http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Только сейчас рассветало Печать Email

Ислам Эльсанов


С сотней муртазеков1 ехал имам Шамиль в Шароевское ущелье. Стояла поздняя осень. Чем выше поднимались в горы, к небу, тем сильнее крепчавший ветер кружил вихри мокрого снега с дождем, и длинного, по пояс, башлыка2  не хватало, чтобы завернуться. Хотя ему и не нужно было заботиться об одежде, перед этим холодом имам был равен с окружающими его мюридами. Они были готовы отдать за него свои жизни, но от холода  уберечь имама не могли. Перед холодом, как и перед Богом, все равны.

Эти горы были самые крутые в Чечне, здесь не выращивали зерна, и фруктов росло меньше, но в другом люди могли себя прокормить. На склонах виднелись уставшие пастбища, высокие травы готовы были раньше лечь под зиму, чтобы весною пораньше встать.

Они пересекли обмелевшую Оргу, где, как буйволы, застыли черные валуны, омываемые студеной водой. Лошади, тяжело и шумно дыша, осторожно ставили ноги в разъяренную воду, и подковы приглушенно цокали о камни на дне. Они ступали осторожно, у ног, с легкой пеной, кружились буруны. Когда дошли до середины, у Шамиля, смотрящего на несущийся поток воды, вдруг закружилась голова: этот мир не поймешь, сколько ни живи - ты переходишь реку или она несет тебя, и очень важна твердость мысли. Он поднял глаза к противоположному берегу, отведя взгляд от воды.

В эти дни у имама знобило спину, он неожиданно потел, его бросало в жар.

Граничащие с русскими чеченские села приняли его хорошо, они с салютами выезжали далеко вперед встречать его, провожали далеко за село, молодежь гарцевала по пути в его честь.

Имама беспокоила крепость Чехкар, сооруженная царским войском у выхода Орги на плоскость. По Орге строились укрепления, чтобы ими, словно штыком, рассечь этот край надвое и сделать людей вынужденными рабами.

Шамиль приказал сжечь в старой башне двух первых людей Шароя. Пламя от зажженных внутри костров спалило рухнувшие крыши, искры поднялись выше башен. «Не понимают, что нельзя быть ни за меня и ни за русских... Говорят, что русские войска не дошли до них - вот когда те придут, они, мол, дадут отпор... Правда, не дошли еще, потому что они последние. А последних неверные завоюют легче всех».

Говорят, когда сгорает человек, идет дождь. Потому, наверное, и начался вчера этот дождь вперемешку со снегом. В гибели шароевских старейшин он несколько винил и толмача, плохо знающего чеченский язык.

Когда обвалилась крыша башни, ему показалось, что души сожженных взлетели со снопами взметнувшихся ввысь искр, и в раздраженное сердце его вкрался страх,  волосы на голове, длиною в полпшеничное зерно,  встали дыбом.

Жар - хотя он тогда и стоял далеко - был так же ощутим, как и «адов огонь», слышимый каждым, если он заткнет пальцами уши, - огонь, что горел в башнях, теперь полыхал в нем, а холод, впивающийся в спину, казался страшным старческим криком преданных им огню людей.

Шамиль поехал из Зумсоя в Чиннах, из Чиннаха - в Мулкоевское ущелье.

Имам, хоть и минуло ему сорок четыре, был ловким и сильным мужчиной. Когда он был рядом с Гази-Магомедом, мог прыгать с места выше человека. Он ехал подножьем Аргунских гор и невольно часто вздыхал, словно выдыхал из себя холод.

Подъезжали к Гухою. Показавшееся из хмури закатное солнце садилось, и на отряд падала длинная тень, от которой нельзя было ускакать на коне. Имам решил здесь остановиться, чтобы завтра поговорить с селом и отправиться в верное ему село Бенгара.

С  ними был найденный командиром сотни муртазеков хорошо знающий аварский язык чеченец.

Дом Губаша, первого человека в Гухое, стоял, прислонившись к подножью горы. Зеленая еще гора придавала дому вид природной крепости.

Брат Губаша Цута принял под уздцы коня дорогого гостя. Когда подошел Губаш, Шамиль и восьмеро спешившихся рядом с ним всадников казались рядом с хозяином малорослыми: они едва доходили ему до плеча или подбородка.

Под навесом стоял огромный красный бык, между его мощными рогами упруго курчавилась короткая шерсть, он выдыхал - и  из ноздрей валил пар. Когда во дворе и вокруг двора, обнесенного длинными жердями, остановилось множество всадников, он, пригнув могучую шею, на которой морщилась толстая кожа, скосил глаза снизу вверх, утробно прогремел «бо-о-ув» и начал рыть копытами оттаявшую под ним землю. Прилизанная шерсть на боку оранжево отсвечивала на солнце. Казалось, что заходящее солнце было заброшено быком за гору, возвышающуюся за домом. И от сужающегося, убегая вверх, к задним ногам, живота быка, ощущение этой толкающей силы становилось явственнее.

Двери дома, да и сами комнаты, показались имаму внушительных размеров, надочажная цепь тоже была крупнозвенная...

Однако дом с улицы не казался большим, потому что гора была огромна.

Все было как бы рождено горой: дом, хозяин, бык...

Быка зарезали для остановившейся в соседних домах сотни, баранов - для Шамиля и его восьми товарищей (не считая недавно найденного толмача-чеченца).

Хотя толмач-чеченец и был старым врагом хозяина, сегодня он был гостем.

Аварец-толмач из числа восьмерых еще не пришел в себя после брани имама и выглядел потерянным.

Комнату, потрескивая, освещал масляный светильник.

Гости, плотно поужинав, поудобнее расселись на поднаре. Имам попросил Губаша постелить ему на ночь у очага, сказав, что хочет выгнать холод, вошедший в него в эти дни.

- Губаш, - промолвил имам некоторое время спустя, - в последние дни я был в обществах Шарой, Шатой, Чанти, Зумсой, Чиннахой. Все они принимают мою власть, подтверждают мне свою верность, пока мы не изгоним из нашего края врагов. Только тайп Гухой, где ты главный человек, не признает меня и мою власть. В том, что общество Гухой не верно газавату3, я считаю виновным тебя. Завтра мы соберем здешний народ, чтобы поговорить с ним. Ты же как верующий мусульманин должен сделать верным мне народ свой…

Имам взглянул на толмача-чеченца - тот быстро перевел это Губашу и несколько неуверенно закончил словами:

- ...Если ты не сделаешь их верными мне, там же прикажу отрубить тебе голову.

Губаш в ярости процедил:

- Шамиль, я никогда не был против тебя и твоей власти. Но знай, что речь твоя, речь человека, отведавшего у меня сискал4, не делает тебе чести как имаму.

Кивнув врагу-толмачу, он впился взглядом в Шамиля.

Толмач перевел Шамилю:

- Это еще неизвестно: ты мне отрубишь голову или я отрублю тебе голову. Посмотрим!

Сидевший до сих пор молча, аварец-толмач вскинулся, словно хотел что-то сказать, но вскочивший с поднара Шамиль приказал:

- Вяжите гяура!

Прислушивающиеся к чеченцу-толмачу семеро приближенных мюридов-телохранителей уже были наготове. Отбросив нескольких, напавших первыми, подскочив, Губаш ладонью - плашмя - ударил Шамиля по лицу и отбросил в угол. Остальные - человек пять - набросились на Губаша сзади.

Тем временем подоспели упавшие и вскочивший с пола Шамиль. Хозяину дома связали за спиной руки, затем, сообща, с видимым усилием, свалили на пол и связали ноги.

- Выколите собаке глаза! - вскричал имам.

Командир сотни подкинжальником выколол Губашу глаза. Тот, рванувшись, сбросил с себя всех, порвал один из ремней. Кто-то из сражавшихся потребовал пояс у вконец растерявшегося аварца-толмача.

Цута и другие родственники вбежали в дом - все схватились за кинжалы, но командир сотни закричал высыпавшим из комнат мюридам, чтобы они не причиняли вреда родственникам хозяина, - и их вытеснили из дома и со двора. Цута хорошо понимал аварскую речь.

Ослепленного Губаша бросили в чулан, у дверей поставили приведенного сотником муртазека.

Войдя в дом, они говорили о происшедшем, аварец-толмач с удивлением смотрел на чеченца-толмача, стараясь что-то понять: чеченец не знал, что он тоже толмач...

Имам велел им лечь, сам же лег у очага. Ему показалось странным, что у него нет никакого чувства вины перед хозяином, у которого он попросил это теплое место и которому приказал выколоть глаза, а завтра мог приказать лишить его жизни или оставить в живых.

Шамиль не хотел ничего решать сейчас - пока не отхлынул гнев.

Вспомнил два кровавых ручейка из глазниц Губаша, перед глазами все еще стояли взлетевшие из башен искры, когда обвалилась кровля... Его бросило в жар, сердце сжалось. Долго ворочался на месте, наконец, встал с постели и при слабом свете светильника подошел к краю поднара - это место показалось ему  более удобным. Растолкал крайнего: «Магомед-Шарип!..» Это оказался не Магомед-Шарип, а чеченец-толмач. Попросил его поменяться с ним местом.

…Губаш пришел в себя настолько, чтобы предпринять что-нибудь, только к середине ночи.

Глазницы горели, словно в них были вложены раздуваемые мехами угли в кузне.

Когда вспомнил, что ослеплен, скрипнул зубами. Захотелось громко кричать. Но странно начала гореть изнутри ярким светом середина лба... он забыл про глаза.

Когда он страшно напрягся, чтобы порвать стягивающие его ремни, свет стал еще ярче. Ремни на плечах порвались. Губаш опасался, что не сумеет хорошо стоять на ногах.

Здесь, в чулане, справа от маленького окошка, должна висеть старая бурка. Переставляя руки по стене, он снял ее с гвоздя, стукнул ногой два-три раза по двери.

Послышались мягкие шаги стражника, потом раздался скрип: «за-а-к »...

Он левой рукой развернул бурку, ударил поднятым кулаком правой, как молотом… От пистолета сейчас было мало пользы - Губаш руками поискал кинжал, но в пустых ножнах оглушенного муртазека его не было – он нашарил кинжал в бурке – тот застрял, проткнув ее.

Слепец тихо закрыл изнутри железным засовом большую кунацкую, вложив пальцы между его ушками, чтобы не заскрежетал. Если бы в комнате горел светильник, он почувствовал бы это серединой лба, которая стала чувствительной ко всему... Хотя нынешние гости и не стоили этого, в душе все же шевельнулось чувство вины за то, что светильник забыли заправить жиром.

Того, кто лежал перед очагом, он с такой силой ударил кинжалом, что можно было перерубить надвое.

Разбуженные шумом мюриды повскакали с мест. В густой темени, где нельзя было бы увидеть и тыкаемого в глаз пальца, раздались панические крики. Какое-то время, когда Губаш был в ударе, ему даже показалось, что все они слепы и только он один зряч. Кто-то из них - среди всеобщего смятения - что-то крикнул на своем языке - они затихли...

Он же застыл еще раньше, чтобы бить на звук голоса. Однако они не выдержали долго, задвигались, - кажется, все. Взмахнув кинжалом, Губаш вырвал у них несколько стонов. Потом послышались и визгливые крики.

- Ах вы, суки! - закричал хозяин, кинувшись еще раз…

Он снова несколько раз полоснул  кинжалом, чувствуя, где он достал им, а где - нет… Обостренный слух его уловил крадущиеся вдоль правой стены шаги - через секунду человек забился на полу. Еще, и еще...

И ему нанесли несколько ударов.

Он не думал уходить отсюда, но и никого не хотел выпускать. Раздавались непрерывные стоны отползших раненых, крики нестерпимой боли.

Плечи, руки и тело Губаша были исполосованы жгучими кинжальными ранами, от уходящей теплой крови особенно отяжелели рукава, ноги скользили по залитому кровью полу.

Тут - в закрытую им изнутри дверь - стали ломиться муртазеки. Стоны и крики в комнате затихли. Но он не мог остановиться: он должен был уложить всех и повернуться лицом к дверям.

Когда смолкло все изнутри, за дверью тоже притихли, словно раздумывая. Слепец вспомнил про свои выколотые глаза, желтым светом горящий лоб и раны - и ему вдруг стало жалко себя и их.

Вдруг ему показалось, что по его израненным бокам, в спину и голову бьет что-то тяжелое: «До-он-к, до-он-к»...

Это снаружи стали бить в двери огромным бревном.

Стук проникал ему в голову, лишал его сознания.

…Когда упала дверь и, занимая весь дверной проем, появился израненный, исполосованный кинжалами Губаш с двумя застывшими струйками из глубоких глазниц, муртазеки отшатнулись, ошеломленные его громадностью.

Он упал от удара, нанесенного сзади...

...Рассветало.

Губаш, связанный веревкой, которой недавно связывали быка, перед тем как его зарезать, крикнул, поворачиваясь к очагу, где лежал убитый им чеченец-толмач:

- Шамиль! Ответь, если ты жив, каким тебе показался хозяин, принявший тебя, как дорогого гостя?

Аварец-толмач, так и не произнесший ни слова вчера, перевел это Шамилю, лежащему - с двенадцатью ранами - между сознанием и беспамятством.

Шамиль, срывающимся голосом, велел перевести:

- Ты, без сомнения, смелый человек. Но ты гяур. И потому ты утром умрешь, как собака!

Той же ночью Цута сдался с родственниками коменданту крепости Чехкар. Женщин они оставили: тех не трогали.

В расходящихся сумерках пустые глазницы Губаша, казалось, занимали больше половины лица. Лежащий, связанный толстой веревкой, он казался очень большим.

Аварец-толмач перевел хозяину слова Шамиля и посмотрел на разрубленного надвое хозяином дома чеченца-толмача, лежащего у очага. Не слыша обратившегося к нему Губаша, он прижимал рассеченную щеку рукой, из-под которой падали на пол капли, удивляясь тому, что кровь казалась черной...

Только сейчас рассветало.

1 Гвардии.

2 Капюшон с полами, завязываемыми за спиной.

3 Джихаду (кавказское).

4 Кукурузный хлеб.


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.