http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Аминат Печать Email

Хаидов Ибрагим Мусаипович.

Родился 8 августа 1984 года в г. Грозный.

Среднюю школу окончил в г. Сургут  (Ханты-Мансийский автономный округ).

В 2008 году занял 15 место в конкурсе «100 лучших молодых авторов России» по версии «Дебют». Пишет прозу.

Холодно, жутко холодно… Кутаясь в шерстяной платок матери, я смотрел на нее. Она помогала женщинам мыть посуду. Наблюдая за ее плавными движениями и ловя ее нежный взгляд, я не понимал тогда, что так сжимало мое сердце. Несмотря на все убожество подвала, в котором мы находились, мне нравилось находиться подле нее, думать, что даже хорошо, что война, что это мой шанс быть рядом, да, рядом… всегда и везде. Мне было всего лишь двенадцать лет, и это непонятное чувство жило во мне тогда и никогда больше не повторялось.

Шла зима 1994 года. Мы встретили Новый год под звуки разрывающихся бомб и стрельбы. Я часто слышал такие слова, как «оппозиция», «независимость», «ввод войск», и хоть не знал их значения, понимал, что происходит что-то плохое.

Мы жили в большом девятиэтажном доме, квартиру в котором мы получили незадолго до войны.

Война застала нас врасплох, и мы, как и многие другие жители нашего дома, остались в  горящем городе. Обстрелы и бомбежки не прекращались ни на день, и мы все были вынуждены переселиться в подвал под нашим домом… С той поры прошло много лет, но я до сих пор ненавижу подвалы…

…Облюбовав дальний угол подвала, я подолгу сидел там и читал. Чтение меня уносило из реальности. Книги помогали мне путешествовать, забрасывали то на Остров сокровищ, то во времена доблестного короля Артура. Это было моим единственным развлечением, так как родители не выпускали детей на улицу. Но, к сожалению, зимой дни короткие, и солнечный свет, и без того скудный в подвале, исчезал очень быстро, словно кто-то вытягивал его веревкой через слуховое окошко, оставляя нас наедине с мраком.

Вместе с темнотой возвращалась и реальность – реальность, возвращаться в которую совсем не хотелось… Меня пугали глаза взрослых, которые были полны тревоги и безысходности. Родители с натянутой улыбкой говорили нам: «Не беспокойтесь, ничего страшного. Это всего лишь новая игра». Но глаза их выдавали. Что на самом деле творилось в их сердцах, я осознал только недавно, когда сам стал отцом.

Вспоминаю часто, как отец, вместе с остальными мужчинами, уходил на поиски пропитания то на разрушенный овощной склад, то на консервный завод, так же разрушенный, и возвращался вечером с продуктами. Вспоминая те тяжелые дни, с каждым годом моего взросления я все яснее понимаю, какое мужество и стойкость проявляли наши родители.

Несмотря на все происходящее вокруг, в нашем подвале часто бывало весело. Вечерами устраивались танцы, и мне хотелось танцевать только с ней, с той, которая владела моим сердцем.

В детстве я был очень стеснительным. Будучи сыном хореографа, танцевал неплохо, но на публике всегда стеснялся. И все вдруг изменилось, когда я встретил ее.

…Это был жаркий довоенный летний день, когда во двор нашего дома въехал свадебный кортеж. По двору разносились звуки лезгинки, и я, как обычно, встав за спиной друга, смотрел, как танцуют остальные. На противоположной стороне я увидел ее – смуглую девочку с черными вьющимися волосами и алым платком на голове. Улыбаясь, она стояла в окружении своих подружек. Я, неожиданно даже для самого себя, отодвинув своего друга, вышел в круг и пригласил ее на танец. Танец... Боже, какой это был танец! Не зря говорят, что первый танец всегда оставляет яркие впечатления. Я кружился в ритме чеченской лезгинки, вспоминая все уроки отца и матери. Судя по восторженной реакции окружающих, эти уроки не пропали даром. Были слышны возгласы и свист товарищей, которые меня еще больше раззадоривали. Мне показалось, что прошло всего мгновение, а она ускользнула от меня обратно к подружкам. Станцевав с еще одной девочкой, но уже без особого желания, я ушел. С того момента мысли были только о ней. Перед глазами стоял ее образ. Образ, который будет меня преследовать всю жизнь...

Вечером, отказавшись от ужина, я ушел к себе в комнату и долго не мог уснуть. Стоило мне закрыть глаза, как сразу появлялась она...

Дверь в мою спальню тихонько открылась, и в комнату вошла мама. Я притворился спящим. Мама поправила одеяло, поцеловала меня в лоб и прошептала:

– Мой мальчик влюбился... Я была горда тобой сегодня.

Поцеловав меня еще раз, она ушла. Оставшись наедине с мыслями о девушке, я уснул.

Наступило воскресное утро. Лучи солнца проскользнули в мою комнату, словно говоря мне: «Хватит спать! Вставай, пошли гулять». Открыв окно своей спальни, я выглянул на улицу. Свежий утренний воздух ударил мне в лицо. Город давно уже проснулся, по трассе проносились легковые автомобили, по тротуару куда-то спешили люди. Во дворе я увидел соседского мальчишку Пашку, пускающего воздушного змея. Быстро одевшись и крикнув матери, что иду гулять, я выбежал во двор.

- Привет, Паша, как дела?

- Все хорошо.

- Слушай, а кто это была – та, что танцевала со мной?

- А! Амина из 29-й. Они недавно переехали.

В этот день судьбе было угодно нас познакомить. После обеда, когда жара немного спала, она вышла с подружкой во двор. Я стоял за почтовыми ящиками, смотрел на нее и не решался подойти. Рисуя на асфальте цветными мелками, она меня не замечала, а я все стоял и задумчиво смотрел. Идиллия была нарушена рыжим долговязым мальчишкой с соседнего двора – Тимуром, который вначале им мешал, а потом решил отнять у них мелки. Несмотря на то, что он был старше меня на пару лет, я кинулся на защиту. Завязалась потасовка, в которой силы, конечно, были не равны… Нас разняла выбежавшая соседка с первого этажа. Он ушел, а я остался сидеть на корточках с разбитым носом. Аминат подошла ко мне и, протягивая носовой платок, спросила:

- Тебя как зовут?

- Руслан.

- А я Аминат. Тебе больно?

- Нет…

Я убежал домой. Не отвечая на расспросы родителей, ушел в свою комнату и лег в кровать. Я долго не мог уснуть, лежал, сжимая ее платок, вдыхая аромат ее духов, смешавшийся с запахом моей крови.

Первого сентября пришлось идти в школу с опухшим носом. Я избегал встречи с Аминат. Так прошло около трех недель, пока…

Я шел через парк, возвращаясь домой из музыкальной школы. Стоял конец сентября, я брел, пиная опавшую листву. Неожиданно услышал шаги за спиной и оклик:

- Руслан, постой!

Оглянувшись, увидел ее и, оторопев, остановился.

- Ты куда пропал?

- Да никуда, - смущенно ответил я.

- Ты тоже учишься в музыкальной школе?

- Да, по классу фортепьяно.

- А я по классу вокала. Будем учиться вместе! – с улыбкой сказала она…

Продолжая беседу, мы двинулись домой. Осенний парк был особенно прекрасен. Шелест опавших листьев ласкал слух…

Мы и не заметили, как дошли до нашего дома…

- Ну, мне пора, - прошептала она.

- Пока, - прошептал я в ответ, возвращая ей нотную папку, которую всю дорогу нес, не веря своему счастью...

А дальше все было, как во сне. С утра мы вместе ходили в обычную школу, а после обеда посещали музыкальную. Все больше времени мы проводили вместе. Счастливее нас, мне казалось, нет на свете. Я посвящал Аминат свои первые неуверенные стихи. Но счастье, как известно, не вечно. На нас обрушилась ВОЙНА!

…И сейчас за пределами подвала пирует смерть, круша все, что мне было так дорого. Вспоминая тот период своей жизни, мгновения, когда мы с Аминат кружились в ритме зажигательной лезгинки, когда танец уносил нас далеко-далеко и мне казалось, что мы с ней одни танцуем в небе, а под нами только горы, луга и бурные реки Кавказа, я понимаю, что это была самая счастливая пора в моей жизни…

Наконец зима стала потихоньку отступать, а весна начала вступать в свои законные права. День становился длиннее. Из слухового окошка, возле которого я любил читать, дул легкий ветерок, правда, смешанный с запахом гари. Приближалось восьмое марта. И все мои мысли были о том, что подарить Аминат. Через то же слуховое окошко я заметил, что на дворовой клумбе неуверенно пробиваются ландыши – Амина говорила, что это ее любимые цветы. Вот я и решил подарить их Аминат. Но так как нас не выпускали на улицу, задача становилась сложной. И я решил выйти ночью, когда все уснут.

На город опустилась ночная мгла. Я лег спать в верхней одежде, сославшись на то, что мне холодно, отмолчавшись от беспокойных расспросов матери. Пролежав часа два, я почувствовал, как глаза потихоньку начинают слипаться. Я начал себя щипать, покусывать губы,  в общем, делать все возможное, чтобы прогнать сон. Прошел еще час, все затихли. Встав с постели, я потихоньку прокрался к кухонному столу, взял фонарик и так же на цыпочках пробрался к входной двери. Откинул осторожно крючок, медленно приоткрыл дверь и вышел на улицу. Холодный свежий воздух ударил мне в лицо. После душного сырого подвала это было так неожиданно, что в первые секунды у меня даже слегка закружилась голова. Я аккуратно прикрыл за собой дверь, и, озираясь по сторонам,  стал подниматься вверх по ступенькам. Была яркая лунная ночь, вдали слышались автоматные очереди. Затянув поплотнее пальто и прочитав молитву, я вышел во двор. Передо мной, в ярком лунном свете, предстала ужасная картина разрухи и хаоса. Дом, в котором мы жили, был наполовину разрушен, уцелевшая часть была черной от копоти – следы недавних пожаров. Где-то еще горели дома. Я поднял голову и посмотрел на окна нашей квартиры. Стекла, естественно, были разбиты. На одной петле висела, скрипя на ветру, оконная рама. Не знаю, почему-то мне страшно захотелось домой, и я повиновался этому желанию. Поднявшись по лестнице, толкнув ногой открытую входную дверь, я оказался в родном – и в то же время ставшим таким чужим – месте. При свете фонарика картина казалась еще более зловещей. Пройдя по битому стеклу, отодвигая остатки мебели, я зашел в гостиную. Буфета не было, его сожгли в буржуйке подвала еще зимой. Лишь осколки хрусталя лежали на полу. Мне вспомнилось, как мама наказала меня за то, что я разбил ее хрустальную вазу. «Кого ты теперь поставишь в угол за все это?» - невесело усмехнулся я про себя. Открыв дверь в свою комнату, я оторопел: внешней стены не было,  образовалось что-то вроде большого окна на две квартиры. И среди всего этого разгрома и хаоса стояло мое пианино, заботливо накрытое брезентом. Подойдя к пробоине в стене, я окинул взглядом Грозный: кругом были дымящиеся руины. С высоты девятого этажа все было ясно видно. Сторона Аргуна и Гудермеса была освещена огневым заревом. Обойдя пианино, я стянул брезент, поднял крышку. Стоило мне пройтись пальцем по клавишам, как мертвая, казалось бы, комната встрепенулась… Я подвинул прикроватную тумбочку к пианино, сел и, пройдясь еще раз по клавишам, оглянулся на разрушенный город. Я начал играть, и «Полонез Огинского» понесся по руинам и развалинам моего разбитого родного Грозного, он несся по разбитому и разрушенному моему детству. Я играл, как никогда в жизни, роняя слезы на клавиши, и каждый удар по клавишам пианино пронзал мое сердце. Неожиданно раздался какой-то шорох за моей спиной. Я оглянулся и испуганно вскочил: в темноте вырисовывались два человеческих силуэта со снайперскими винтовками:

– Не бойся, – проговорил один из них.

Я потянулся к фонарику.

– Не стоит, не включай. … Мы давно тебя слушаем. Сыграй еще что-нибудь.

Повернувшись, я прошелся по клавишам, раздумывая, что бы сыграть. В голову пришел только «Даймокх». Я начал с высокой ноты и быстро вошел в азарт, игра меня увлекла. Вдруг где-то неподалеку раздались автоматные очереди и клич «Аллаху Акбар». Я оглянулся: мои слушатели стояли спокойно…

Когда я закончил играть, в комнате уже никого не было. Нужно было спешить, пока меня не кинулись искать. Быстро спустившись по лестнице, я выскочил на улицу, нарвал ландышей и побежал к подвалу.

Все спали мирным сном. Пробравшись к кухонному углу, я аккуратно взял с полки стакан. Зачерпнув воды из кастрюли, я поставил стакан в центре большого кухонного стола и опустил в него цветы. Посмотрев на свой скромный букетик, я глубоко вздохнул, сожалея, что не могу подарить их лично Аминат. Наш менталитет не позволяет открыто проявлять свои чувства, и чеченцы усваивают это с детства. Я уснул с мыслью, что она поймет, что цветы именно для нее.

На следующий день я проснулся позже всех. Вышел в общую комнату и поймал взгляд Аминат. Одарив меня улыбкой, проходя мимо, она прошептала:

– Как ты это сделал? Спасибо!

Не ответив ей, я отошел в сторону и смущенно опустил глаза. Обитатели нашего подвала долго гадали, кому предназначался этот маленький, весь в гари, букет и кто даритель. Потом было много шуток по этому поводу. И только спустя десять лет мама призналась, что она знала, кто и кому подарил эти цветы. И в том, что она видела, как я выходил из подвала, как она пошла следом, и что она слышала «полонез» в моем исполнении.  На вопрос: «Почему не остановила?», - она просто улыбнулась, и больше мы никогда не говорили на эту тему. Моя мать была мудрой женщиной…

Так и тянулись наши дни «заключения». Мужчины ходили за едой, женщины готовили, убирали.  Все уже привыкли к такой жизни, шутя, называли подвал вторым домом. Со временем стихли уличные перестрелки. Родители разрешили нам выходить на улицу. Но меня почему-то туда не тянуло. Во мне ярко жили воспоминания той ночи. Мне страшно было смотреть на все это убожество, что нас окружало. Если я и выходил на улицу, то на углу дома сидел, где был наименьший обзор местности, и читал. К тому времени прочел почти все книги, которые у нас были, дочитывал бальзаковского «Отца Горио», книгу, которая актуальна в данной ситуации. Я все больше жалел своих родителей, как, впрочем, и всех вокруг, но не терял надежды. Я верил, что все уладится, и мы будем  жить как раньше. Верил в людей, справедливость, милосердие, доброту, но только до той поры, пока моя жизнь не разделилась на две части – до и после.

Как-то  мать разбудила меня и попросила присмотреть за детьми на улице, пока женщины будут стирать. Недовольный, я встал, попил чаю и вышел на улицу. Был жаркий весенний день. Перед подвалом наша детвора, словно стайка воробьев, копошилась в песочнице. Я присел на табурет, облокотившись на фундамент дома. Сам не заметил, как впал в полудрему. Проснулся я от рева реактивных двигателей: два самолета, словно коршуны, пролетели над головами, оставляя за собой белый шлейф. Быстро собрав малышей и спустив их в подвал, я побежал за матерью. Забежав за дом, увидел, как женщины в панике собирают белье и бегут в сторону убежища. Заметив маму, я подбежал к ней, выхватил тазик из ее рук, и мы вместе бросились к подвалу. Когда мы забежали в убежище, я сразу же стал искать глазами Аминат: ее в подвале не было. Я выскочил на улицу и увидел Аминат, которая бежала к подъезду. Нарастающий рев самолетов, которые, развернувшись, шли в пике, бил по нервам. Я кинулся ей навстречу. В это мгновенье прозвучало два мощных взрыва. Взрывной волной меня отбросило в сторону. На несколько мгновений я потерял сознание. Придя в себя, я с трудом открыл глаза и увидел чистое небо без единого облака. Все тело болело, левую руку словно жгли каленым железом, из разорванного в клочья рукава струилась кровь. Однако двигаться я мог. С трудом встав на ноги, шатаясь, я огляделся и позвал:

– Аминат!

Мне никто не ответил. Сделав еще пару шагов, я упал. Очнулся уже в подвале, и первое, что я увидел – склонившегося надо мной человека в грязном белом халате, перематывающего бинтом мою руку, вернее, то, что от нее осталось. В тот момент я не чувствовал боли, все мысли были об Аминат. В другом конце подвала был слышен плач женщин, словно вой раненых волчиц. Я сделал попытку повернуть голову, но чьи-то руки крепко держали меня. Посмотрев на человека в халате, я прошептал:

– Пусти…

Не дождавшись ответа, я попробовал встать. Меня прижали к столу, на котором я лежал, и я уже более настойчиво прокричал:

– Пустите меня!

Где-то рядом прозвучал голос старика:

– Пустите его, так будет лучше.

Как только я почувствовал, что меня отпустили, я встал и, шатаясь от слабости, направился в тот угол, откуда доносился плач женщин. Я мягко отвел руки подбежавшей рыдающей матери, сделал еще шаг и… Осколки буквально изрешетили ее тело, и лишь ее лицо, на котором покоилась нежная улыбка, было все так же чисто и прекрасно… Я повернул голову и встретился взглядом с ее отцом: в его глазах была пустота... Сделав еще пару шагов, я потерял сознание.

Прошло уже немало времени. Город восстановили из руин, построены новые проспекты, парки. Но почему-то для меня этот город чужой. Он родной для нового поколения. Мы же, дети войны, навсегда останемся в том – старом Грозном.

После окончания института я вернулся домой, в Чечню. И каждый год, восьмого марта, я еду к дому, где мы раньше жили. Кладу букет ранних ландышей, аккуратно завязанных алым платком, к памятному камню Аминат.

 

У охотников есть неписаный закон: «Никогда не стреляй в лебедя. Но коль убил одного, то убей и второго, так как не жить ему в одиночестве».

В день гибели Аминат и для меня мир перестал  существовать. От меня осталось только бренное тело, обреченное в этом мире на одиночество.

 

г. Грозный, 2010 год

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.