http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


БЕГУЩАЯ по следам Печать Email

Елена ИВАНОВА

 

 

Вот он, этот изжелта-серый клочок мешковинной бумаги в ладонь величиной, с неровными краями. Представляю, как расплывались в глазах моей мамы эти слова, отчасти  тиснутые типографским шрифтом, отчасти выведенные обычной перьевой ученической ручкой:

Ваш муж, уроженец Брянской обл., сержант Иванов Лев Васильевич, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит…

После слов с указанием даты и места захоронения рука штабного писаря вывела фиолетовыми чернилами: «Время и место неиз»… Недописанная фраза перечёркнута на полуслове и вверху над строкой  добавлено: «16 января 1943 г.». Указано и место, где нашёл свой последний приют сержант Иванов – один из миллионов наших сограждан, сражённых в той беспримерной в истории человечества войне, названной Великой Отечественной: высота, три километра северо-восточнее станции Курсавка.

Поди разберись, где эта станция. Да и сил разбираться у овдовевшей солдатки не было.

В двадцать шесть лет осталась она с троими малыми детьми и нашей  бабушкой Лизой в рабочем посёлке Ивот, разгромленном фашистами при отступлении. В соседней Белоруссии ими было выжжено дотла шестьсот сёл, на Брянщине, в партизанском краю, подобных селений тоже было немало. Сгорел и  наш дом, построенный перед самой войной. Сколько себя помню, мы всё переезжаем из одной уцелевшей избы в другую: мне радость – на машине покатаюсь! – а маме новые горестные хлопоты.

Чествуем мы ветеранов Великой Отечественной, воздаём почести погибшим и забываем поклониться до земли солдатским вдовам, которые  на своих  плечах, на душах своих исстрадавшихся с неженской, нечеловеческой силой тянули и вытянули воз военного лихолетья и послевоенной разрухи.

Острая жалость пронизывает моё сердце, когда я прокручиваю в своём воображении калейдоскоп детских воспоминаний. Вот они, эти горестные, незабываемые картинки…

 

Мама,  худая, измождённая, стоит прислонившись к бревенчатой стене хаты, и лицо её искажено гримасой боли: копала тяжёлую влажную землю на огороде, торопясь с весенними посадками, и внезапно «прострелило» поясницу – ни охнуть, ни вздохнуть…

Страшны детям материнские слёзы, и она старалась никогда не показывать их. Не плакала и тогда, когда хоронила родного брата. Дядя Арсик страдал прогрессирующим плоскостопием, ходил с трудом, превозмогая боль. В армию, как нашего отца, его не взяли – ушёл в партизаны. Там простудился, «чах-чах и помер», как скажет  потом бабушка Лиза. Умер дядя в районной больничке, оттуда и забирала его мама – сама, одна! – разыскав в мертвецкой родное тело среди обнажённых закоченевших в смертельных судорогах трупов.

«Где стол был яств, там гроб стоит». Тогда я этого присловья не знала ещё, как не знали мы и яств. Только помнится горка насыпанного прямо на  голую дощатую столешницу щавеля, добытого старшими в дальнем походе по окрестностям, – вблизи уже все съедобные травы были выщипаны. Отдохнув, все садились перебирать щавель, отбрасывая в сторону траву и мусор.

Теперь на столе стоял гроб, а в гробу лежал дядя Арсик с  жёлтым заострившимся лицом.

Вышли провожать за ворота. Бабушка кутала меня в свою шаль. Подкатили  по  насту розвальни, на них кое-как взгромоздили  продолговатый ящик. Мама умостилась с краю. Возница взмахнул кнутом, и только снежная  позёмка завихрилась за  санным следом…

Теперь вот вспоминаю и ума не приложу: как они вдвоём – одноногий возница и мама – опускали этот гроб в стылую землю? Кто и как рыл могилу в смёрзшемся грунте? Да всё она же, мама, с такими же, как сама, солдатскими вдовами.

Вот ещё одна картинка, уже из послевоенного быта. Тут уж мама не удержалась от слёз:  из рассечённой,  вмиг посиневшей брови течёт струйка крови… Это она в обеденный перерыв торопливо колола дрова в сарае, спеша на работу, и сучковатое полено так-то её приветило. Хорошо ещё, что глаз целым остался.

МНЕ ВСЕГДА хотелось что-нибудь лепить своими руками помимо тех «оладушек», которые мы с подружками, шлёпая ладошками, стряпали из сырого песка. Глины в округе не было – сплошь серая подзолистая почва и песок.  Однажды ходили в лес за ягодами, и там,  возле болотца, во мху, где красовалась своими румяными и матовыми глянцевитыми щёчками крупная брусника,  нашла я маленький, прямо-таки игрушечный, алюминиевый котелочек в форме суженного книзу закруглённого с боков цилиндра, с миниатюрными скобами-ручками. Посудина эта была явно не «наша», представлялось, как немец пил из него кипяток, заваренный лесными травками, расположившись у костра со своими вояками. Мы с подружками заполняли котелочек «тестом» и выкладывали на  землю высокие «пасхи». Только они напоминали нам почему-то тот небольшой пирамидальный памятник с красной звездой наверху, который  возвышался над братской могилой, что ничком припала своим сиротливым холмиком к земле  под старыми соснами на окраине посёлка. Взрослые не рассказывали нам ужасающих подробностей, но мы знали, что там, под этой пирамидкой, покоятся вечным сном жители посёлка. Когда я была уже школьницей, к нам на встречу  приходила женщина с багровым рубцом через всю щёку. Теперь  мы были не маленькими, чтобы скрывать от нас подробности той трагедии. Оказывается, гестаповцы согнали всех провинившихся перед оккупационной властью жителей посёлка. Дали в руки заступы и заставили их рыть себе же  могилу. А потом всех уложили автоматными  очередями. Очевидцы  говорили, что после ещё долго на месте погребения земля шевелилась, как живая. А эта женщина ночью выбралась из кучи мёртвых тел и спаслась…

Забросили мы в заросли чертополоха тот немецкий котелок – не игралось с ним.

 

…Ещё один поворот калейдоскопа памяти – и вижу я себя в полутёмной, с занавешенными окнами, комнате: меня со старшими братом и сестрой всех троих одного за другим свалила в постель корь. Лишь закрою глаза, и перед самым лицом начинает буксовать какая-то всё  больше раздувающаяся   шина, вот-вот это чёрное колесо меня раздавит. Лучше не закрывать глаза. Сквозь полуявь-полубред доносятся голоса взрослых: «Пожарище… на пожарище…» Это они собираются идти на то место, где когда-то стоял наш дом. Люди долго ещё ходили на пепелища своих родимых гнёзд, где в зарослях диких трав среди полуистлевших головешек искали и порой находили что-то из металлической утвари. В тот поход мама нашла  таганок, и в погожий летний день  мы варили на нём во дворе нашу любимую картошку в мундире.

Шаги, голоса… Передо мной мама: в одной руке гранёный стакан, на треть наполненный молоком (раздобыла где-то же!), в другой – зелёная лепёшка из молодых липовых листьев. Я тянусь к молоку, и тут же, едва попробовав, отстраняю стакан: молоко горькое. К лепёшке и подавно не притронулась. Мама уходит понурившись, с опущенными плечами. В проёме окна, освобождённом от тёмной занавеси, вижу молоденькую липку почти без листьев…

Отца своего, как и многие, да почти все, мои сверстники, я знала только по фотографиям. Когда в детской игре водящий пытался осалить меня тряпичным мячом, я живо увёртывалась от удара, и где-то в подсознании мелькала мысль: ну почему отец такой неловкий? Окажись половчее, небось, мимо прошла бы пуля. А теперь вот мама с бабушкой нет-нет да и проронят: «Был бы жив отец…» И надо же было тому случиться, что судьба нежданно-негаданно привела меня именно в те края, где в смертельном бою упал он на окровавленный снег, перемешанный с комьями мёрзлой земли, и душа его полетела в небесные выси, туда, где  в веках невозмутимо   дремлют  заснеженные пики Кавказских гор.

Студенческие  годы промелькнули незаметно, и вот уже мы, без пяти минут выпускники  журфака Московского университета, ведём разговоры о том, кто куда «распределяется». Мою дальнейшую судьбу решил наш руководитель семинара по практике, бывший  тогда заместителем главного редактора «Учительской газеты», Кирилл Анатольевич Ковалевский, «сослав», как новоявленную декабристку, в «южную Сибирь» – на Северный Кавказ: «Поближе к Лермонтову…» Его старинному другу, тогдашнему редактору газеты «Кавказская здравница» нужны были молодые перспективные сотрудники. Так я оказалась на Ставрополье, где прожито мной уже без малого полвека.

Я ещё не успела оглядеться, что это за край, куда меня занесла судьба,  узнать, какие тут есть населённые пункты, и вот еду автобусом с рукописью своей первой поэтической книжки в Ставрополь – завоёвывать книжное издательство.

«Станция Курсавка. Стоим десять минут», – объявляет служебным голосом водитель. И словно бы электрический разряд пронизывает мою память: «Неужели это здесь?..»

Я вышла из автобуса, ноги сами собой понесли меня в сторону синеющих возвышенных предгорий. Где она, эта высота, что в трёх километрах северо-восточнее станции Курсавка?  День выдался тёплый, с запахами пробуждающейся весенней земли, но было пасмурно. Печальными показались мне эти места с рядами ещё не облиственевших лесополос по обеим сторонам автотрассы, с уходящими вдаль степными просторами, взбугренными возвышенностями…

Чуть позже я, конечно же,  специально наведалась в Курсавку. Сотрудник военкомата на мои расспросы пожимал плечами: «Не знаю, где это может быть такая высота. Это ведь на военном языке условное обозначение. Все известные нам захоронения были вскрыты, и останки  солдат  перезахоронены в братской могиле».

Принесённые мной тюльпаны легли на мрамор памятника.

Я просмотрела перечень имён, тиснутых бронзовой краской, сверху вниз и снизу вверх – фамилии Иванов там не  оказалось.

А в музее Памяти, когда я разговаривала с его сотрудницей, из глубины комнаты вышел человек лет сорока с лишним, с пустым рукавом пиджака, заправленным в карман. Он, видимо,  прислушивался  к нашему разговору и сам присоединился к нему.

–  Мне было тогда шестнадцать, мы, мальчишки, помогали бойцам санитарного взвода хоронить погибших в бою. Знаете, как это было? Сложим их в воронку от бомбы или артиллерийского снаряда, накроем плащ-палатками и – земля им пухом…

 

Скорбь и печаль, очнувшееся чувство какой-то непонятной вины овладевают мной каждый раз при этом воспоминании. Словно бы живая память, как верный пёс, оставленный забывчивым хозяином, всё трусит и трусит по твоим следам, забегает вперёд и мечется перед твоим внутренним взором, стараясь заглянуть в самую его глубину. И ты переживаешь этот миг воскрешения ПРОШЛОГО, как сиюминутную реальность. А она, ПАМЯТЬ, тихо скулит и взлаивает, бросается из стороны  в сторону, словно бы хочет спросить на языке жестов: «Ты помнишь? Не забыла? Обещай,  что никогда не забудешь!»

Бог с тобой, БЕГУЩАЯ ПО СЛЕДАМ! Разве можно забыть – такое?..

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.