

– Тяжелая ошибка… но кто ж знал?.. Даже никто из нас не догадывался, что рядом с полянкой Исмаил припрятал еще двух быков, самых сильных… Трое молодых пастухов еле держали их за кольца в ноздрях, а когда отпустили наконец… Рев слыхать было по обе стороны перевала, ае-насын!.. И в нашем Майкопе, и там, где раньше жили убыхи, а теперь только голые девки да те, кто давно уже забыл, что он – мужчина…

– В Сочи? – уточнил я.

Учужук меня укорил:

– Зачем говорить, если мы оба знаем?

– Но ведь Исмаил поступил как предатель!

– Конечно! – горячо откликнулся старый абадзех. – Все мы стали кричать, что так нельзя, но кто там что слыхал и кто там что мог разобрать, если они уже столько выпили… И еще одно… знаешь что?

Учужук замолчал, и мне пришлось-таки спросить:

– Что еще, тат?

– Предатель не только он – все!.. Потому что хоть мы и кричали, на самом деле каждому в душе хотелось увидать: чем дело кончиться?.. Побьют его или не побьют эти семь?.. У каждого из нас был кнут и была лошадь, у многих были винтовки, но стрелять вверх и бить плетью по ноздрям стали только тогда, когда Красный наконец лежал на земле и кровь из него текла как ручей… как они его топтали ногами, ае-насын! Веришь?.. как будто люди!.. Мы все потом стирали рубахи и чистили коней, а поляна вся была в ямках, в земле и в крови…

– Этих, семерых… потом отогнали?

– Семерых отогнали, а Красного оставили на поляне.

Исмаил предлагал его дорезать, но наш старший не разрешил.

Сказал, что этот бык заработал себе право самому распорядиться своей жизнью. Выживет – выживет. А нет – нет.

– И что он?.. Выходит, выжил?

– Ае-насын!

– Извините, тат, я плохой адыгеец, по порядку…

– Три дня он пролежал на земле неподвижно и целый день потом вставал… Привстанет – и упадет. Привстанет – и упадет. Привстанет – и упадет. И за эти четыре дня он стал серый…

– От потери крови?

– От мух!.. Они облепили его так плотно, за ними ничего было не видать, и можно было только подумать, какие под мухами глубокие раны, а где висит кожа, как овчина висит – почти до земли… Мухи сидели у него в ноздрях и сидели на глазах, пили слезы, но он не мог ни хвостом ударить, ни даже фыркнуть, такой был слабый…

– И это теперь он… тот самый красный Бык?

– Ае-насын!

– Но мне бы не поверилось, тат…

– А кто верил?! – подхватил Учужук. – Исмаил, который отдал нашему три ящика водки – по ящику еще за каждого быка из засады, – снова предложил добить Красного, но наш сказал: нет!.. И две недели – ты поверишь, Гарун, две недели! – Красный Бык потом поднимался на Фишт…

Я невольно поднял глаза на гору, темная, будто стальная вершина которой так ясно виднелась на фоне чисто-голубого закатного неба. Почему-то спросил:

– На самый верх?

– Зачем ему туда, ыйт? – удивился Учужук. – Разве ты еще не понял, что этот бык не только честный – еще и умный… Не то что эти – с рюкзаками. Зачем же ему на самый верх?

– А куда он шел, тат?

– Он две недели шел, а я две недели глядел на него отсюда в эту величительную трубу, которую оставил нам зоотехник, твой друг…

Учужук опять очень внимательно поглядел на меня, и я почему-то нашел нужным уточнить:

– Хороший знакомый…

– Через неделю он снова стал красный – мухи отпали от него.

– Сами?

– От холода. Он дошел до ледника, пошел краем, а потом пропал во-он за той скалой!

Учужук вытянул кизиловую свою палку, и я внимательно поглядел на один из отрогов почти на середине Фишта.

– Больше я его не видал, все!.. Это тебе, Гарун, повезло. Может быть, ты все-таки…

Я понял, что старый абадзех снова начнет меня расспрашивать о моих аульских предках…

– А если это не он, тат?

– Не он? – со значением переспросил Учужук.

– А кто докажет…

– Ае-насын!..

– Вы еще не договорили, тат?

– Слушай дальше: это было в самом начале лета, когда мы только пригнали сюда скотину. В самом конце весны… А в середине августа со скалы упал и разбился вдребезги первый из этой шайки, которая била Красного.

– Бугай?

– Слушай дальше: потом разбился второй, но и тут еще пастухи не догадались, в чем дело… Третьего из семи бандитов бугай убил на глазах у молодых пастухов, но Исмаил не поверил им…

– Но как он смог, Красный?.. После всего, что они с ним…

– Ае-насын! Ты же не ветродуй и совсем как наш… Неужели еще не догадался, что Красный нашел за ледником лечебную траву и нашел полезный источник – это к нему он шел…

– Там есть такая трава?.. Как называется?

– Тебе все сразу, ыйт!

– И есть источник? Целебный?

– Если он все это нашел и стал такой… значит, есть?

– Так-то оно так…

– Где мы с тобой живем?.. На Кавказе, так? В райских местах. Ты забыл, что в раю есть все, ыйт? Ты это забыл?

– Да так-то оно так, тат…

– Это молодые не хотят знать – им все некогда… А я сразу поднимусь туда, как только из Ленинграда вернется мой внук!.. Две недели буду брести, как Красный Бык, но я туда поднимусь, воллаги3! И я постелю там свой намазлык  и поблагодарю Аллаха за то, что он создал такие травы и такую воду, которая и мертвого на ноги поставит… За то, что он создал тут рай!

– Интересно бы туда с вами… А скоро вернется внук?

– Слушай дальше: четвертого из этой бандитской шайки Красный Бык убил на глазах у Исмаила…

– Вы так говорите: у бил… Как?

– А просто! – удивился Учужук. – Ведь он не убивал, когда не хотел убивать… А когда решил отомстить… Решил всех их наказать…

– Всех?

– Он выслеживал и разгонялся с горы. И ломал хребет – одним махом. В один удар. И тут же уходил. Чтобы снова потом прийти и убить.

– Так он потом еще убил?

– Исмаил уже сам стерег своих быков и даже спал, наверно, с винтовкой в руках…

– Не с винтовкою, тат, – с ружьем?

– Учужук сказал, что хотел сказать! – укорил меня старик. – Это у тебя тут ружье… фукалка! У всех остальных винтовки… карабины. Японские, немецкие, есть даже один американский…

– Что-то я их тут не видал…

– Твое счастье!

– Это почему, тат?

– Увидишь, как из дупла в старом дубе достают карабин, а туда прячут на это время свою фукалку – могут и убить… Эти горы свидетелей не любят.

– Значит, Исмаил спал с винтовкой в руках, и что?

– Он промазал, Исмаил, и Красный Бык успел убить пятого!.. Но хорошо запомнил, кто в него стрелял… Знаешь что?

Учужук поманил меня пальцем, я наклонился:

– Красному Быку это надо было, чтобы Исмаил в него выстрелил… Понимаешь?

– Это почему?

– Хотел убедиться.

– В чем?

– А кто его главный враг… Ведь он догадывался, он знал!

– Вы так говорите, тат: знал…

– Я ведь тебе уже сказал, ыйт, что это – умный бык, и он не ходит с рюкзаком…

– Убедился, что главный его враг Исмаил, и что?

– А ничего! – пожал плечами Учужук. – Убил его, и все.

– Исмаил?.. Кто убил?!

– Я же тебе сказал: бык.

– Как он его мог?

– А кто теперь объяснит? Никто не видел! Следователь, когда приехал, сказал, что винтовка выстрелила от удара об землю… ты понимаешь?.. Значит, он успел снять с предохранителя, а крючок нажать уже не успел – Красный Бык ударил его… А потом уже догнал шестого быка…

– И тоже убил?

– И этого, а как же! Переломил хребет.

– Остался только седьмой?

– Нет, его уже пристрелили…

– Кто его пристрелил?

– Молодые пастухи. Все равно, сказали, Красный его убьет… А нам уже надоело каждый раз вытаскивать восемь или девять центнеров откуда-нибудь из-под обрыва, а то и вообще из пропасти, – Учужук еле заметно усмехнулся. – Ты понимаешь?.. Одно дело, если корова ломает ногу рядом с турбазой… а то и совсем рядом с кухней, ым?

– Ясно, дедушка Учужук…

– Все-таки ты – наш, аферым! Наш… И совсем другое, когда эти семь или девять центнеров надо потом вытаскивать из щели в мешках и на кухню везти потом на лошадке…

– И что же будет дальше, тат?.. С Красным Быком?

– На самом-то деле эти молодые пастухи не хотели, чтобы он к ним приходил! Они боялись. Ведь это они держали за кольца тех быков, которых одного за другим убивал потом Красный… это они!

– Но что теперь-то, тат, что теперь?

Учужук долго оглядывался, потом снова поманил меня пальцем:

– Скажу, что его убьет наш чечен… старший наш. Он давно за ним ходит.

– Ведь он же тогда не дал его добить?!

– Это один закон! – убежденно сказал Учужук.

– А есть еще другой?

– Теперь-то он… как абрек раньше, Красный Бык. Для него теперь нет закона. Он убийца, и его теперь тоже надо убить. Всякий имеет право… если, конечно, сможешь убить – убей!.. Тем более что начальство уже перестало его искать: он скрывается!.. Его никто не может найти. Теперь он и сам стал как шайтан… как джиннэ, ты понимаешь?.. И начальство не знает, ведь ему не рассказывают, как я тебе. Ты, может, и сам того не знаешь, но ты – наш. А начальство?.. Брехуны эти. Даже если наши – они чужие. Им хоть говори – хоть не говори, все равно они не поймут тех законов, какие тут, в горах, есть… Особенно – в Москве!

– Там - особенно?

– А ты как будто не знаешь, ыйт!

– И Красному Быку уже ничем не помочь?.. И никак его не спасти?

– А как ты ему поможешь, как?.. За ним теперь настоящая охота идет… Как облава. Как гай... Это он потому и вышел к тебе, что понял даже издали, что ты – наш…

– Спасибо, тат, но…

– Это он лучше человека понимает, бугай...

Невольно я усмехнулся:

– Ну что мне теперь делать, тат?

– Ждать! – сказал он твердо.

– Чего ждать?

– Когда оно в тебе совсем проснется! – сказал он со значением. – Один выход!

– Так-таки – один?

– А как по-другому?.. Если ты всё больше становишься наш, ты потихоньку уходишь от тех, кем был...

– Остается ждать, – пришлось мне дружелюбно вздохнуть. – А ему-то что делать? Бугаю этому, который теперь у всех вне закона... Красному Быку.

– Теперь все в руках Аллаха. Как Он решит… Но лучше, чем наш старший, в этих краях нет стрелка, нет… И он знает, что это за мясо, за которым он охотится.

– Бычье мясо ценится?.. Или у этого оно стало целебным после того, как Красный Бык поел травки и попил из источника на Фиште?..

– Пожалуй, ты еще не все знаешь, ым? – задумчиво проговорил Учужук. – Это нынче люди в охотку едят мертвечину… падаль едят, и чем больше падали съедят, тем больше довольны: сыт!.. Ае-насын!.. Разве так было раньше?.. Если болел единственный сын, специально резали молодого, здорового, сильного быка. И бык отдавал мальчику свое здоровье и свою силу… Ты веришь, что это так? Это теперь никто не хочет знать, что все передается… характер, привычки… да все, все!.. Чем больше съешь баранины, тем больше ты баран, и от этого никому не уйти, ты это понимаешь, ыйт?.. Чем больше съешь свинины… ты понимаешь?

– Чего ж тут не понять, тат. Станешь свиньей.

– А-а, верно, ае-насын – чушкой станешь! И все вместе, и адыгейцы, и русские, едят… только что и знают жрать курицу… в лучшем случае индюшку. Но знаешь, что такое по-нашему – индейка?.. Это богокурица, да. Куриная богиня – только всего. И все жрем куриц и жрем – оттого и сами давно уже стали как мокрые курицы, ыйт!

– И старший наш… он сам хочет его съесть?.. Красного Быка?

– Для одного это много… с товарищами поделится, в Чечню к себе мяса отвезет – семья ведь у него там. Ребятишкам своим. Будущим мужчинам… джигитам, ты понимаешь, ыйт?.. Им надо есть такое мясо, чтобы они становились настоящими наездниками… всадниками без страха. Мальчикам очень надо такое мясо, только мы об этом забыли, мы закормили их курицами… Потому-то теперь так и стало, что если ты – не баран и не свинья, то мокрая курица… глупый гусак, в лучшем случае – надутый индюк!.. А он его, конечно, выследит и застрелит, Красного Быка!

– Но ведь он же не хотел убивать, Красный Бык! – невольно вырвалось у меня. – Вы же рассказывали, тат: как он не хотел сперва… как даже убегал…

– Он не хотел убивать, нет! – грустно подтвердил старый Учужук. – Это они его заставили, мы!

 

…Я не знаю, как они в конце концов разочлись, пастух-чеченец и Красный Бык: через два или через три дня я уехал на лошадке в Майкоп, а потом почти тут же улетел обратно в Сибирь…

Но ведь если он прошел потом за мной до отрогов Кузнецкого Алатау, к Поднебесным Братьям, и бывал на Каныме, и прохаживался потом даже в городе Новониколаевске, по Красному проспекту – значит, Красный Бык жив?

Он-то ведь и должен жить – как раз потому, что никого не хотел сперва убивать…

Обиделся на меня в Кисловодске и ушел… Может быть, он по-своему прав был, когда считал, что тогда-то они и длились в моей душе, самые черные мои дни, когда погиб мальчик… Что чернее этого уже ничего и не может быть.

Но вот он пришел в нищающее не по дням, а по часам наше Голицыно, где по коридору, держась за стену и оставляя на ней темные пятна от столовской подливки, одиноко бредет к застекленной будке слепая, очень старая женщина. Тяжелая металлическая трубка междугороднего телефона станет теплой и липкой, пока она будет набирать номер, пока будет звать… Рассказывают, что квартиру ее в центре Москвы дети нынче сдают иностранцам за валюту…

Не станем судить.

Нам тоже никогда не получить прощенья за то, что когда-то оставили в одиночестве свою мать…

За то, что предали свой язык и осквернили ложью родное слово…

Это ведь она и бредет, нынче неряшливая и слепая, некогда великая литература…

Или это вообще – наша родина?

Всеми брошенная, всеми оставленная.

Только за обещанье валюты – всего лишь…

Но зачем-то ведь пришло и живым дыханием опахнуло ухо воспоминание о Красном Быке?

В эти черные дни. Для нас всех.

И спину вдруг ознобило почти неслышное касание невидимых, но стремительных крыл, и в волосы на затылке вцепился тревожный холодок толкнувшей сердце полузабытой уверенности, что мир устроен все-таки справедливо…

Три дня он лежал на изрытой копытами, залитой густою кровью земле, день пытался подняться. И две недели брел потом к зеленой траве и родниковой воде – все вверх и вверх…

Подымите-ка голову!

1994г.

Примечания:

1 Восклицание у адыгейцев.

2 Буквально – молодец. Выражение одобрения.

3 Мусульманская клятва именем Аллаха.

4 Коврик для молитвы.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.