http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Сказки старого Абати Печать Email

Надирсолта Эльсункаев

 

ТЫ НУЖЕН МНЕ

 

 

Весна в долину Ясси приходит своим чередом. Как только пройдут колючие морозы января, начинаются все еще короткие, но утомительные февральские дни со слякотью и туманами. Уже не знаешь, чего желать: то ли вчерашних метелей, бушевавших за окном, то ли грядущей весны с яркой зеленью леса и разноцветьем лугов. Так и проходит ненавистный февраль в мучительном ожидании, пока земля не повернется боком к солнцу, подставляя его лучам глубокие овраги с черным снегом и сырые лесные тропы, куда те не могли заглянуть в долгие зимние дни. Но в этот год весна совсем не торопилась к нам, хотя на отрывном календаре, висевшем прямо над моей кроватью, оставалось лишь два листика марта…

Я не был у Абати с того дня, как со склона его горы сошел снег. Не было охоты месить грязь, да и сам он меня совсем не беспокоил. «Если буду нужен, позовет», – оправдывался я перед матерью, когда она пару раз попробовала воззвать к моей совести…

Мать разбудила меня рано, хотя, засыпая поздним вечером, под шум ветра за окном, просил ее дать мне выспаться.

– Если глаза меня не обманывают, – толкнула она меня легонько в плечо, – твой Абати что-то потерял у моста. – Иди, помоги ему.

Я вышел в сад, за которым сразу начинался длинный крутой склон правого берега реки. Посмотрел вниз. Это действительно был Абати.

– Во-о-о Абати! – крикнул я, понимая, что разрезаемые опорами моста воды реки не дадут старику услышать мой голос.

Абати то ли действительно меня не слышал, то ли делал вид, что не слышит.

– Видно, что-то уронил в реку, – сказал я матери. – Спущусь к нему. Совсем старик сдурел. Вода же еще ледяная.

Подойдя к мосту, заметил, что Абати стоит разутый – по колено в воде. Штанины его брюк были аккуратно закатаны выше колен. Оголенные ноги отдавали синевой и блестели.

– Ты с ума сошел, выйди из воды! – крикнул я старику.

Он обернулся. По лицу, тоже отливавшему синевой, пробежала улыбка.

– Как хорошо, что ты пришел. Одному мне тут не справиться. Мост шатается. Вот-вот река снесет. И никому до этого дела нет.

– Его и так каждую весну сносит паводком, – заметил я. – Да и людям можно уже переходить вброд. Воды здесь – лишь по колено.

– Нельзя, – ответил Абати. – Вода еще холодная. А вдруг кто-то рискнет пройти по мосту и свалится в реку? Если взрослый мужчина – не страшно, да и поделом ему, ну, а если женщина с ребенком, то тогда что? Беды не миновать. Пока поднимутся в село – закоченеют…

Возражать я ему уже не мог. Такой женщиной может оказаться и моя мама. Я снял галоши. Штаны закатывать не стал. За свои двадцать два года так и не научился этому простому действию.

– Закатай их,– предупредил Абати. – Замочишь – простудишься.

– Где ты видел чеченца, который не промочил бы своих брюк, переходя даже тоненький ручей или дождевую лужу? – отмахнулся я и полез воду. По своему опыту знал, что никакие зимние холода не страшны для молодого тела, если сохранить сухими обувь и носки.

Мост действительно шатался и мог рухнуть даже под маленьким ребенком. Мы попробовали укрепить его опоры большими камнями, но он все равно качался из стороны в сторону.

– Нужно заменить опоры моста и сделать им подпорки, – заключил Абати. – Эти дураки сделали их из дикой груши, поэтому те не выдержали напора воды. Бери топор и наруби нам две опоры и две подпорки. Желательно с рогатинами на конце.

– Где я их тебе найду?

– Чуть выше за тем холмом, в большом овраге, растет чинара. Сруби с нее. Дерево чинары не боится воды. Только смотри, не свали ее всю.

– Абати, все равно следующей осенью нужно будет делать новый мост, а этот продержится еще до паводка, – сказал я, в надежде разжалобить старика.

Абати покачал головой.

– Если ты пришел помочь, делай, что тебе говорят. Если собираешься рвать мне душу, убирайся к себе домой. Я позову других.

В голосе Абати не было и намека на раздражение. Наоборот, он улыбнулся.

– Ты же все равно пойдешь, просто из-за своего ишачьего упрямства хочешь поиздеваться надо мной.

Я улыбнулся в ответ.

– Где наш топор?

Абати показал на большой валун метрах в двадцати от нас.

В который раз удивился предусмотрительности старика.

– Ты даже желтой копейки не потеряешь в этом царстве камней, – сказал я, подобрав топор, и, перейдя вброд реку, потащился в гору к чинаре за холмом.

Я знал каждую тропинку в этом лесу и каждый ручей. Знал, где растет алыча, мушмула, боярышник, дикая груша, кизил. Здесь протекло мое скудное на радости детство. А оно, детство, было у нас, чеченских сельских мальчишек, по-настоящему детством разве что зимой, когда не нужно было вместе с родителями гнуть неокрепшие детские спины на табачных и кукурузных плантациях. Конечно, и весной, и летом, и осенью выдавались свободные от рабского труда дни, но только когда шли дожди. Грозы всегда были не в счет. Хоть они и вызывали у нас восторг своей необузданной яростью, но были короткими. Потому и не любили их.

Вот от этого детства и осталась у меня любовь к долгим нудным дождям и снегу. Особенно, когда он идет большими белыми хлопьями.

Я знал, о какой чинаре сказал мне Абати, и сразу выбрал нужную тропинку, которая должна была привести меня к ней. Взойдя на гребень холма, увидел прямо перед собой настоящего исполина. Сколько же лет прошло, если его помню молодым – лезущего из глубокого оврага к солнцу.

Я присел отдышаться на ствол обвалившейся от старости дикой груши. С высоты холма долина Ясси уже не казалась унылой и серой. Туман, наводивший уныние и скуку, уплывал обратно на равнину, обнажая землю для мартовских солнечных лучей.

Я посмотрел в сторону моста. Мой старый друг развел огонь. Мне и не надо было думать – зачем. Взбодренный его заботой обо мне, я зашагал с новыми силами к чинаре…

– Ну, здравствуй, старик. Ты, наверное, не узнал меня. Столько лет прошло, как мы не виделись. А ты все-таки вылез из оврага и разошелся вверх и вширь. Я тоже, видишь, вымахал в рост. Помнишь меня? Я тот самый мальчишка, который не дал срубить тебя на полозья санок. Мой старший брат успел поранить тебя, а я бросился к нему и вцепился в древко топора. Он, конечно, был на два года старше меня и мог влепить подзатыльник. Но сдержался. Он меня очень любил и пришел тогда со мной, чтобы не пустить одного в лес.

Я уже вырос. Успел пожить в далеком северном русском городе. Поучиться в институте на учителя. Знаешь, всякий раз, читая стихи поэтов о лесе, я вспоминал тебя. Они писали о вас, деревьях, как о живых существах, но меня не надо было убеждать в том, что так оно и есть на самом деле. Ведь я помню до сих пор, как ты застонал тогда от удара топора, безжалостно врезавшегося в твою плоть.

Абати прислал меня, чтобы срубить пару твоих ветвей. Это нам нужно, чтобы починить мост. Не для себя. Для людей. Мы-то с ним можем переходить реку вброд. Так что – прости нас…

Я забрался на первую же ветвь. Прислонившись спиной к стволу чинары, достал из-за пояса топор. Прикинув место удара, сжал покрепче рукоять, но эхо далекого детства отозвалось острой болью в сердце и непонятным шумом в ушах. Я сбросил топор на землю и закрыл глаза. Да, Абати разругается, что поступил не так, как он велел. Скажет, что дерево создано Богом для пользы человеку, но… есть же вещи не менее важные, чем этот проклятый мост, которого уносит каждую весну первым же паводком? Есть хотя бы помять о детстве и любви старшего брата к младшему! Ведь мало же у него ее остается, когда становится кому-то отцом…

Я открыл глаза. Сердце билось ровно. Пропал шум в ушах. Оглядевшись вокруг, заметил неподалеку густые кусты боярышника.

– Вот там и срублю нашему старику то, что нужно. Боярышник – дерево твердое, выдержит, – сказал я чинаре. – А ты живи. Если тебе самому нужно, чтобы тебя освобождали от лишних ветвей, пусть это сделает другой.

Спустившись вниз, я провел ладонью по гладкой холодной коже исполина.

– Ты пока прощай. Летом я обязательно вернусь к тебе.

Я не спеша побрел к боярышнику. Все, что нужно, было здесь. Не прошло и пяти минут, как были готовы и опоры, и подпорки.

Взбираться обратно на гребень холма с тяжелой ношей было трудно. Ноги скользили в слякоти, а оставшиеся не замеченными колючки на стволах причиняли острую боль, когда случалось спотыкаться.

Взобравшись наверх, сбросил с плеч неудобную ношу и с наслаждением расправил плечи.

Мой Абати копошился вокруг костра. Заметив меня, крикнул, приложив костлявые ладони ко рту:

– Тебе помочь?

Я только хотел крикнуть в ответ, чтобы он пошел навстречу, но неожиданно услышал чьи-то голоса. Кто-то приближался ко мне.

– Не нужно! – ответил я. – Мне помогут!

Через минуту из-за кустов вылезли мужчина и женщина.

Женщина почему-то шла не сзади и не рядом, а впереди. Это были Мутуш и его жена Хола.

– Что ты тут делаешь? – ехидно спросил меня Мутуш.– Это же всего на одну топку.

– Дровами мы запаслись летом. А это для моста. Лучше помоги мне. Абати ждет у моста.

– У него больная спина, – ответила за мужа Хола и тронулась в путь.

Мутуш безропотно, словно прирученная дворняжка, поплелся за ней.

– Хола, ты не перейдешь через мост, если его не починить! – крикнул я им вслед.

Они даже не оглянулись…

Я уже выходил из леса к берегу, когда сначала послышался треск ломающихся сучьев, а потом по долине реки вверх и вниз, отдаваясь глухим эхом, раздался тяжелый всплеск от чего-то огромного, рухнувшего в воду. Если бы не дикие вопли, последовавшие сразу за этим, я подумал бы, что большой кусок берега обвалился в реку.

Временами вопли переходили в человеческую речь:

– Вай, Дела! Не дайте этой реке меня унести… Эй, Абати! Будь ты проклят… Люди! Абати меня утопил!

Это была Хола.

Сбросив с плеч ношу, я побежал вперед.

Когда выскочил к берегу, передо мной открылась занимательная картина. На том месте, где худо-бедно стоял наш мост, из воды торчала всего лишь одна покосившаяся опора. Прямо посередине реки сидела Хола и продолжала проклинать Абати до седьмых предков.

– Пусть оледенеет твой труп! Пусть похоронят тебя без савана! Пусть погаснет огонь в твоем очаге!!!

Мутуш стоял рядом и силился поднять жену.

Абати молча стоял у самой кромки воды.

– Где наш мост? – спросил я его со своего берега.

Абати молча кивнул в сторону Холы.

– Что ты киваешь на эту корову? Я не полезу в воду за ней. Скажи лучше, где наш мост?

Абати все-так же молча указал пальцем на Холу.

– Я не полезу, хоть убей. Пусть она там окоченеет. Скажи, где мост?

– Посмотри по сторонам. Ты сам не видишь, где он?

Я посмотрел.

– Не вижу.

– Но если ты его нигде не видишь, то куда он мог пропасть? Река его далеко не снесет, прибьет, если что, к берегу.

Хола уже добралась до семитысячного предка Абати. Я не выдержал ее воплей.

– Ты можешь заткнуться на время?! – наорал я на нее.

Хола, на мою беду, заткнулась.

– Где наш мост? – спросил я опять Абати.

– Где-где? Под ее задницей! – крикнул в ответ Абати. – Она на нем сидит.

Я посмотрел на эту ненавистную тушу. Потом перевел взгляд на старика.

– Как это случилось?

– Разве ты не видишь?

– Ты ее разве не предупредил, что мост ее не выдержит? – упрекнул я старика от досады, что работы теперь прибавилось на целый день.

– Ты говоришь, словно не знаешь ее, – ответил Абати.– Я семьсот раз сказал ей, что нельзя, но она и слышать меня не хотела. Иди, помоги Мутушу. Иначе нам придется тащить в село труп его жены.

– Абати! – крикнул я так, чтобы услышали Мутуш и Хола.– Я скорее сдохну, чем прикоснусь к чужой женщине. Хочешь, помоги сам.

Я развернулся, пошел за своим грузом. Когда вернулся, Абати сидел на камне и тоскливо смотрел на пролет моста, прибившегося чуть ниже к берегу.

Мутуш и Хола молча плелись по дороге в село.

Я положил груз перед Абати и пошел вытаскивать на берег пролет моста.

– Вдвоем нам будет легче, – предложил свою помощь Абати.

Я отказался.

– Потащу по воде. Так будет легче.

Старик похвалил меня.

– Многому же ты у меня научился...

Осмотрев останки пролета, Абати заключил, что вдвоем нам не справиться.

– Я схожу в село за помощниками, а ты наруби орешника. Нужно сплести новый пролет.

Неожиданно раздался хриплый, но грозный голос Холы:

– Эй, Абати!

Мы посмотрели в ее сторону.

– Чего тебе? – крикнул я ей в ответ.

– Ты там заткнись, гаденыш. Я это говорю Абати.

– Чего тебе, Хола? – неуверенно отозвался Абати.

– Слушай хорошенько меня, старый замуравевший обрубок. Ты не человек! Если был бы им, Аллах давно бы забрал тебя к Себе. Как ты надоел всем нам! Я не дочь мюрида имама Муцу, если не сгною твою костлявую длинную спину в тюрьме!

Для убедительности, Хола выставила вперед кулак.

Мутуш стоял рядом и молчал. Это привело меня в ярость.

– Мутуш! Подожди меня!

Абати меня одернул:

– Оставь их. Лучше сходи за орешником.

Его голос, как всегда, призывал к спокойствию и благоразумию. Но что-то меня насторожило, когда Абати прошептал вполголоса:

– Бог нам обоим судья. Он нас рассудит…

Я направился к густым зарослям орешника, что росли у самого берега.

– Не трогай их! – крикнул вдогонку Абати.– Там наверху, под обрывом, растет орешник, который вот уже сколько лет не дает урожая. Принеси оттуда. Одной большой вязанки нам хватит.

Я уже давно перестал удивляться тому, что мой старый друг знает каждый кустик вокруг нашего села.

Конечно, он не издевался надо мной. Я и сам в детстве любил собирать лесные орехи, когда, вдоволь искупавшись в реке, поднимался к этому орешнику.

Когда вернулся на место, Абати был уже не один. Данга и Шахруддин уже успели закрепить в реке опоры и навесить на них пролет моста. Не разуваясь и не закатывая штанин, я перешел через реку и свалил перед ними вязанку прутьев орешника.

– Согрейся и отдохни у костра, – предложил мне Абати.

– Нет, Абати, пока я поднимусь в село, холод выйдет из меня. Не беспокойся.

– А как не беспокоиться, если ты специально свалишься с ног и будешь меня мучить своим нытьем, пока не надоест мой мед?

Старик пытался шутить, но в его шутке не было привычной искренности.

Шахрудди и Данга слыли в селе людьми с золотыми руками. Не прошло и часу, как они предложили мне попробовать прочность моста.

Пробежав по нему взад-вперед несколько раз, я заключил, что он выдержит даже трактор.

Абати был доволен работой. Позвал всех нас к себе домой, но по дороге нас окликнула моя мать.

– Абати, Данга, Шахрудди, разве вы не зайдете к нам? Я сварила шурпу.

– Спасибо, Элиса, я не голоден,– ответил Абати по привычке.

– Я для вас варила.

– Горячий суп для нас сейчас будет к месту,– неожиданно согласился Абати.

Данга и Шахрудди сослались на неотложные дела и пошли домой. Мама накрыла на стол и села у печки.

– Пока вы там возились с мостом, Хола подняла большой шум в селе. Договорилась до того, что вы вдвоем специально подпилили мост, чтобы ее убить. Грозится подать на тебя и моего сына в суд.

– Неправда. Это не она свалилась с моста. Это мост провалился под ней, – ответил я матери.

Абати молчал.

– Абати, что она взъелась на тебя? – спросил я его.

– Не знаю, – ответил старик подавленно. – Может быть, Мутуш рассказал ей, что я был против, когда тот решил на ней жениться? Другой причины ее ненависти ко мне не вижу. Он как-то заходил ко мне, когда возвращался с сенокоса. Жаловался на свою первую жену – вечно болеет. Признался, что приглядел себе новую. Холу. Молода. Здорова. Буйвола одной рукой вытащит из болота. Я сказал ему, что надо думать прежде о детях. Больна-не больна, но им нужна родная мать. А если она была бы хорошей хозяйкой, как он себе представляет, она не успела бы к своим молодым годам семнадцать раз выйти замуж.

Меня сильно рассмешили последние слова старика.

– А что тебе тогда ответил Мутуш?

– Он сказал, что не семнадцать раз, а всего лишь шесть…

Солнце клонилось к закату, когда я вышел провожать Абати.

– Завтра будет хороший день. Поднимись ко мне с утра, пока не разморозит дорогу.

Я впервые за время нашей долгой дружбы заметил, как обвисли плечи старика и отяжелела походка.

– Абати, – окликнул я старика. – Ты очень счастливый человек.

– Почему?

– У тебя есть я!

Абати улыбнулся. Утвердительно кивнул головой:

– Это чистая правда! У меня есть ты!

Плечи Абати после моих слов не выпрямились…

...Утро следующего дня выдалось необычайно ярким. Солнце уже встало над крышей дома Абати, когда я со скрипом, чтобы услышал хозяин, открыл калитку. Мой друг лежал на нашем топчане. Он не привстал. Даже не обернулся в мою сторону. Подойдя поближе, заметил его закрытые глаза.

– Абати! – тихо окликнул я старика.

Старик даже не шелохнулся.

– Абати! – все так же тихо окликнул я.

Абати молчал и будто не дышал. Я испугался. Легонько тронул его в плечо.

– Не заслоняй мне солнце. Может быть, это последняя весна в моей жизни, – сказал Абати, не открывая глаз.

– Ты прожил столько лет, Абати, что все верят в твое бессмертие.

– И ты тоже?

– А чем я хуже остальных?

Я нарочно съязвил своему другу в надежде, что в нем проснется жизнь.

– И ты тоже, да? – переспросил старик.

– Когда мы познакомились, Абати, ты был таким же, как сейчас, – ответил я, нарочно делая вид, что приглядываюсь к нему. – Даже моложе стал. Ни одной морщинки не прибавилось. А прошло, между прочим, целых пятнадцать лет.

Абати потянулся за своим посохом. Я немедленно уловил в его, оживших после моей реплики, глазах искры и взял кизиловое древко в руки.

– Дай мне его и отойди на пять шагов.

– Зачем?

– Так мне будет легче размахнуться.

– Абати, зачем разыгрывать спектакль? Ты же не попадешь. Метнешь мимо, как всегда. Ты же специально так делаешь. Кидаешь, чтобы промахнуться.

– Йа Аллах! Я просто мечтал всегда снести твою глупую башку.

– Вчера она была не глупая,– съязвил я.

– Отдай посох, трусливый заяц.

– Если подождешь, пока я отойду на пять шагов и развернусь к тебе лицом.

– Хорошо. Даю слово.

– Мне не нужно просто слово. Поклянись.

– Пусть я умру у тебя.

– Это не клятва. Это сардам. Ты и так умрешь, рано или поздно, но мне какая выгода от этого? Кто меня кормить будет медом и сметаной?

– Будешь покупать у Буку.

– Ее корова погибла во время налета на колхозный сад. Илес-хаджи пристрелил ее. Скоро, говорят, судить будут.

– Отдай посох.

– Если поклянешься, как следует, отдам.

– Я не кину его на пять шагов. Ты же видишь, что я слаб и руки дрожат.

– А почему я должен тебе отдать эту дубину, которой ты клянешься снести мне голову? Почему ты думаешь, что я такой дурак?

– Ты настоящий къонах.

Никакого восхищения мной в его голосе я не уловил.

– Нет, Абати, посоха я тебе не дам.

– Почему?

– Пять минут назад ты меня обозвал трусливым зайцем. Я согласен с тобой – никакой я не къонах.

– Неужели ты не сделаешь того, о чем тебя попросит старший?

– Это кто из нас старше? Ты, что ли? Разве в твои годы человек не возвращается в младенчество?

– Умом – да. Но кости? Но мышцы? Уважь мои дряхлые мощи.

– У тебя кости болят не от дряхлости. Не надо было лезть в холодную воду. Сколько раз я говорил, что люди починят мост и без тебя. Меня еще заставил таскать прутья орешника из-за семи гор, хотя его столько растет прямо у берега.

– Нельзя рубить плодовые деревья там, где ходят люди.

– Но никто из наших сельчан нам спасибо не скажет.

– А зачем тебе их спасибо? Если делать добро в надежде на благодарность людей, это уже не добро получается, а какой-то базар.

– Лучше торговать с людьми. Туда рубашка – сюда рубашка.

– О Аллах! Не призови меня к Себе, пока я не перебью этому безбожнику его ноги. Отдай скорее мой посох!

Голос старика меня удовлетворил. В нем вновь проснулась жизнь.

– Хорошо, Абати.

Я отдал посох и сразу рванулся вперед, будучи уверен, что смогу отбежать на безопасное расстояние. Я был совершенно уверен в том, что у старика не хватит сил кинуть свой снаряд даже на пару шагов. Как же я ошибся. Отбежав шагов на десять, я развернулся лицом к старику.

– Кидай,– насмешливо огрызнулся я.

– Поклянись, что не дернешься.

– Чтобы я умер у тебя, Абати. Кидай.

В этот момент я почувствовал себя партизаном, которого расстреливали фашисты. Чтобы придать разворачивающейся картине эпический фон, запел:

– Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой…

Абати встал во весь рост.

Не ожидая опасности, я перешел с баритона на насмешливый фальцет:

– С фашистской силой темною,

Проклятою ордой.

– Ты поклялся не сдвинуться с места,– еще раз напомнил мне старик.

– Кидай-кидай!

Абати вытянулся во весь рост, сделал широкий взмах. Ничего старческого в его громадной фигуре уже не было. Передо мной стоял Нарт. В одно мгновенье я понял, что посох не только долетит до меня, но проломит голову, если попадет. Я забыл о своей клятве не сдвинуться с места. Жизнь и без воображения прекрасна в двадцать два года. Абати размахнулся, я кинулся в сторону, инстинктивно закрыв глаза. Сначала послышался свист, потом кто-то ударил меня молотком прямо в лоб, потом что-то теплое залило глаза – и я опустился в кромешную темноту…

Очнулся на том же топчане, на котором с утра собирался греть свои кости старик. Моя голова была обвязана белым ситцем. Абати в глубокой печали сидел у моих ног.

– Абати, ты теперь точно святой. Бог ответил на твои молитвы. Ты разбил мне голову. Можешь спокойно готовиться к своей смерти, но учти, когда Там меня спросят, я не прощу тебя.

Абати вскочил от радости, услышав мой голос, но быстро пришел в себя, почувствовав в моем голосе твердость.

– Как только рана сойдет, поедешь в Хасавюрт. Купишь мне материю для савана, – сказал он, скорее всего, желая взбодрить самого себя. Он даже улыбнулся, но в его покрасневших глазах все еще висела не проходящая со вчерашнего дня пелена печали.

– Почему я должен покупать тебе саван? Ты меня чуть не убил, – спросил я, давая понять другу, что не стоит переживать за случившееся.

Абати меня понял и ответил с благодарностью:

– Ты сам виноват. Подставил свою деревянную голову. Я же мимо целился.

– Она не деревянная.

– Пустая еще. Я слышал, какой звон раздался после удара. Так бывает, когда стучишь по пустой дубовой бочке. Никто не знает, что нам приготовил Бог. Двадцать лет я хранил эту материю для себя. Купил у лакца на базаре. Такая нежная ткань... А видишь, оказывается, для тебя купил. Ты пока полежи тут. Я схожу за твоей матерью. После ее рук твоя рана заживет быстрее.

– Абати... Дорога все время вниз. Дойду спокойно.

Я встал во весь рост. Сделал несколько шагов. Все вокруг закружилось, и я опять провалился в пустоту…

…Проснулся от голоса матери.

– Не кори себя, Абати. Ничего страшного не случилось. Кость целая. Полежит пару дней и пройдет. Он нежный у меня, как индюшонок.

– Я чуть его не убил… О Аллах! Что же я наделал! Почему мои руки не отсохли…

Я уже не чувствовал ни боли в голове, ни шума в ушах, но нарочно не открывал глаз, наслаждаясь всхлипами своего друга. Абати еле сдерживал свои рыдания, боясь меня разбудить.

– Не угнетай себя, Абати, – продолжала успокаивать его мама.

– О Аллах! Чем же я прогневил Тебя? Какой грех совершил перед Тобой, что Ты послал мне такое испытание? Я же целился мимо...

– Ничего с ним не случится, Абати.

– А если что-то с головой случилось? Он же столько книг прочитал.

Я не выдержал:

– Ты перед кем хочешь оправдаться, Абати? Перед Богом? Моей матерью? Передо мной? Как же ты целился мимо, когда клялся, что мечтаешь снести мне башку? Врет он, мама. У него вчера не хватило смелости заткнуть эту вздорную женщину, вот и выместил всю свою злобу на мне.

Абати в таких случаях рассвирепел бы, но тяжелое чувство вины перед моей матерью на этот раз приглушило его гнев.

Мать не одобрила моей шутки:

– Не смей так разговаривать со старшим!

Абати успокоил ее:

– Не ругай его, Элиса. Он прав. И Хола тоже. Она сказала то, о чем думают все. Я знаю, что задержался среди вас… Я уже не помню, когда похоронил последнего своего сверстника. Давно ушли в праведный мир их сыновья. Начали умирать их внуки. А я все еще среди вас. Мне стыдно, стыдно, стыдно, что живу до сих пор… Чтобы не мешать вам жить, я удалился от вас на эту гору. Знаешь, иногда мне кажется, что Бог за какое-то одно маленькое доброе дело оставляет меня в этом мире, потому что там меня ожидает пламя Ада. Но я готов к нему, если это предписано, лишь бы избавиться от этого стыда. Вчера я починил с этими ребятами мост, но вместо доброго слова пришлось выслушать проклятье женщины, ради которой мы и старались.

– Если бы не было плохих людей, мы не знали бы цену добра, Абати, – попыталась успокоить его мать.

Абати ее не слышал. Молча глядел себе под ноги. Долго. Очень долго.

Наконец он повернулся ко мне.

– Ты можешь идти?

– Нет, – соврал я, не желая оставлять старика одного.

– Если тебе не трудно, оставь его у себя, – солгала и мать.

Потом мама ушла.

Мы остались одни… Я присел на топчан.

– Абати...

– Что?

– Мы много говорили сегодня о смерти. Расскажи, как умер Закри.

– Может быть, мы зайдем в дом?

– Почему ты всегда избегаешь моей просьбы?

– Зачем тебе это?

– Хочу понять, где – правда, а где – навет.

– И что люди говорят?

– Что сам застрелился. Одни рассказывают, что как-то сидел, горделиво подбоченившись, перед девушкой на вечеринке и в самый неподходящий момент плюхнулся ей под ноги с табуреткой, которой кто-то перед вечеринкой умышленно подрезал ножки. В комнате все засмеялись – и громче всех эта девушка... Не выдержав позора, он прибежал домой и выстрелил себе в рот.

Абати промолчал в ответ.

– Почему ты молчишь?

Абати прервал свое молчание:

– Хотел бы я видеть человека, кто посмел бы вот так шутить с Закри. Что еще ты слышал от людей про него?

– Ну, говорят еще, что он не вынес отказа девушки на вечеринке. Она должна была выбрать одного из двух и выбрала не Закри.

– Хотел бы я видеть девушку, которая разговаривала бы на вечеринке и с Закри, и другим.

– Тогда почему люди придумывают такие истории?

– Люди разные. Есть среди них и такие, кому свойственно насмехаться над мертвым, который был лучше их и которого они боялись при жизни. Тем самым они пытаются стереть в своей памяти страх и зависть.

– Значит, все было по-другому?

Абати снова ушел в свои мысли. Я начал понимать, что история смерти Закри остается для него ноющей раной.

– Где могила Закри?

– Там же, где и Тайми Бибулата.

– Разве ты знаешь, где похоронен Тайми Бибулат?

– Знаю.

– А почему ты это скрываешь от людей?

– Потому что боюсь их. Могилы къонахой должны быть безвестны.

– Почему?

– Тебе же известно, что сделали с трупом наиба Талхига после его смерти?

– Нет. Откуда нам, молодым, знать, если вы, старики, нам не рассказываете?

– Когда его похоронили на сельском кладбище, кто-то ночью выкопал его труп и прислонил к двери его дома.

– Зачем это сделали, Абати?

– Чтобы был повод не говорить о его подвигах. Ведь как может быть? Начнут где-то разговор о къонахе. Упомянут и Талхига. Так обязательно окажется такой, который с иронией и усмешкой заметит: «Вы о том Талхиге, труп которого вернулся домой?» Уж такой мы народ. Легче верим наветам и клевете, чем правде.

– Почему?

– Правда – вещь очень скучная… Вот, смотри, если шепотом кто-то в кругу людей скажет, что видели меня вчера у моста с закатанными штанами – уверяю тебя, все наши сельчане вытаращат глаза и будут ждать продолжения рассказа. Если с усмешкой добавят, что ты еще и свои штаны промочил, будет смеяться все село… И никому не интересно, что мы с тобой чинили для них же этот мост.

– Тогда зачем делать добро неблагодарным людям?

– Не мерь добро умом людей. Через мост, который мы починили, пройдут не только праведные люди, но и те, кого ждет адское пламя. Возьму на себя грех, но многие, кого я знаю, заслуживают его и без допросов ангелов в могиле. Если ждать от последних благодарности, ты никогда не починишь мост, не уберешь с дороги камень, не очистишь родник. Положи все на суд Бога. Все, что ты делаешь. Пусть Он судит тебя по твоим делам и поступкам. Приучи себя к этому. И тогда легче тебе будет идти по жизни…

– Абати, а труп Талхига, наверное, его кровники выкопали?

– Я что-то не слышал, чтобы он кого-то убил не в бою или обесчестил чью-то семью. Прожил жизнь достойно, не оставляя людям повода злословить за спиной.

– Тогда кто?

– Не знаю, кто именно. Но это мог быть только тот, кто жил рядом с ним.

– Тогда понятно, почему похоронили тайно Бибулата. А как умер Эла Закри? – вернулся я к своему вопросу.

Абати снова сделал вид, что не расслышал меня:

– Пойду, подкину сена бычку.

Абати направился в хлев.

Солнце ушло за хребет, уступая небо звездам. В долину Ясси спустилась тишина.

– Холодно стало. Зайдем в дом. Время ужина, а ты даже не обедал, – предложил Абати, вернувшись из хлева. Я не стал возражать.

Комната Абати был наполнена теплом и запахами вареного сушеного мяса и душицы. Старик зажег фонарь и подвесил на крючок прямо над столом. Потом сунул в пасть печи дрова, взял медную трубочку и раздул угольки не догоревшего до конца пенька. Через несколько мгновений в печи заметались змейки пламени. Убедившись, что огонь прихватил поленья, Абати стал накрывать на стол. Ужин был отменный. За долгие годы одиночества Абати научился колдовать над кастрюлей и сковородкой. Добавку просить у него было бесполезно.

 

– Желудок юноши должен быть всегда полупустым, – сказал мне он однажды, когда я протянул ему алюминиевую чашку за второй порцией. – Сытый желудок тянет человека к лени.

Никакие уговоры и мои клятвенные заверения, что я больше никогда не поднимусь к нему, не помогу подобрать даже соломинку во дворе, не смогли тогда разжалобить его каменное в тот момент сердце. Дав мне выговорить до конца мои угрозы, перешедшие под конец в стенания, торжественно заявил:

– Таков закон моего стола для молодых!

Но в этот вечер Абати сделал для меня исключение. Подождав, пока я не вылижу тарелку, молча забрал ее с моих рук.

– Я сам помрю, – сказал я Абати.

Абати молча стал наливать суп.

– А как Закон твоего стола?

– Для раненных в битве у меня другой закон, – наконец заговорил он. – Ешь и не издевайся. Все равно у тебя не получится испортить мне настроение. Но учти, «мемпис падишаха» на тебя распространяется, пока не заживет твоя рана.

Я с удовольствием налег на вторую чашку супа, не забыв спросить старика, что такое этот «мемпис»?

– Свобода, – ответил старик.

Абати был прав. После сытного кушанья даже молодого тянет полежать.

– Я приберу попозже, Абати, что-то мое тело отяжелело.

– Ты ложись, а с посудой я сам управлюсь, – ответил Абати. – А потом расскажу, как умер Закри.

Пока я укладывался удобнее под одеяло, старик быстро управился с посудой, собрал со стола в ладонь крошки хлеба и вынес их на улицу. Абати это делал всегда.

– Рядом с нами живет разная живность. Нужно делиться и с ними. Это будет не меньший садака, чем накормить человека, – повторял он каждый раз, объясняя мне свою добрую привычку.

Вернувшись в комнату, Абати приглушил свет фонаря и сел у печи.

– Мы положим обрубок пенька, и он будет тлеть для нас до самого утра, – сказал он в надежде, что я засну. Я давно понял, что Абати избегает разговора о смерти своего друга.

– Зря ты надеешься, что я засну. Пока не расскажешь, не отстану тебя.

Абати тяжело вздохнул:

– Только уговор, все останется при тебе. Такие истории тлеют веками у чеченцев. Мало ли что может случиться из-за сплетен и злых языков.

– Хорошо, что ты меня предупредил.

– Я помню эти дни, когда в его село пришел конный отряд «большаков» с красными знаменами. Собрали людей во дворе мечети. Развесили на заборе красную материю с письменами на русском языке. Перед собравшимися сначала выступил имам мечети. Призвал прислушаться к гостям из города, как велит обычай гостеприимства. После его короткой речи выступил красный командир.

– Чеченцы! Вы покрыли себя великой славой в боях против деникинских банд и белоказаков. Мы никогда не забудем ваш вклад в победу революции. Мы знаем, сколько горя и бед принесла вам прежняя власть. Теперь вы свободный народ. Не будет больше царя, не будет больше помещиков и князей. С сегодняшнего дня у вас начинается новая жизнь.

Собравшиеся разбились на два лагеря. Одним гости понравились. Я их понимаю. Есть люди, которым надоедает вечное однообразие нищеты. Они надеются, что однажды кто-то придет и изменит их жизнь. Другие, а их было мало, молчали. Они привыкли жить своим трудом и надеяться только на свои мозолистые руки.

Закри, как всегда, стоял в стороне. Кто-то из толпы крикнул:

– Ва Эла Закри, слышал, что сказали приезжие? Твое время кончилось. Не будет больше ни царей, ни князей.

В толпе захихикали. Закри, как всегда в таких случаях, оставался спокоен.

– Дай нам совет, Эла Закри, как быть? – раздался из толпы все тот же голос.

– Раз вы стали свободными по воле человека, которого мы видим впервые, мои советы будут лишними здесь, – возразил Закри все с тем же спокойствием.

Голос из толпы не унимался.

– А ты все-таки посоветуй, как быть нам.

Закри внимательно обвел холодным взглядом односельчан и, подождав, когда стихнут последние голоса, чуть повысив голос, крикнул в омертвевшую толпу:

– Нет у меня совета для голодранцев, которыми играет ветер.

Зря он это сказал. Очень зря. Бывают времена, когда нужно слиться с толпой, чтобы выжить. Ведь знал же он, что нет опасней врага, чем ближний, способный на коварство и подлость.

Этой же ночью в селе глубокой ночью раздался выстрел. Всего один выстрел. А утром люди услышали крик Белиты, соседки Закри. Она несколько раз окликнула его, чтобы позвать позавтракать. Закри не откликался. Тогда она поднялась на порог и увидела пятна крови. Дверь была полуоткрытой. Почувствовав недоброе, Белита зашла в дом и увидела лежащим в луже крови Закри.

– Белита, помоги мне подняться, – попросил он соседку. – Не имею я права умирать, как подстреленная собака.

Белита помогла ему присесть на табуретку и побежала звать людей на помощь. Когда прибежали люди, они увидели Закри, сидевшего на табуретке так, как он всегда сидел на вечеринках. Закинув ногу на ногу, слегка прислонившись к стене. Если бы не кровь, которая запеклась большим красным пятном на белой рубахе, можно было подумать, что он задумался о чем-то, глядя в окно… Вот так и умер Закри, прозванный князьями Дагестана и Ногайской степи «Эла Закри».

Абати замолк.

– Я слышал, что его отказались хоронить в селе, потому что он самоубийца.

– Он был правша, а его рана была на левом боку.

– А кто же тогда убил его?

– Не знаю. Убийца выстрелил из-за угла, когда Закри вышел на порог дома. Кто-то его позвал поздней ночью из дома.

– Расскажи до конца, Абати. Я догадался, кто он. Неужели новая власть его не арестовала и не судила?

– У него не было родственников, кто искал бы убийцу, а новой власти до него не было дела. А тот, о котором ты подумал, вскоре получил от новой власти коня, кожаную куртку и маузер.

– Неужели не нашлось никого, кто отомстил?

– У него не было родственников, – повторил Абати поникшим голосом.

– Совсем никого?

Абати неожиданно уставился на меня.

– Была одна, – ответил он, и в глазах его сверкнула молния. – Но об этом потом…

А на следующее утро в долину Ясси пришла весна…

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.